В избе, где нет без мужика достатка,

на самой крайней улице села

она живет —

последняя солдатка,

степенна, крепкотела и бела.

Ни матери, ни мужа, ни ребенка —

кругом одна уже который год,

и лишь порой нетрезвый мужичонка

на огонек привычно забредет.

— Кто там? — на стук откликнется охотно,

а у самой забьется вдруг в груди.

— Я так, Марина, вижу, светят окна,

на разговор… Чтоб душу отвести. —

Поставит чай, поправит наспех платье,

отсядет в тень от строгого огня,

податливой улыбкою

и статью

ночного посетителя дразня.

К такой носить не водку, а подарки

и душу открывать свою в тоске.

А он глядит, как нежно дышат ямки

на правом и на левом локотке,

разглядывает молча, без заминки,

как дышит всею грудью тяжело,

как медленно стекает по ложбинке

от шеи — вниз

спокойное тепло…

Раскаяньем и горечью объята,

она привыкла думать напрямик:

«Ну вот пришел, а в чем я виновата?

Что из того,

что он не мой мужик!»

Она прижмется головой украдкой

к его груди, доверчива, нежна,

на этот миг — не прежняя солдатка,

а как у всех —

невеста иль жена…

Кто все поймет, а кто ее осудит…

А утром все не так уже, все — врозь.

Уйдет

и попрощаться с ней забудет

с похмельной головой

случайный гость…

Она идет, душою всей святая,

и слышит:

— Поглядите, какова! —

Она идет спокойно,

как святая,

разлучница,

солдатская вдова.

Идет она,

стеснительна по-русски,

и думает отчаянно про то,

чтоб около локтей на старой блузке

протертых дыр не увидал никто.