— Я нахожу ее удивительно гармоничной и Нарочно устроила к рабочим, зная, что, где она, — там будет порядок. Так и вышло. С тех пор, как она служит, у меня эта сторона обеспечена тишиной и исполнительностью. Она умна, спокойна и беспредельно предана мне. Только дочь ее старшая (9 л.) с дурной наследственностью (от отца). Она мучит мать, — на нее что-то находит. Дуня терпит.
Это с нею случилась история с зонтиком. 9-летняя девочка захотела зонтика, пристала к матери, стала говорить занозистые слова, и мать купила — «варшавский» (жидовский) за 3 руб. Утром я услышал сильный крик, — и не верю, что голос Евг. Ив-ы. А ее. Раздраженный и гневный. Не решаюсь спросить («хозяйские дела»), но к обеду разъяснилось. Она бранила Дуню за этот зонтик и уже в обиде все говорила: «Нужно купить у нее этот зонтик, отдать ей 3 р. Что́ за разврат девчонке в 10 л. покупать зонтик. С зонтиком на селе — она в 15 лет потребует шляпку и сделается в 20 лет городской проституткой. Вот как лезут жиды к нам со своими зонтиками, ботинками на высоких каблуках, румянами и белилами. Весь здесь разврат и от их Резины с десятью миквами».
Это сумочка. Но и вообще (еще Ангелина) она вся забота и глядит не наглядится на своих «молдаван».
(вечером за ужином, 24 июня 1913 г. Сахарна)
* * *
...жулики-то эти, старички-то, что держат на содержании балетных танцовщиц, и другие («сии старцы»), что потеют под ватными одеялами в онанизме, — «законодательно» решили и установили, что наши дочери не могут вступать в замужество до 16 лет, тогда как Достоевский (везде) и Лермонтов («Сказка для детей» и «Это случилось в последние годы могучего Рима») указали и настаивали, — да и всеобщий наш глаз знает, что наибольшая ангельская красота наступает у девушки около 12 лет (в нашем климате) и держится года два, но не долее, пропадая куда-то к концу 15-го года, когда девушке и предлагается, т.е. предложили «сии старцы» и «государственные балетоманы», выходить замуж... Т. е., конечно, сперва кому-то понравиться, а потом уж и выйти... Но они не «нравятся», как и сами не влюбчивы, начиная вновь нравиться и влюбляясь сами вторичной и менее чистой любовью годов около 26 (теперешняя большая часть замужеств). Вообще годы любви и цветения:
121/2 — 13-14
24 — 25 —26
38 — 40 (возраст Кибелы, миф Кибелы)
52 — 54 (последняя возможная любовь)
как для мужского пола:
15 — 16
30 — 32 (теперь общественный возраст женитьбы)
45 — 47
60 — 62 (белый снег Мазепы).
В первый из этих возрастов без исключения всякая девушка невыносимо красива (о «невыносимости» много говорит Достоевский), и к ней тянутся неудержимо и сильно, безрассудно и, наконец, дерзко (большинство изнасилований падает на этот возраст); и в старое время, решительно во всей Европе приблизительно до 1820 года, девушки и вступали в замужество, причем вступали в него всею массою, ибо красота и притягательность этого возраста, незадолго, за 1/2 года до первых менструаций, — всеобща. В 16 лет решительно никто никому не нравится, а «2-й сорт любви», в 22—23—24 года наступающий, уже более холоден, спокоен и пропускает в себя расчет и «соображения». Как всякое дерево всего красивее в весну первого цветения, и всякое животное, теленок, жеребенок в этот год «невыносимо» же (Достоевский) миловиден, и его ласкают и обнимают (видал) дети, ласкают и кормят из рук взрослые, и ни единому, даже злому, не придет на мысль такого ударить, огорчить, оскорбить: так точно девушки в возрасте первой любви. Ибо тут невинность, а не искусство (наступающее неодолимо «кокетство») убирает красотою лицо и фигуру, взор и щеки, волосы и наступающую округлость форм. Но законодатели-«балетоманы» и — «сии старцы», одни все позабывшие за старостью и другие толком не видавшие женщины, не видавшие ее иначе, чем когда она подходит к дряхлой «ручке», — они отняли у нас, родителей, у всего света отняли возможность непременно и беструдно выдать дочь в брак, выдать «как по маслу», — превратив вообще весь брак в Европе (французское «вырождение») в «немазаную скрипучую телегу», которая еле шевелится и вообще всем противна. К 16-ти годам девушка тускнеет, всякая, ибо «Бог не при́зрел ее в ее час», и она становится не только хуже лицом и фигурою, но и становится раздражена, получает дурной характер, ибо уже внутренно грешна и не невинна от грешных воображений. И мужчины в таинственных инстинктах верно обходят это полуиспорченное деревцо, ибо жених ищет всегда полной естественной невинности, это его «канон», «canon nuptiarum»71 .
Ну, что́ с такими ослятинами (старцы) делать. Мы в их власти.
О, девушки и мужчины: топчите копытами, раздирайте рогами это проклятое скопческое отродье. Гоните его за забор. Скорее гоните из сада своего: смотрите, это резчик-скопец подкрадывается к вам с кривым ножом, чтобы отрезать то́, что́ ему самому подлецу не нужно.
(на корректурной форме «Писем Страхова». 25 июня 1913 г.)
* * *
Социализм пошел в кабак...
Впрочем, все явления теперь пошли «в кабак»...
Вот это и волнует, и борешься. А не против самого социализма. Он груб, механичен. Но не таково разве теперь и духовенство? Он бесчеловечен...
Все явления идут к гибели. Что́ за эпоха? [Вырождаются революции, как и монархии.] И неужели это конец истории?
(28 июля 1913 г)
* * *
Горнфельдишке никак не хочется, чтобы утвердилось, что Гоголь не был реалистом (полемика против «Испепеленного» Брюсова). Как жиденок, он боится от себя сказать, что русская жизнь есть паскудство, и он прячется в лесу гоголевского творчества, с криком: «Не ищите лес! Он утверждает нас в идеях, что русские — паскудники и все русское есть паскудство».
Меrci. Но это есть вообще трафарет «еврейского восхищения перед великой русской литературой». Они не вспомнят Карамзина, им не нужен Жуковский и Батюшков. Но «русские реалисты», но «русские нигилисты» для них священнее Торы.
Тут то́ особенного и хорошего, что «обвелось красным карандашом» реалистическо-нигилистическое направление русской литературы. До прихода еврея это казалось или еще могло казаться зовом к лучшему. С приходом его всем стало видимо, что это «разло́м» России, клич — «на сло́м Россию».
И — приход еврейского царства, еврейского банкира, с литературой «Муйжейля», «Тана», Шелома Аша и Юшкевича...
(на конверте полученного от Цв-ва письма)
* * *
Обряд церковный весь свят.
Но управление церковное давно уже не свято. И «постановления» высшей церковной власти нисколько не равнозначны догматам и оспоримы как все человеческое и обыкновенное: ибо составляются и произносятся в обыкновенном человеческом порядке.
Между тем все силятся приравнять «постановления Синодального управления», в основе коего часто лежит доклад Скворцова или личный пыл Антония Храповицкого, к чему-то непререкаемому, священному. Тут есть путаница и неясность, — таковая же, как если бы кто требовал, чтобы распоряжение Совета министров приравнивалось священным главам «Русской Правды».
Но отчего, отчего наши канонисты, наши духовные журналы, наши богословы не разрабатывают, не освещают, не обрабатывают стальным напильником эти надвигающиеся туманы и неясности церковной жизни.
«Мы вообще ни о чем позднее XI века не говорим». О, археологи...
* * *
Постыдно жить на содержании у своего имущества, не работая. Имущество — орудие «развернуться», «приложить силы», «показать талант».
(Евг. Ивановна)
Да и опасно: «прогонят в шею» в конце концов. Нужно быть вторым супругом своего богатства, а не обирающим это богатство любовником.
(Розанов)
...бабушке было уже 76 лет; она хворала, лечилась — но ка́к и что — скрывала. Это лето она все делала клумбы цветов, планировала, копалась и спешила. Раз и говорит мне:
— Посмотри, Женя, как все хорошо.
Я смотрела. Она молчала. И прибавила, нагнувшись ко мне:
— Все хорошо, Женя... Все, все... Если бы не смерть.
Кроме этих слов, она никогда ни разу не сказала о болезни.
В эту же зиму она умерла. У нее был рак.
(из рассказов Евг. Ив., Сахарна)
* * *
— Если я в темной комнате наткнусь на косяк, я говорю: «Pardon». Это привычка и воспитание. И неодолимо.
«Да, — подумал я, — а демократ, наткнувшись, немедленно дает в рыло». Эту Евг. Ив-ну замусоренный демократишко называл «кулаком» и «эксплоататоршей» за то́, что она отказалась исполнить его совет — «пускать всех есть ягоды» в своих виноградниках.
* * *
Прокатилось колесо, пропылило, потом свалилось в канаву.
Эта канава моя могила.
Так я умру.
(в мыслях о своей смерти)
* * *
— Не любят писатели России.
— Ну, что́ же: зато́ любят святые.
Щедрин не любил.
Тоже и Гоголь с Мережковским.
Но вот любил Дедушка Саровский.
И пойдем с Дедушкой. А от Мережковского с Бонч-Бруэвичем уйдем. Из греха родилась наша литература. И в грехе умирает.
От сатир Кантемира до «Рассказа о семи повешенных».
— Во всей России только мы хороши, писатели.
Ну, оставайтесь с «хорошим», господа. А мы терпеливо подождем, пока вас закопают.
* * *
Был вечер, христианство... И солнышко склонялось все ниже и ниже. И срезалось за горизонт.
Остановить ли космические сутки? Чего мы ждем, о чем плачем? Солнышка не видно. После вечера — ночь. Естественная ночь. Чего же мы плачем, что так холодно, что не видно ничего.
Натягивай плотнее плащ на плечи, крепче надвигай шляпу. Сиди. И ничего не жди.
(«наша культура»)
* * *
«Наш Женя»
...«Он любил молодую луну, лес, коров, людей... Безумно крестьян любил, — и всю жизнь, вот до 62-го года (возраста), возится около них, помогает, вызволяет из бед, из обид, притеснения и обмана; советом, властью, образованием и умом, деньгами понемножку. Сам небогатый дворянин и помещик. Солнце любил...»
Рассказчик рассмеялся:
«И любил девушек деревенских, не одну, а всех. Он не имел романов в обществе, хотя принадлежал к лучшему губернскому обществу. Но его романы с крестьянками, я думаю, исчисляются тысячами».
Я спросил:
— Ну ведь это только нравилось ему?
«О, нет! Нет! С полным окончанием и реально. Жена хотела с ним развестись. Она застала его «на месте» с горничной и говорит: «Тебе уже 50 лет, у тебя дочь замужем, дети не станут тебя уважать». Дядя — почтенный общественный деятель — упрекал его: «Женя, Женя! Когда же ты прекратишь это и угомонишься». Он закрыл лицо руками и говорит: «Ей Богу, дяденька, больше не буду!» — «Когда я услышал, — рассказывал дядя, — этот извиняющийся, как мальчика, голос — я едва удержался; так мне хотелось прыснуть от смеха».
«Я не знаю, — продолжал рассказчик, — какая у него психология, должно быть, магометанская, что́ ли. Но ни у меня и ни у кого из родни и из знавших его не хватало силы, слов и самого уменья осудить его. Слово осуждения, готовое, по шаблону, было на языке: но своих осуждающих мыслей не рождалось в душе. Это как-то гармонировало «со всем» в нем, а «все» было необыкновенно хорошо, и я не знаю жизни более общественнопрекрасной и полезной. С 30 лет она была вся отдана народу, и отдана не формально, не по «службе» и «долгу», но оттого, что он художественно любил и любит народ; любит каждую форму его быта, его шкуру, его тело и чувствует до глубины его душу. И посмотрите, ему 62 года, а он прекрасен».
(выслушанный рассказ, — когда мамочка, строгая на этот счет, сказала: «Какой приятный барин; никогда его не забуду») (он за 40 верст приехал; и когда отдыхал от поездки, то попросил только подушку в кресло, — и, положив голову, — слушал разговор) (такого же я знал доктора в Москве)
* * *
Еврейская религия и (если позволено сказать) еврейская церковь, которая со Христа осталась непреобразованною и есть просто, таким образом, ветхозаветная церковь, только лишившаяся Храма и с ним потерявшая возможность осуществлять жертвоприношения, — она: вечно чистит, моет, рассматривает «как в увеличительное стекло» родники деторождения, удаляет оттуда сор, грязь, «лишнее», все к детородию не относящееся — волосы и проч., — предохраняет их от поцарапания и повреждения (смысл стрижки ногтей до самого тела в вечер пятницы и перед венчанием, — что́ указывает на бывающие у евреев прикосновения в субботу) и пр., и пр., и т. д., и т. д.
Не забудем, что в Храме стоял небольшой металлический сосуд с водою, имевший сбоку краны, и что в стенки его были вделаны «стекла из женских зеркал» (Олесницкий: «Ветхозаветный храм»). Олесницкий не обратил внимания на высоту над полом кранов. Если бы он обратил на это внимание, он заметил бы, что в Храме совершались омовения частей человеческого тела молящихся (может быть) и священников (наверное), аналогические «намазу» Востока (мусульмане).
Вот смысл их «миквы» и множества обрядов. Они вечно «моются» и как будто пялятся или выпячиваются перед кем-то невидимым, с мыслью: «Посмотри, я чист». И у них это так же обыкновенно и привычно, как у православного невольная «на ходу» мысль: «Зайду, поставлю свечку Угоднику».
Такова знаменитая «чистка всей посуды» перед праздниками, — религиозная чистка, ритуальная чистка. «Руки еврея, мысль еврея, сердце еврея должны быть направлены к тому, чтобы чиститься и чиститься, скоблить (грязь) и скоблить, мыть и мыть...
Это — метод; «extemporalia»72 , долженствующие всю «грамматику» затвердить в памяти. «Памятуй! Памятуй! Чисти! Чисти!»