В новых добродетелях все и дело. Старые добродетели прошли. Они были с белыми крылами, в голубых хитонах, шейка открыта, как у наших сахарных детей лет до 8-ми. Пришел квартальный и заметил:
— Простудитесь. Наденьте лучше пальто. Да с форменными пуговицами. Не лето, холодно, сыро. Ведь мы в Петербурге, а не — в Занте.
Все оглянулись. Действительно зима. И стали грустно придвигать камешек к камешку и проводить тропки, тротуары, выводить стены и вообще
строить нашу цивилизацию.
Она вполне по Гоголю. Отвратительна, как его мир. Нельзя скрыть, что она пахнет дьяволом, мертвецом и подлостью. Но
что делать???!! Господа, что же нам делать!!
(12 июня 1913 г.)
Что же мы, русские, сделали с принятым от греков Православием? Вот уж поистине нельзя сказать, что оно нас оплодотворило (рост дальше, рост шире).
Как сухое чрево, мы носили сухой плод.
(14 июня 1913 г., Сахарна)
* * *
Добрый человек посадил женщину и кота в мешок и, завязывая, сказал:
Благословляю вашу любовь.
Когда кот царапал женщину и женщина била кота, завязавший говорил:
Приучайтесь жить вместе. В том культура и история, чтобы вырабатывать привычки корректного поведения.
(история христианского брака; 16 июня 1913 г.)
* * *
Всякий имеет «своего Иегову» и даже произносит (не зная) Имя его, т. е. те звуки, как «‘Ιαω», «‘Ιοαλ», — на которые он не может не приблизиться...
(на театральной афише)
* * *
Есть религии лиц, и есть религии народов.
Последние содержат то «общее», κοινον69 , — что берет каждый в нужде, берет в скорби, берет в радости, благодаря, пугаясь... Это «культ», молитвы, «службы церковные».
Это вообще «церковь»...
Религии лиц и не «против» этого, и «не совпадают» с этим...
(там же тогда же)
* * *
У каждого собственно своя религия. Она с ним рождается и с ним умирает. Совпадает или нет с «церковью» как с «κοινον». Мож. быть, не нужно об этом распространяться. «Износились сапоги, которые были только по мне».
(там же тогда же)
* * *
«Он скорее художник, чем проповедник, и скорее балерина, чем священник».
(о Гр. Сп. Петрове — Евг. Ив-на)
* * *
«У Левитана все красиво...
...Но где же русское безобразие?
И я поняла, что он не русский и живопись его не русская».
(Евг. Ивановна, — бурно, — подойдя внезапно к моему письменному столу)
Да. И Левитан, и Гершензон оба суть евреи, и только евреи. Индивидуально — евреи, сильные евреи. И трактовали русских и русское, как восхищенные иностранцы, как я «Италию» и всякие «Пиренеи».
Из жидов «настоящий русский» только ограниченный и нелепый Венгеров. Вот этот — вологодские «лапти». Ненавижу (брюхо), но за это люблю его.
* * *
«Говорю я Ш-ду: «У вас был погром?» Он всегда мычит только. И чуть помолчал, а затем сказал неожиданно: «Был. И — точно теплый дождь прошел».
(Евг. Ив.)
Так что евреи должны знать, что от них скрываются настоящие чувства образованным обществом. Они не представляют себе, что хотя оно и не высказывается громко, не печатается, но его чувства в отношении евреев не только печальны, но и трагичны.
(я)
* * *
В Казани на голоде
Входит баба:
Я задумала сходить к Казанской Царице Небесной. Так займи ты мне где-нибудь рубль.
Что значит «займи»?!! Конечно, это была застенчивая форма попросить у меня рубль. Я дала, — конечно, без мысли получить обратно. Я эту бабу в первый раз видела и, кормя голодных в разных пунктах, конечно, была здесь именно случайно.
Прошло время. Приканчиваю работу в этой деревне и собираюсь уезжать. Вдруг входит эта же баба и сует мне рубль:
«Накося! Я у тебя брала в долг».
Что ее нудило кроме благородства и своего слова в душе? А рубль, в голодный год, крестьянке — дорогой рубль.
(из рассказов Евг. Ив-ы)
«Я несчастна. Я так несчастна, что несчастнее меня на свете никого нет. Я его люблю, — почему, не знаю. Но он взял образ Николая Чудотворна из нашей спальни и бросил им в собаку, а Божию Матерь называл п (потаскушкой)».
Передав эти слова молодой погибшей женщины, которую она знала с детства, Евг. Ив-на добавила:
«А думали: брак будет хорош до невиданности. Я знала ее с рождения; покойный брат мой был ею восхищен; жених же окончил низшую сельскохозяйственную школу.
Всего на третий день брака, увидя смазливую еврейку на перевозе, он сказал с живостью молодой жене: «Какая хорошенькая! Но говорю тебе — она будет моей». Каково было любящей жене выслушать. Так он изменял ей на ходу, нисколько не скрывая. Она прожила год в замужестве и умерла».
Помолчав:
«Чем же отразилась в его жизни и личности пройденная им сельскохозяйственная школа?»
(рассказ Евг. Ив-ны)
* * *
— Я предпочла бы жить среди каторжников, чем среди их (о еврейских банкирах).
(Евг. Ив.)
— Он может только мычать (о Р-ге): но у него 11 миллионов, и В-е рекомендовал его в члены правления N-го банка, где он заседает и мычит. Но В-е никогда не нужно было ума у зависимых людей, а только миллионы.
(Евг. Ив.)
* * *
— Мы надежда России. Мы ее будущее. Дайте денег.
— Бог подаст.
(пришел к Евг. Ив. поп и говорит: «Я пришел просить за жидовочку: дайте ей 300 руб. на окончание курсов в Москве». Она ответила: «Я предпочитаю дать на грамоту крестьянским детям здесь, в Сахарне». После отказа он говорил везде: «Я теперь каждый день молюсь о смерти Евгении Ивановны». И это — открыто, громко)
* * *
«Мягкую белую руку — Вы знаете эти польские руки, холеные, — он положил на грудь, говоря:
— Вот я ранен тут!
И все рассказывал, как он завтракал у Марьи Павловны... Около него бегал жиденок, — и, когда дело доходило до расписки, он выходил в другую комнату, а жиденок говорил:
Вы знаете, у него (полковника) дети, — ну, что же делать: ему надо...
У этого еврея дочь на курсах; и он говорил:
— Вы знаете, моя дочь такая образованная, и вы ни за что не скажете, что она еврейка...»
(полковник интендантства, закупивший у Евг. Ив-ны рожь; «расписки» должны были писаться выше, чем сколько Евг. Ив-на получила. Разница шла полковнику и еврею. Евг. Ив-на с тех пор перестала сеять рожь, которая в Бессарабии неупотребительна, покупается только интендантством)
* * *
Мне не надо Патти, я имею граммофон.
И мне не надо литературы, потому что я имею телефон.
(новая культура)
* * *
...достало духу судить Пушкина...
Судить в самый момент смерти (как он должен был представляться писавшему), умирающего. И что «не следовало сердиться», и что «дано было слово Императору».
Совсем виновен легкомысленный лицеист перед автором «Оправдания добра».
Мне думается, тут даже не сердце: но как мало в этом ума.
«Долженствующий долженствовать всю жизнь поэт и камер-юнкер Пушкин не долженствовал 18 ноября 1836 года и посему принял смерть. Он зарядил пистолет долженствующим долженствовать долгом, поднял курок Гуго Гроция и Пуффендорфа и прострелил грудь ревнивому мужу. Нб сие не случай, но Провидение, Пуффендорф и моя лекция».
Merçi. Поняли. Слава Богу.
(23 июня 1913 г.; рассматривая у мал. Вари книгу Пушкина)
* * *
Когда Белинский написал Гоголю ругательное письмо, — с руганью на церковь, на православие, на все христианство, — и с отрицанием, чтобы «русский народ был православно-христианским»; равно когда Толстой ругался над православною обеднею (заграничное издание «Воскресения»), на которой русский народ молится, — то ни один из писателишек не назвал этого «цинизмом», «гадостью», «мерзостью» и post hoc70 М-кий не назвал, чтобы это «напоминало публичный дом». Тут «правда» писателишек сказывается, и сказывается, кто они и куда ведут, да и куда ведут их корифеи: едва я сказал, что «этот Толстой прожил пошлую жизнь», что назвавший Россию «страною мертвых душ» был в психологической тайне души мертвенным идиотом, что Герцен был хвастунишка и Щедрин «наелся русской крови», как поднялся вопль: «Он хулиган в литературе», «его надо (в который раз) исключить», «вот оно подлое общество, которое продолжает читать Розанова» и являет собою не общество живых людей, а публичный дом» (Мер-ский).
Что же больше?
Россия или Щедрин?
И что́ священнее:
Христианство или Белинский?
И что вам, писателишки, нужнее и дороже:
«Свои журналы» или то, на чем держится вся человеческая культура?
Ага, выловил, подстерег «сокровенное» души литературы: «после нас трава не расти».
И удар по спине таких господ исторически своевременен.
(23 июня 1913 г.)
Сами, конечно, они не покаются... Но общество оглянется: «Наших бьют, а мы им молились».
Писателишки ведут:
— К разрушению России.
— К разрушению церкви (не к исправлению недостатков, коих больше, чем песка в пустыне, о нет: а к ее небытию).
— К разрушению вообще идеализма, идеалов.
* * *
«Нужно функции выводить из формы! Нужно функции выводить из формы!.. Если ты видишь, что тебе известная и миру известная функция не вполне исчерпывает и покрывает форму, то знай, что остается еще другая функция, не открывшаяся никому, но что она существует. И если ты набредешь мыслью на что-нибудь, отвечающее вполне этой форме, знай, что ты или отгадал, или близок к отгадке большой тайны мира».
(из наставлений нимфы Эгерии Сервию Туллию. 23 июня 1913 г. Сахарна)
* * *
...с дочкой, и дочка довольно красивая. Лет сорок (а кажется 50) — «матушке». Дочке лет 20—22. У дочки какие-то особенные серьги, со вкусом, и по бокам головы спускаются какие-то египетские повязки, широкие, с бахромой и с чем-то блестящим. Костюма «шантаклэр» (связаны ноги), который есть высшая «мода» у поповен в Кишиневе, на этой еще нет. «Матушка» мала ростом, толста, молчалива и держит руки на животе. Румынка. Два дня гостили. Уехали. Евг. Ивановна и говорит:
— Ужасно устала с ними. Матушка ничего не говорит. Раз среди долгого молчания спросила только: «У вас индюшки несутся?» — и, узнав, что «да», опять замолчала.
— Только о вас все выспросила: сколько вы, В. В., получаете в год (денег) и много ли за Варв. Дим. (жена) взяли (приданого). И на что ей? В первый раз видит и никогда еще не увидит.
К дочери сватался учитель гимназии. Отказала. Хочет и надеется «взять выше». Может, за члена суда или адвоката. Если наденет «шанта-клэр» — может за адвоката.
И всё руки на животике. Сидит и еле когда встанет. Хозяйство в порядке (дома).
«Утробушка»... Около «утробы» ничего еще почти не заметно. Голова, душа — не заметно. Даже рук и ног как-то незаметно, и кажется, что в тележке на маленьких чуть-чуть колесиках помещен один живот, который изредка и немного перекатывается, — из угла в угол комнаты, в столовую, гостиную и на кухню (дома) и совсем редко в курятник и к индюшкам.
И судят такие «утробушки» живых и мертвых. И строго судят. «Девушка с ребенком» внушает им ужас, а битая и ушедшая от мужа и сошедшаяся с другим женщина — проклятой.
И поворачиваются такие «как на колесиках» утробушки на восток и на запад, на юг и на север, и из них исходят «речения», которым должно внимать государство и сам Государь не может пойти «против», если утробушки в «сонме»... Из них одна почему-то интересуется «Виклифом» в Англии, другая (Аль.) трясется от злости при слове «интеллигенция», — третья, никогда не застегивающая панталон и не запахивающая рясы (смешен был с места за небрежность костюма), профессорствует о «педагогике» и «нравственном воздействии на душу». А в глубине души только «несутся ли у вас индейки?».
И вот приходят на ум многие исторические параллели, многие бытовые вопросы, — и между ними сравнение с дворянством, против которого «утробушки» как-то донельзя и везде ожесточены. Тысячу раз повторенную читал я жалобу, что «в былые веки» атеистическое дворянство даже подвергало «в своих поместьях» их «телесному наказанию».
У них «своих поместьев нет».
И вот я сравнил (близкая ассоциация) этих двух «утробушек» с деятельностью и всем образом Евг. Ив. (помещица здесь), — которая до такой степени полна какой-то «осязательной», «дотрагивающейся» любви к окрестному населению, — точно она все его родила или точно они все «происходят в одной линии» с нею, ее далекие «как-то» родственники... Эти два крестьянские сына, садовник и учитель школы, которые босые приходят и садятся с ней за обед (моя Варька тоже сейчас же сняла чулки и башмаки у них и даже так танцовала с крестьянами в грязи перед окном, — «национальный танец» в громадный круг). И почти влюбленность в старика пастуха (Юстин Левчук), который и говорить-то не умеет, и не ходит, а «прыгает» (по привычке за разбегающимся скотом в горах), и не зашивает, а склеивает масляною краскою прорехи на рубахе и панталонах, — у маляра)...
И вся она — вечное внимание к народу, и за биографию полна благородных памяток... И вся великая мудрость управления (нуждается иногда в 100 руб., а все имущество, с наследством от брата, доходит до миллиона рублей), ее готовность к борьбе («более всего люблю борьбу и трудность положения»), ее забота и труд с раннего утра, где не играет «свое я» никакой роли, кроме любви к среде деятельности. Вся она — «гармония во взлете», и в 55 лет у ней вечное «утро» на почти не перестающем улыбаться лице. Как она сказала отставному солдату, с шинелью, вчера: «Иди, иди туда́ — наверх (в контору, что́ ли), мне рабочие нужны; будешь и осень работать, и зиму, весь год». Он попросил, подойдя к окну: «Нет ли работы, остаться здесь, на лето». В лице ее было именно утро; веселость; «все сможем», «все сделаем», «все удастся». Попа здешнего (Сахарна) она не пускает к себе и не пустила в школу (страшно обижает женщин, не дает причастия «блудницам»). Мне Дуня (кухарка с мелодичным голосом) рассказывала: «Дура я была и ничего не понимала. Как я вышла замуж, муж меня сейчас начал бить, а свекровь кричала ему (мужу): «Тяни ее за волосы! Тяни ее за волосы!» (садисты оба, по объяснению Евг. Ив-ы). Он и отца своего старика бил, и я в таком страхе была, что он отца бьет, такой грех, и когда это видано, чтобы отца сын бил. Свекровь же говорила мне: «Он может тебя в куски разрубить и в кадке посолить, так как ты ему венчанная». И поверила я по глупости. А как и муж, начавши бить, закричал: «Я могу тебя на куски разрубить», то я как без памяти кинулась из избы с испугу и, вбежав к соседям, спряталась под кровать. Муж пришел и кричит: «Избу зажгу, если жену мою не выгоните вон». А они — думая убить хочет — не дали. Так я скрывалась долго, вернулась к матери, у матери жила с девчонкой (дочка, теперь лет 9), а вот 6 лет уже живу у барыни. Когда в первый раз, уйдя от мужа, я хотела причаститься, то батюшка сказал мне: «Пусть деточка твоя причастится, а ты отойди». Я думала — только повременить, пока дети причащаются, и отошла. Когда кончили дети, я опять подошла (к чаше). Он как закричит на всем народе: «Пошла прочь! Пока к мужу не вернешься, не дам тебе причастия». Так у меня в глазах темно сделалось, и три дня я плакала, потому что он при народе сказал. А я жила у матери, и честно жила, мужу не изменяла». Ее-то и всех таких, отвергнутых попом (женщин 6 в селе Сахарна), пристроила и сберегла около себя Евг. Ив-на. Об этой Дуне Евг. Ив. сказала мне: «Пойдите в столовую (рабочих) и там посмотрите комнату моей Дуни». Это недалеко от дома (барского). Я пошел. Тут их бесконечная «мамалыга» (любимый кукурузный хлеб). А вот и ее комната: белая как ладонка, с синими разводами по стенам (народный рисунок), портретами Царя и Царицы, каких-то монахов, каких-то «еще» и с образом или несколькими образами в углу. Когда вернулся, Евг. Ив. сказала: «Видели мою Дуню?» Я кивнул. Она сказала: