И что он «самый честный человек в России», — даже единственно честный в этой вообще подлой стране; а в литературе, конечно, «теперь первенствующий публицист». «Рассказы его замечательны, даже разительны». «Ничего подобного». Русский совершенно счастлив. Масло с него так и течет. Короленко совершенно счастлив, смазываемый Горнфельдом, и дал этому еврею положить «народническо-социалистический русский журнал» в карман сперва просто социализма, потом просто оппозиции и, наконец, совсем просто в карман Горнфельда и его 33 еврейских безгласных переводчиков и переводчиц. «Нам же надо что-нибудь кушать. И Короленке хорошо, и евреи сыты, и в полиции, я думаю, довольны, что «все-таки эта неприятная традиция Некрасова, Салтыкова и Михайловского куда-то пропала».
* * *
Смотри на дело свое как на молитву.
На главное дело...
(но ведь все дела главные).
9 июня 1913 г.
* * *
Да вовсе и не социалисты против меня (дружба Ст.. очень доброе письмо Г. Л., — тоже М. Г.), а накладные бороды в социализме.
Конечно, с социализмом я не имею ничего общего (жидовская тварь) (и на 3/4 позитивизм), но
Я думаю — его нет. А только и остались бакенбарды крашеные и парички.
И от берега крутого
Оттолкнул его веслом.
И мертвец наш поплыл
снова За могилой и крестом.
(10 июня 1913 г.)
* * *
10 июня 1913 г.
Нужно различать стихию веры от догматов веры... Догматы я, пожалуй, ... «adieu»66 , но во мне сохраняется и никогда не умрет, как ни на минуту не исчезала, стихия православия. Стихия нашей веры, стихия нашей церкви, храмов и богомольцев. Это, пожалуй, очень много разгадывает, и, между прочим, для меня самого, чего я понимал и что́ мне казалось странным. Что, почти всю жизнь положив на борьбу с церковью, я, вместо того чтобы просто «забыть» и оставить (как вся литература), на самом деле только об этом и пишу; а главное — о всех иных-mo предметах (искусство, науки) пишу «под углом православия», и мои opera omnia67 можно озаглавить «Универзус как он кажется православному», — что́ «православный в нем отвергает и что́ очень любит». М. б., если так, я значительное явление. Но оставим «я». Митр. Антоний (передавали): «А P-в совсем наш» (т.е. попович; его первое впечатление). В редакции меня Д. звал «дьячком». Мы с ним поминутно ругались и разговор начинали уже прямо бранным словом. Любили друг друга. Он мне раза 3 присылал зайцев (русаков) с охоты.
(на уведомлении от Нелькена о дивиденде: 150 р. с 10 акц. «Кавказ и Меркурий»)‘
Отчего так сердятся на «Оп. л.»?
Еще больше, чем на «Уед.».
Не понимаю.
Не понимаю своего литературного position68 .
(10 июня 1913 г. статьи Яблоновского, еще что-то и Мережковского)
* * *
Мы, русские, нечистоплотны. Какая нечистоплотность говорить не с нашими о наших делах. Будет ли говорить еврей о цадиках с русскими или — если взять хоть партии — будет ли говорить социал-демократ о положении и о распрях в своей партии с членом Союза русского народа.
Но мы во всем свиньи. Входит к русской семье в гости еврей. И, ласково смотря на хозяина и хозяйку (всегда так), заводит разговор о последних газетных сообщениях насчет наших министров, с обычной присказкой, что «кто-то где-то украл». Видя ласкового гостя, хозяин тоже думает, что «украл», и разговор очень скоро переходит на тему, что «русские вообще воруют». Благородная нация врожденно непорочных людей при этом остается в стороне, и скоро тон водворяется тот, что русские всех вообще обокрали в России, а что нерусские в России вообще ужасно томятся и когда-то придется вздохнуть. Хозяин и хозяйка и взрослые гимназисты, дети хозяев, вздыхают, что в России вообще тяжело жить, причем хотя не упоминается, но уже тон стоит такой, что русские всех задавили и особенно мучительно среди них евреям, полякам и финляндцам. Гимназистик угрюмо смотрит в стакан чаю, милая хозяйка имеет извиняющийся вид. «Я все-таки не притесняла, — это другие, темные русские, а я кончила курс гимназии», — говорят ее опущенные глаза. Еврей подает вид, что он и не думал упрекать собственно ее или ее мужа, не говоря уже об этом превосходном гимназисте, юноше идеальных порывов, который читает Бокля и беллетристику Шолома Аша, а приватным образом посещает «фракцию», руководимую сомнительным гостем милых хозяев (гимназист благодарно взглядывает на еврея)...
Так еще поговорив и сыграв на пианино «из Мендельсона», еврей уходит, провожаемый до лестницы, и добродушные хозяева светят ему свечкой на лестницу и дают спичек, чтобы он и там зажег, внизу, и вообще не оступился. И еврей не оступается.
Но русские ужасно оступились этот вечер. Не замечая, они предали отечество свое и посмеялись над отцами своими, в гробах. Если б они брали «душевную ванну», если б у них язык был немножко «на привязи», они при первом слове еврея «о русских делах» сказали бы деликатно и твердо:
— Извините, о русских делах я буду говорить со своими. И о министрах. Но если вы мне что-нибудь скажете интересного о цадиках и об яичной торговле или о еврейских банках, напр, о том, как Рафалович и Кеслинг скупили сахарные заводы в Киеве, чтобы перепродать их англичанам, — я готов слушать, интересоваться и говорить.
(вспоминая свое былое)
Вы обходитесь в своей микве без нас? в своем бет-qunt (суд)? Не приглашаете нашу полицию и наших юристов и прокуроров на совещания своей в каждом городе общины (кагал). Почему же это мы, русские, обязаны вас приглашать в обсуждения своего управления, своих университетских и студенческих дел, припускать вас «защищать» в наши суды (адвокаты-евреи)?
Позвольте нам автономизироваться от вас, как вы автономизированы и автономизировались от нас? Куда вы лезете? Все навязываетесь? В часовщики, аптекаря, в доктора, в суд и литературу?
Да, конечно, это естественно — не допускать евреям самый вход в наш суд, школы и врачебное мастерство.
Иначе как обвиненному или как нуждающемуся во врачебной помощи. В школы — совершенно нет. Пусть учатся в своих хедерах. Сколько угодно и чему угодно. Заводят там «своего Дарвина» и хоть десять Спиноз. Не нужно вовсе вмешиваться в «жаргонную литературу» и ихние «хедеры», не нужно самого наблюдения за этим, никакого надзора и цензуры за печатью и школами. Пожалуйста, — пишите там что́ угодно и учите чему угодно, только не с нашими детьми и вообще — не с нами.
( 12 июня 1913 г., на обложке попавшегося конверта)
1916 г. Но это вечное и содержится в еврее как именно в еврее, с миквами, хедерами и в своих костюмах. Едва еврей становится «русский евр.», «франц. евр.», поучился в гимназии, поучился в университете и вообще «потерял свое», как он становится «микробом разложения» для всего окружающего.
У евреев есть своя завершенность в нации, в духе, в истории. В Брянске я видал в банях много евреев (по четвергам, парятся ужасно) — и все они суть «что-то свое». В таком виде они хороши, признаны, нужны миру. Я думаю — нужны. Нельзя забыть, что их Библия, конечно, согрела мир, — этот ужасный, похолодевший греко-римский мир, и особенно римский. Библия — теплая ванна для старика, для умирающего. Вообще Библия, их национальная Библия — вечна.
* * *
12 июня 1913
Вся литература поражена, что я считаю деньги. «И так цинично, на глазах у всех».
Но ведь я не студент, получающий стипендию, за которого «считает» казначей. И не сутенер-журналист, за которого считает «супруга-тетинька» (рассказ об одном красивом и рослом беллетристе-народнике, которого долго содержала почтенная зубной врач, но вынуждена была прогнать, так как он «баловался с кухарочками», по вкусу Никиты из «Власти тьмы». Тоже и этот философ, проживающий у акушерки).
12 июня 1913
Кроме всего другого прочего евреям присущ своеобразный гипноз в делах и отношениях, основывающийся на великой их «убежденности в себе».
* * *
Портрет Репина — Короленко (в «Н. Вр.»).
Это — еврей.
То, что у живого Короленко не кидалось в глаза, изумительный гений художника вывел к свету.
Он наклонен. Слушает. Вглядывается. Нет, не это; есть что-то неуловимое, почему, взглянув, мы говорим, что, конечно, из тысяч хохлов и миллиона русских мы не видали никогда «Короленко», и из 10-100 евреев пожилого возраста, солидных и либеральных, конечно, 1 непременно «Короленко».
Он говорит, что отец у него был русский чиновник, а мать «полька». Конечно, он недоговорил или недоузнал, что она — польская еврейка.
Сын же — в мать. И К. просто — еврей.
«Честный еврей передового направления». Так вот откуда «кристально чистая душа» (пресса) и странная связь с Горнфельдом.
* * *
Хочешь книжку?
Скучное лицо.
Может, физическими опытами займешься?
Скучное лицо.
Ну, тогда возьми стипендию.
Давайте.
(все наши русские; молодежь) (12 июня 1913 г.) (на конверте уведомления от Нелькена)
* * *
Нимфа Эгерия сказала мне:
Передай Сервию Туллию следующее:
Хлебная торговля не так в России организована. Надо бы передать ее старообрядцам за древнее благочестие, и за то́, что все делают помолясь и с крестом, и в память Бугрова и Блинова, родельцев нижегородских. Пусть будет «печатью» их крест с перекладинками и верхушкою, и пусть вывоз хлебов из России начинается после молитвы по всем приволжским, окским, камским, вятским и кубанским, и черноморским, и балтийским, и азовским пристаням, с водосвятием и всяким благочестием. И чтобы корабли и вагоны без старообрядческой печати с хлебом не перепускались через границу и из гаваней морских не выпускались.
(12 июня, в вт.) (на конверте уведомления от Нелькена)
«Павший Розанов впал в позорное падение», написал статью об эмигрантах.
«И никак из этого трафарета не выскочит».
«Опозорившийся опозоренный Позоров» опять пишет против евреев.
Напротив, «кристально чистый Короленко написал против кровавого навета».
И где она, тихая, милая русская литература, — времен Тургенева, Грановского, Кольцова и споров Погодина и Белинского.
(читая «Одесские новости»)
Все какие-то «Огни», «Прометеи», «Молот», книгоиздательство «Просвещения» (берлинского еврея Цетлина).
Французский каблучок из Варшавы в 11/2 вершка, шляпка «Шантаклэр» и проститутка Ривка Ивановская из Шклова.
* * *
Все-таки с «Уед.» и «Оп. лист.» поумнела Русь (насколько прочитала). Все-таки кой-что ей прибавилось в голову. Кой-какие мысли, каких раньше не было. Это немного, но «все-таки»...
(перечитав о «стиле Растрелли» и Пушк., Толст, и Гог. в «Оп. лист.» 12 июня 1913)
Тяни-тяни к умному. Не к мелочно-умному, а к серьезно-умному. «Ум все-таки не мешает».
* * *
«Пройду» я, «пройдет» Меньшиков, а квартальный на углу Литейного и Невского все будет стоять.
И сменятся царствования, — а он все будет стоять.
«Он все будет стоять».
И говорить: «объезжай вправо», чтобы извошики не перепутались и не было больше, — в этом месте толкотни не было, — «дяди Митяя и Миняя», которые не могли разъехаться, въехав друг другу в сани оглоблями. Если бы тут въехали — была бы беда.
И беда эта устранена, это теорема царствований и нас, двух писателей.
Что́ же это такое? Это и есть цивилизация. Цивилизация состоит из прикладывания камешка к камешку в каждом месте, где случилось больно, где кто-то упал и проч., и проч.; где потерло, надавило, случилась обида, несправедливость и проч. Камешек прилег к камешку, и образовалась тропка, потом постройка пошла вверх и вывелась стена, потом — переходы; этажи. Все строилось, и вышел дом.
Цивилизация есть дом, в котором мы живем. Все. Всякий. Добрые и злые. Глупые и мудрые. Писатели и цари.
Дом этот строится так же долго, как потом может разрушиться. Скорее «царь пройдет», чем «квартальный уйдет»; и легче переменится «система философии», чем «порядок на Невском».
«Порядок на Невском» бесконечно тверд, и его меняют только века, век. Он тверже «направления политики», и хотя Победоносцев, Горемыкин, Витте страшно шумели, но они все «прошли», а «порядок на Невском» не шелохнулся. Между тем я завишу именно от «порядка на Невском», а не от Победоносцева. Что́ же это значит?
Да что «перемены» страшно трудны и в сущности даже никому не подсильны. Даже министры и наконец цари тащат только соломинку. Квартального на Невском не сменит никакой министр и даже не захочет отменить царь: неудобно будет. Почему? Сейчас тут что-нибудь свалится и оглобли запутаются. Место это выверено, что без квартального неудобно, не скептическое, не «быть или не быть». Это — быть. Посему и написано: быть посему. С такой же твердостью не пишется в других местах, ибо не выверено, ибо еще «быть или не быть». Где «или» — ничего нельзя решить и нельзя поставить городового.
Вот, юноши мои, маленькое размышление о цивилизации, какого вы не услышите от ваших профессоров в университетах. Они еще дики и сосут лапу и не понимают, что квартальный необходим. Весь Гоголь приходил для того, чтобы позвать квартального, и для этого рассказал о «Дяде Митяе и Миняе» и много других грустных историй. Квартальный, конечно, меланхолия, п. ч. отрицает «сад», и «гимназистов», и «юношей и дев». Он отрицает утопию и мечту... Гоголь оттого и писал грустные истории и сам был грустен, что догадался, что из грязи никакой не вытащит нас «Архангел Гавриил», нарисованный Мурильо, а что для этого надо позвать ГОРОДОВОГО. Ему это было ужасно, но он «проснулся от третьей действительности» — стал проповедовать квартального Муразова, Костанжогла и т. п. новые добродетели.