То кожаный панцирь и меч костяной самурая,

То чашка саксонская в мелких фиалках у края,

То пыльный псалтырь, пропитавшийся тьмою часовен, —

И вот к антиквару дряхлеющий входит Бетховен.

Чем жить старику? Наделила судьба глухотою,

И бешеный рот ослабел над беззубой десною,

И весь позвоночник ломотой бессонной изглодан, —

Быть может, хоть перстень французу проезжему продан?

Он входит, он видит: в углу, в кисее паутины

Пылятся его же (опять они здесь) клавесины.

Давно не играл! На прилавок отброшена шляпа,

И в желтые клавиши падает львиная лапа.

Глаза в потолок, опустившийся плоскостью темной,

Глаза в синеву, где кидается ветер огромный,

И, точно от молний, мохнатые брови нахмуря,

Глядит он, а в сердце летит и безумствует буря.

Но ящик сырой отзывается шторму икотой,

Семь клавиш удару ответствуют мертвой немотой,

И ржавые струны в провалы, в пустоты молчанья,

Ослабнув, бросают хромое свое дребезжанье.

Хозяин к ушам прижимает испуганно руки,

Учтивостью жертвуя, лишь бы не резали звуки;

Мальчишка от хохота рот до ушей разевает, —

Бетховен не видит, Бетховен не слышит — играет!