I А Пим?.

Решение капитана Лена Гая уже на следующее утро покинуть остров Тсалал и поворачивать на север, не добившись главной цели экспедиции, его отказ от розысков моряков с английской шхуны в других частях антарктического океана, – все это поразило меня, как гром с ясного неба.

Неужели «Халбрейн» бросит на произвол судьбы шестерых человек, которые, если верить дневнику Паттерсона, еще несколько месяцев назад находилсь где-то поблизости? Неужели экипах шхуны не выполнит до конца свой долг, как того требует человечность? Неужели он не сделает невозможное, чтобы открыть континент или остров, до которого могли добраться люди с «Джейн», покинув остров Тсалал, ставший непригодным для обитания после землетрясения?..

А ведь был всего лишь конец декабря, канун Рождества, самое начало теплого времени года. Впереди оставалось еще два летних месяца, когда можно спокойно путешествовать в этой части Антарктики. Мы успеем вернуться к Полярному кругу еще до начала ненастной погоды!.. Однако «Халбрейн» готовилась взять курс на север уже сейчас!..

Да, таковы были доводы в пользу продолжения экспедиции. Однако я вынужден признать, что существовали и противоположные доводы, которые тоже приходилось считать разумными.

Прежде всего до самого последнего дня экспедиция «Халбрейн» не имела ничего общего с авантюрой. Следуя маршрутом, указанным Артуром Пимом, она направлялась в определенную точку – к острову Тсалал. Как подтверждали записи несчастного Паттерсона, именно на этом острове, координаты которого не вызывали у нас сомнений, наш капитан должен был найти Уилльяма Гая и пятерых моряков, вырвавшихся живыми из западни у деревни Клок-Клок. Однако мы не нашли их на острове Тсалал – и не только их, но и даже единственного туземца, которому удалось бы пережить непонятную катастрофу, разразившуюся неведомо когда. Удалось ли им спастись еще до этой катастрофы, случившейся уже после ухода Паттерсона, то есть менее семи-восьми месяцев назад?

Так или иначе, все вопросы сводились к несложной дилемме: либо все люди с «Джейн» погибли, и тогда «Халбрейн» надо не мешкая ложиться на обратный курс, либо они выжили, и тогда нам нельзя прекращать поиски.

Что же нам следовало предпринять, если считать верным второе предположение? Существовал единственный ответ: обшарить один за другим все островки, протянувшиеся, как сказано, в западном направлении, которые могло пощадить землетрясение. Но разве не могли беглецы с острова Тсалал добраться до какой-то другой части Антарктиды? Разве не было иных архипелагов в том свободном ото льда море, которое пересек челн Артура Пима и метиса, прежде чем добрался… докуда?

Впрочем, если их челн пересек восемьдесят четвертую параллель, то к какой еще суше их могло прибить, если дальше на океанских просторах не было ни островов, ни тем более континентов?.. Кроме того, как я уже напоминал, конец рассказа изобилует странностями, несуразностями, несусветицей, порожденными галлюцинациями, посещающими больной мозг. О, как полезен оказался бы сейчас Дирк Петерс! Как жаль, что капитану Лену Гаю не удалось разыскать его в Иллинойсе и взять в экспедицию «Халбрейн»!..

Но вернемся к нашим вопросам. Если бы было решено продолжить путешествие, то в какую точку этих загадочных областей следовало бы направиться нашей шхуне? Разве ей не пришлось бы носиться по океану наугад?

Существовала еще одна трудность: разве согласился бы экипаж «Халбрейн» на подобный риск, выйдя в плавание, в котором его ожидала бы сплошная неизвестность, и забираясь все дальше к полюсу, где можно натолкнуться на непреодолимый припай, который не даст шхуне пробиться назад, к морям, окружающим американский или африканский континент?..

Ведь уже через несколько недель должна была наступить антарктическая зима, а с ней – ненастье и нечеловеческий холод. Даже это море, пока свободное ото льда, целиком замерзнет, сковав наш корабль. Несомненно, одна мысль о семи-восьми месяцах плена среди льдов, без всякой надежды добраться до какой-либо суши, заставит содрогнуться даже самых бесстрашных. Разве имеют командиры право рисковать жизнями своих людей ради ничтожной надежды отыскать нескольких человек с «Джейн», которых не оказалось на острове Тсалал?

Именно об этом тяжко раздумывал капитан Лен Гай со вчерашнего дня; теперь же он, скрепя сердце, утратив последнюю надежду отыскать своего брата и его товарищей, отдает дрожащим от волнения голосом команду:

– Отплываем завтра на заре!

Я понял, что ему понадобилось не меньшее присутствие духа, чтобы решить повернуть назад, чем раньше, когда он решил плыть на юг. Однако теперь, приняв решение, он сумеет унять в душе страшную боль, вызванную провалом экспедиции…

Что же до меня, то должен признаться, что я испытал сильнейшее разочарование и глубокую печаль, поняв, что путешествие кончилось ничем. Увлекшись поисками людей с «Джейн», я бы предпочел продолжить их, пока у нас оставалась возможность бороздить антарктический океан…

Немало мореплавателей, оказавшихся на нашем месте, воспользовались бы случаем, чтобы попытаться решить географическую загадку, каковой является Южный полюс! Ведь «Халбрейн» забралась дальше, чем корабли Уэдделла, поскольку остров Тсалал лежит менее чем в семи градусах от точки, в которой пересекаются все меридианы. Казалось, что ничто не сможет воспрепятствовать нашей шхуне, устремись она к самой южной параллели. Благодаря необыкновенно теплой погоде, ветрам и течениям она вполне могла бы очутиться у самой земной оси, от которой ее отделяли сейчас какие-то четыреста миль. Если на ее пути не окажется суши, то это расстояние можно было бы преодолеть всего за несколько дней! Если же путь нам преградит целый континент, то путешествие заняло бы несколько недель… Однако на самом деле никто из нас не помышлял о Южном полюсе, ибо «Халбрейн» вышла навстречу опасностям, которыми изобилует антарктический океан, вовсе не для того, чтобы предпринять его штурм!

Даже представив себе, что капитан Лен Гай, возжелав продолжить поиски, сумеет добиться согласия Джэма Уэста, боцмана и старых членов экипажа, трудно было даже помыслить, что он найдет понимание у двадцати новичков с Фолклендов, дурное настроение которых постоянно поддерживал гарпунщик Хирн. Нет, капитан Лен Гай никак не мог положиться на этих людей, составлявших большинство экипажа, которых он и так уже заставил забраться в такую даль. Они бы решительно отказались от дальнейшего плавания по Антарктике, и, видимо, именно поэтому, в частности, капитан Лен Гай принял решение поворачивать на север, хотя оно и далось ему с большой душевной болью.

Итак, приходилось признать, что путешествие окончено. Поэтому можно понять наше удивление, когда раздались те самые слова:

– А Пим? Бедный Пим…

Я обернулся. Голос принадлежал Ханту. Неподвижно стоя подле рубки, этот странный человек пожирал глазами горизонт.

Экипажу шхуны был настолько непривычен звук его голоса – возможно, это вообще были первые слова, которые он произнес с той поры, когда впервые ступил на палубу шхуны, – что, влекомые любопытством, люди мигом столпились вокруг него. То обстоятельство, что этот молчун вдруг заговорил, сулило невероятные откровения.

Властный жест Джэма Уэста заставил команду отступить на бак. Рядом с рубкой остались только сам старший помощник, боцман, старшина-парусник Мартин Холт и старшина-конопатчик Харди – последние сочли себя вправе быть свидетелями столь важного события.

– Что ты сказал? – спросил капитан Лен Гай, приблизившись к Ханту.

– Я сказал: а Пим? Бедный Пим…

– Что же ты имеешь в виду, называя человека, чьи негодные советы завлекли моего брата на этот остров, где погибла «Джейн» и большая часть ее экипажа и где мы не нашли ни одного из тех, кто находились здесь еще семь месяцев назад? – Хант хранил молчание, поэтому капитан не смог сдержаться и прикрикнул: – Отвечай же!

Колебание Ханта было вызвано вовсе не тем, что он не знал, как ответить, а, как мы скоро убедимся, тем обстоятельством, что ему было трудно выразить свои мысли. Мысли эти были в то же время донельзя четкими, хотя фразы, в которые они были облачены, выходили рваными, а слова казались почти не связанными одно с другим. Кроме того, ему был свойственен не лишенный образности язык, а также гортанный выговор, присущий индейцам Дальнего Запада.

– Ну, – начал он, – я не мастер рассказывать… Язык не слушается меня… Понимаете… Я говорю о Пиме… о бедном Пиме, да?

– Да-да, – подбодрил его старший помощник. – Что же ты можешь сказать нам об Артуре Пиме?

– То… что его нельзя бросить…

– Нельзя бросить?! – вскричал я.

– Нельзя… ни за что! – отвечал Хант. – Подумайте! Это было бы жестоко… слишком жестоко… Давайте отыщем его…

– Отыскать его? – не поверил своим ушам капитан Лен Гай.

– Поймите… для этого я и поступил на «Халбрейн»… для того, чтобы отыскать бедного Пима..

– Где же он, – изумился я, – если не в могиле на кладбище родного города?

– Нет… Он там, где остался… Он один, совсем один… – отвечал Хант, указывая рукой на юг, – и с тех пор солнце уже одиннадцать раз поднималось над горизонтом!..

Говоря так, Хант, по всей видимости, имел в виду Антарктику. Но что же это все могло значить?

– Разве ты не знаешь, что Артур Пим мертв? – спросил капитан Лен Гай.

– Мертв?! – переспросил Хант, делая выразительный жест. – Нет… Послушайте… я знаю, о чем говорю… Поймите меня… он не мертв!

– Что вы, Хант, – попытался урезонить его я, – вспомните-ка, разве на последней странице приключений Артура Пима Эдгар По не упоминает о его внезапной и трагической кончине?

Правда, американский поэт не уточняет, как оборвалась эта незаурядная жизнь, и мне это всегда казалось весьма подозрительным. Неужели сейчас мне откроется тайна этой смерти? Ведь, если принять слова Ханта на веру, Артур Пим так и не возвратился из заполярных широт…

– Объясни все толком, Хант! – приказал капитан Лен Гай, удивленный не меньше меня. – Подумай хорошенько и расскажи, не торопясь, все, что можешь.

Пока Хант тер рукой лоб, словно силясь собраться с мыслями, я сказал, обращаясь к капитану Лену Гаю:

– В речах этого человека есть нечто странное! Если он не безумец, то…

Заслышав эти слова, боцман покачал головой: он-то не сомневался, что Хант не в своем уме.

Однако Хант, верно истолковав наши колебания, вскричал:

– Нет, не безумец! Там, в прериях… к безумцам относятся с почтением, даже если не верят их словам! А я… Верьте мне! Нет, Пим не умер!

– Эдгар По утверждает обратное, – упорствовал я.

– Да, знаю… Эдгар По из Балтиморы… Но он никогда не видел Артура Пима… Никогда!

– Как же это?! – воскликнул капитан Лен Гай. – Разве они не знали друг друга?

– Нет!

– Разве не Артур Пим собственной персоной поведал Эдгару По о своих приключениях?

– Нет, капитан… Нет… – отвечал Хант. – Этот человек… из Балтиморы… к нему попали только записки Пима, которые он делал с тех пор, как спрятался в трюме «Дельфина»… Он не переставал писать до последнего часа… до последнего, поймите, поймите же меня…

Как видно, Хант ужасно боялся, что мы не поймем его, и без конца повторял свой отчаянный призыв. Впрочем, должен сознаться, что его утверждения казались чем-то совершенно невероятным. Если верить ему, то получалось, что Артур Пим никогда не имел дела с Эдгаром По! Значит, американский поэт ознакомился всего лишь с дневниковыми записями, которые тот вел день за днем на протяжении всего своего фантастического путешествия?..

– Кто же привез ему этот дневник? – спросил капитан Лен Гай, схватив Ханта за руку.

– Спутник Пима… Тот, кто любил бедного Пима, как сына… Метис Дирк Петерс, возвратившийся оттуда в одиночку…

– Метис Дирк Петерс? – ахнул я.

– Да…

– В одиночку?

– Да.

– А Артур Пим остался…

– Там! – выкрикнул Хант оглушительным голосом и посмотрел на юг, туда, куда неизменно устремлялся его огненный взор.

Разве можно было принимать на веру подобные утверждения? Конечно же, нет! Мартин Холт недоверчиво толкнул Харлигерли локтем, и оба моряка посмотрели на Ханта с откровенной жалостью; Джэм Уэст рассматривал его, не выдавая своих чувств. Капитан Лен Гай жестом показал мне, что беднягу нельзя принимать всерьез, ибо его ум давно уже находится в состоянии помутнения.

Однако, пристально всматриваясь в Ханта, я понял, что льющийся из его глаз свет – это свет истины. Вдохновленный этим открытием, я принялся задавать ему точные, продуманные вопросы, на которые он давал только утвердительные ответы, ни разу не противореча себе, как в том сейчас убедится читатель.

– Так значит, – спросил я его, – моряки с «Джейн» сняли Артура Пима и Дирка Петерса с перевернутого «Дельфина», после чего они доплыли на шхуне до строва Тсалал?

– Да.

– Когда капитан Уилльям Гай направлялся в деревню Клок-Клок, Артур Пим, а также метис и один из матросов отстали от остальных?

– Да… Матрос Аллен, который скоро задохнулся, заваленный камнями…

– Затем они наблюдали с вершины холма за нападением дикарей на шхуну и ее гибелью?

– Да…

– Через некоторое время они вдвоем покинули остров в челне, отнятом у туземцев?

– Да!

– И спустя двадцать дней, оказавшись перед завесой паров, оба попали в пучину водопада?

На этот раз Хант не торопился подтверждать мои слова. Напротив, он смешался и забормотал что-то нечленораздельное. Казалось, он пытается отыскать что-то в своей ослабевшей памяти… Наконец, глядя на меня и качая головой, он произнес:

– Нет, не оба. Понимаете… Дирк Петерс никогда не говорил мне…

– Дирк Петерс?! – вмешался капитан Лен Гай. – Ты был знаком с Дирком Петерсом?

– Да.

– Где же?

– В Вандалии… В штате Иллинойс.

– Уж не от него ли ты прослышал об этом путешествии?

– От него…

– Выходит, он возвратился оттуда один, оставив Артура Пима?…

– Один…

– Говорите, говорите же! – не вытерпел я.

Меня переполняло нетерпение. Что я слышу! Хант знал Дирка Петерса и имел благодаря ему представление о событиях, которые, как я полагал, были обречены на вечное забвение! Он знал что-то о развязке того невероятного приключения!..

Хант заговорил снова, так же сбивчиво, однако теперь нам было легче его понимать:

– Да… Там… Завеса паров… Помню, метис рассказывал мне… Понимаете… Оба они, Артур Пим и он, плыли в лодке с острова Тсалал… Потом они столкнулись с льдиной… огромной льдиной… От удара Дирк Петерс свалился в воду… Однако он сумел уцепиться за льдину и взобраться на нее… Понимаете… Он видел, как лодку уносит течением все дальше… совсем далеко!.. Пим пытался подгрести к товарищу, но тщетно… Лодку уносило прочь… Пим… бедный, дорогой Пим… его унесло… Он не вернулся… И он все еще там, там!..

Казалось, даже сам Дирк Петерс не смог бы оплакивать «бедного, дорогого Пима» с таким неподдельным горем!..

Итак, одно нам удалось установить неоспоримо – а сомнений тут впрямь быть не могло: Артур Пим и метис были разлучены в тот самый момент, когда перед ними выросла завеса из паров…

Правда, даже допуская, что Артур Пим продолжил свой путь на юг, трудно было представить себе, как его товарищу Дирку Петерсу удалось возвратиться на север, как он умудрился преодолеть ледяные поля, пересечь Полярный круг и достичь Америки, доставив туда записки Пима, попавшие в конце концов в руки Эдгара По…

Все эти вопросы были немедленно заданы Ханту, и он не оставил без ответа ни одного, ссылаясь на рассказы, неоднократно повторенные метисом. Мы узнали, что в кармане Дирка Петерса, ухватившегося за льдину, находился дневник Артура Пима! Вот почему были спасены эти записи, которыми воспользовался американский романист.

– Поймите меня, – говорил Хант, – я рассказываю вам все так, как услыхал от Дирка Петерса. Уносимый течением, Пим кричал изо всех сил… Потом бедного Пима закрыла завеса паров… Метис же питался сырой рыбой; потом его принесло течением назад к острову Тсалал, на который он и выбрался, полумертвый от голода…

– Он вернулся на остров Тсалал?! – вскричал капитан Лен Гай. – Сколько же прошло времени с тех пор, как он его впервые покинул?

– Три недели. Не больше трех недель – так говорил Дирк Петерс.

– Но тогда он должен был встретиться с выжившими членами экипажа «Джейн»! С моим братом Уилльямом и остальными, спасшимися вместе с ним…

– Нет, – отвечал Хант, – Дирк Петерс всегда считал, что они погибли все до одного – да, все! На острове не было больше ни души…

– Ни души? – удивился я сверх всякой меры.

– Ни одного человека! – уверенно отвечал Хант.

– А как же жители Тсалала?

– Никого, говорю вам, никого! Остров обезлюдел, обезлюдел!..

Это его утверждение полностью противоречило некоторым фактам, в которых мы и не думали сомневаться. Но, в конце концов, разве не могло случиться так, что ко времени возвращения Дирка Петерса на остров Тсалал его жители, обуянные неведомым ужасом, уже переплыли на острова, лежащие к юго-востоку, в то время как оставшиеся в живых моряки с «Джейн» продолжали скрываться среди холмов Клок-Клок? Это объясняло бы, почему метису не довелось с ними воссоединиться и почему им не приходилось опасаться туземцев на протяжении последующих одиннадцати лет жизни на острове. С другой стороны, Паттерсон расстался с ними месяцев семь назад, и если мы не смогли их отыскать, то это означало лишь одно: они наверняка покинули остров Тсалал, жизнь на котором после замлетрясения стала невозможной…

– Так значит, – не унимался капитан Лен Гай, – вернувшись на остров, Дирк Петерс нашел его полностью покинутым людьми?

– Там не было никого, никого… – твердил Хант. – Метис не повстречал там ни одного туземца…

– Что же предпринял этот Дирк Петерс? – поинтересовался боцман.

– Постарайтесь меня понять! – взмолился Хант. – Там была брошенная шлюпка… в бухте… а в ней – сушеное мясо и несколько бочонков пресной воды. Метис сел в эту шлюпку… Дул южный ветер… да, южный, и очень сильный, тот самый, который вместе с течением пригнал льдину к острову Тсалал… Он гнал шлюпку много недель… Потом пошли ледяные поля, но шлюпка проскочила в пролив… Поверьте мне! Я всего-навсего повторяю рассказ, сотни раз слышанный мною из уст Дирка Петерса… Да, в пролив… Потом он пересек Полярный круг…

– А дальше? – спросил я.

– Дальше шлюпку подобрало американское китобойное судно «Санди Хук», возвращавшееся в Америку.

Что ж, если принять рассказ Ханта за чистую монету, – а он вполне мог оказаться правдоподобным, – то мы знали теперь, как закончилась – по крайней мере, для Дирка Петерса – эта страшная драма, разыгравшаяся в Антарктике. Вернувшись в Соединенные Штаты, метис, по всей видимости, познакомился с Эдгаром По, редактировавшим тогда «Южный литературный вестник», который, воспользовавшись записями Артура Пима, подарил свету полную чудес книгу, вовсе не опираясь на вымысел, как казалось до сих пор. Однако книге не хватало развязки…

Что же до воображения, призванного на помощь американским писателем, то оно проявилось разве что в последних главах, где странностей становится непомерно много, – если только самому Пиму не явились напоследок в бреду, среди клубящихся паров, все эти сверхъестественные картины.

Одно было ясно неопровержимо: Эдгар По никогда не был знаком с Артуром Пимом. Именно поэтому, желая заронить в душу читателя сладостную неуверенность, он и заставил своего героя умереть «внезапной и трагической» смертью, ни словом не обмолвившись, впрочем, о ее причине.

И все же, если Артур Пим так и не вернулся назад, были ли у нас основания надеяться, что он прожил еще какое-то время, оставшись без своего верного товарища, более того, что он жив по сию пору, хотя с тех пор, как он остался в одиночестве, прошло целых одиннадцать лет?..

– Да, да! – твердил Хант, и в его голосе звучала вся сила убеждения, которая была свойственна, должно быть, Дирку Петерсу, когда они жили вместе в городке Вандалия, что в штате Иллинойс.

Оставалось только разобраться, в своем ли Хант уме. Теперь я не сомневался, что это он, дойдя до последней степени отчаяния, забрался в мою каюту и прошептал мне на ухо: «А Пим? Бедный Пим…» Так оно и было, никакой это не сон!

Словом, если все, что он наговорил, – чистая правда, если он всего лишь передал нам откровения Дирка Петерса, то надо было еще решить, должны ли мы верить ему, когда он повторял голосом, в котором вместе с настойчивостью слышалась мольба:

– Пим не умер! Пим там! Мы не должны бросить бедного Пима!

Дождавшись, пока я завершу допрос Ханта, капитан Лен Гай, будучи глубоко потрясенным, вышел все-таки из состояния задумчивости и решительно скомандовал:

– Экипаж! Всем на корму!

Собрав вокруг себя всех матросов шхуны, он молвил:

– Слушай меня внимательно, Хант! Я буду спрашивать тебя об очень серьезных вещах!

Хант поднял голову и оглядел комнаду «Халбрейн».

– Итак, Хант, ты утверждаешь, что все то, что ты рассказал только что об Артуре Пиме, – чистая правда?

– Да, – откликнулся Хант, сопровождая ответ решительным жестом.

– Ты знал Дирка Петерса…

– Да.

– Ты прожил несколько лет бок о бок с ним в Иллинойсе?

– Девять лет.

– Он часто рассказывал тебе обо всем этом?

– Да.

– И ты нисколько не сомневаешься, что он рассказывал тебе одну правду?

– Нет.

– Ему никогда не приходило в голову, что на острове Тсалал могло остаться несколько человек с «Джейн»?

– Нет.

– Он считал, что Уилльям Гай и все его спутники погибли при обвале холмов у деревни Клок-Клок?

– Да. Судя по его рассказам, Пим был того же мнения…

– Где ты видел Дирка Петерса в последний раз?

– В Вандалии.

– Давно?

– Два года тому назад.

– Кто из вас первым покинул Вандалию – ты или он?

Мне показалось, что Хант испытывает колебания, не зная, как ответить.

– Мы покинули ее вместе, – отвечал он.

– И куда же направился ты?

– На Фолкленды.

– А он?

– Он… – повторил Хант, и его взгляд остановился на Мартине Холте, старшине-паруснике нашей шхуны, которого он, рискуя собственной жизнью, спас во время бури.

– Ты понимаешь, о чем я тебя спрашиваю? – окликнул его капитан Лен Гай.

– Да.

– Так отвечай! Покинул ли Дирк Петерс Америку, оставив Иллинойс?

– Да.

– Куда же он направился? Говори!

– На Фолкленды!

– И где он сейчас?

– Перед вами!

II Решение принято!

Дирк Петерс!.. Хант и метис Дирк Петерс – одно лицо!.. Преданный спутник Артура Пима, тот, кого так долго и тщетно разыскивал в Соединенных Штатах капитан Лен Гай, тот, чье присутствие среди нас могло стать причиной продолжить путешествие!..

Внимательному читателю, вероятно, хватило чутья, чтобы за много страниц до окончательного разоблачения узнать в Ханте Дирка Петерса и с нетерпением дожидаться, когда же это станет ясно и всем остальным. Что ж, этому не приходится удивляться. Более того, я бы пожал плечами, если бы такая догадка не посетила вас.

Ведь подобный вывод напрашивался сам собой; остается только гадать, как капитан Лен Гай и я, столько раз перечитывавшие книгу Эдгара По, где портрет Дирка Петерса набросан весьма выразительными штрихами, не заподозрили, что человек, завербовавшийся к нам на корабль на Фолклендах, и есть тот самый метис… Готов признать свою недогадливость, однако замечу, что она не была беспричинной.

Да, все в облике Ханта выдавало его индейское происхождение, а ведь и Дирк Петерс был выходцем из племени упшароков, обитающего на Дальнем Западе, так что одно это могло бы навести нас на верный путь. Однако прошу обратить внимание на обстоятельства, при которых Хант представился на Фолклендах капитану Лену Гаю, – обстоятельства, никак не располагавшие нас подвергать сомнению его слова. Хант жил на Фолклендах, в несусветной дали от Иллинойса, среди матросов всех национальностей, дожидавшихся сезона путины, чтобы завербоваться на китобойные суда… Поступив на судно, Хант вел себя со всеми окружающими крайне сдержанно. Сейчас мы впервые услыхали его голос, ранее же ничто не заставляло заподозрить, что этот человек скрывает свое настоящее имя. Кстати, даже заговорив, он назвался Дирком Петерсом только под самый занавес, уступив настойчивости капитана.

Верно, Хант был человеком необыкновенным, какие редко встречаются нам на жизненном пути, поэтому мы могли бы приглядеться к нему и раньше… Да, теперь-то мне понятно, чем объясняется его странное поведение с той поры, как шхуна пересекла Полярный круг, и еще пуще после того, как она вошла в свободные ото льда воды… Стал понятен его взгляд, неизменно обращенный на юг, и его рука, всегда инстинктивно тянувшаяся в том же направлениии… Уже на островке, названном именем Беннета, он вел себя так, словно бывал здесь и раньше: ведь это он подобрал там доску с «Джейн»… Наконец, остров Тсалал… Здесь он уверенно встал впереди, и мы потянулись за ним, как за опытным проводником, по развороченной долине до самой деревни Клок-Клок, до оврага и до того самого холма, в толще которого тянулся когда-то лабиринт, от которого не осталось теперь буквально ничего… Да, все это должно было открыть нам глаза и зародить – по крайней мере, у меня! – подозрение, что Хант как-то связан с приключениями Артура Пима!

Что ж, выходит, не только капитан Лен Гай, но и его пассажир Джорлинг оказались отъявленными слепцами! Мне остается признать нашу слепоту, хотя многие страницы в книге Эдгара По давно должны были сделать нас зрячими.

Теперь не приходилось сомневаться, что Хант был на самом деле Дирком Петерсом. Пусть он и постарел на одиннадцать лет, все равно он оставался именно таким, каким его описывал Артур Пим. Правда, свирепый вид, о котором говорится у последнего, остался в прошлом, однако и тогда это была лишь «кажущаяся свирепость». Внешне этот человаек не переменился: он был таким же низкорослым, мускулистым и сложенным, как Геркулес, а «кисти его рук были такими громадными, что совсем не походили на человеческие руки». Его конечности были странно искривлены, голова же выглядела несообразно огромной. Рот у него «растянулся от уха до уха», а узкие губы «даже частично не прикрывали длинные, торчащие зубы». Да, наш фолклендский новобранец полностью соответствовал этому описанию. Однако на его лице не осталось и тени прежнего выражения, которое Артур Пим назвал «бесовским весельем».

Видимо, возраст, испытания и удары, на которые оказалась так щедра жизнь, жуткие сцены, в которых ему пришлось участвовать в качестве действующего лица, «настолько выходящие за пределы человечского опыта, что человек просто не способен поверить в их реальность», как говаривал Артур Пим, – все это изменило его облик. О, да, острый рубанок испытаний гладко обтесал душу Дирка Петерса! И все-таки перед нами стоял именно он – верный спутник Артура Пима, которому тот был обязан своим спасением, относившийся к своему подопечному, как к сыну, и ни на минуту – именно так! – не утративший надежды отыскать его в бескрайних пустнных просторах Антарктики!

Вот только почему Дирк Петерс скрывался на Фолклендах под именем Ханта, почему предпочел сохранить инкогнито, даже поступив на «Халбрейн», почему не открылся, узнав о намерениях капитана Лена Гая, все усилия которого были направлены на то, чтобы спасти своих соотечественников с «Джейн» и повторившего ее маршрут?

Почему?.. Уж не потому ли, что опасался, не вызовет ли его имя ужас? Разве не он участвовал в страшной бойне на «Дельфине», не он ли нанес смертельный удар матросу Паркеру, не он ли потом утолял его плотью голод, а его кровью – жажду? Он решился назвать нам свое имя лишь тогда, когда у него появилась надежда, что благодаря этому «Халбрейн» отправится на поиски Артура Пима!..

По всей видимости, прожив несколько лет в Иллинойсе, метис уехал на Фолкленды, чтобы дождаться там первой возможности возвратиться в антарктические воды. Нанимаясь на «Халбрейн», он, наверное, питал надежду, что капитан Лен Гай, найдя на острове Тсалал своих соотечественников, уступит его настойчивости и устремится дальше на юг, чтобы отыскать там Артура Пима. Однако разве нашелся бы хоть один человек, кто, будучи в здравом уме, согласился бы с тем, что у этого несчастного могла быть хоть малейшая возможность остаться в живых спустя целых одиннадцать лет? В пользу капитана Уилльяма Гая и его спутников говорило хотя бы богатство растительности и живности на острове Тсалал; кроме того, записи Паттерсона свидетельствовали о том, что они были живы еще совсем недавно. Что же до Артура Пима…

И все же утверждения Дирка Петерса, пусть даже и построенные на песке, не вызывали у меня, вопреки логике, никакого протеста, и когда метис закричал: «Пим не умер… Пим там… Разве можно бросить бедного Пима…», его убежденность взяла меня за живое. Мне пришел в голову Эдгар По, и я представил себе, в каком бы он оказался затруднении, если бы «Халбрейн» доставила на родину того, о чьей «внезапной и трагической кончине» он поспешил оповестить публику…

Определенно, с тех пор, как я решился принять участие в экспедиции «Халбрейн», я перестал быть прежним человеком – практичным и в высшей степени трезвомыслящим. При одной мысли об Артуре Пиме мое сердце начинало биться столь же отчаянно, как билось, должно быть, сердце в могучей груди Дирка Петерса! Я уже был готов к мысли, что уйти от острова Тсалал на север, в Атлантику, значило бы отказаться от гуманной миссии, каковой явилась бы помощь несчастному, покинутому всеми в ледяной пустыне Антарктики!..

В то же время требовать от капитана Лена Гая, чтобы он повел свою шхуну дальше в эти неведомые воды, подвергая экипаж риску, после того, как он уже пережил столько опасностей, и без всякого результата, – значило бы втягивать его в заведомо обреченный на провал разговор. Да и следовало ли мне во все это вмешиваться? Но в то же время меня не покидало ощущение, что Дирк Петерс надеется на мою помощь в защите интересов бедного Пима.

За заявлением метиса последовало долгое молчание. Никому и в голову не пришло оспаривать правдивость его слов. Раз он сказал: «Я – Дирк Петерс», значит, он и впрямь был Дирком Петерсом.

Что касается судьбы Артура Пима – и того обстоятельства, что он так и не вернулся в Америку, и его разлуки с верным товарищем, после которой течение увлекло его в лодке с острова Тсалал дальше к полюсу, – со всем этим можно было согласиться, ибо ничто не заставляло заподозрить, что Дирк Петерс говорит неправду. Однако то, что Артур Пим все еще жив, как это утверждал метис, и что долг требовал, чтобы мы отправились на его поиски, рискуя головами, – это вызывало у всех большие сомнения.

В конце концов, решив прийти на помощь Дирку Петерсу, но опасаясь с самого начала потерпеть поражение, я вернулся к весьма разумным аргументам, в которых фигурировали капитан Уилльям Гай и пятеро его матросов, от пребывания которых на острове Тсалал теперь не осталось и следа.

– Друзья мои, – начал я, – прежде чем принять окончательное решение, полезно будет хладнокровно оценить положение. Разве завершить экспедицию в тот самый момент, когда появился хоть какой-то шанс на ее благополучный исход, не означало бы обречь себя на пожизненные угрызения совести? Подумайте об этом, капитан, и все вы, друзья. Менее семи месяцев назад несчастный Паттерсон оставил ваших соотечественников на острове Тсалал в добром здравии. То, что они прожили здесь все это время, означает, что богатство острова Тсалал смогло обеспечить им жизнь на протяжении одиннадцати лет и что им не приходилось более опасаться дикарей, частично погибших из-за неведомых нам причин, частично, вероятно, перебравшихся на какой-либо из соседних островов… Все это совершенно очевидно, и я не знаю, что можно возразить на подобные доводы…

Мне никто не ответил, поскольку отвечать и вправду было нечего.

– Если мы так и не нашли капитана «Джейн» и его людей, – продолжал я, чувствуя прилив вдохновения, – то это может означать, что уже после ухода Паттерсона им пришлось покинуть остров. По какой причине? Думаю, потому, что землетрясение до такой степени перетряхнуло весь остров, что он стал непригодным для обитания. Но ведь им хватило бы туземного каноэ, чтобы с помощью северного ветра добраться до другого острова или до берега антарктического континента… Не стану долго распространяться, доказывая вам, что все могло произойти именно так. Повторяю, одно известно: если мы не продолжим поиски, от которых зависит спасение ваших соотечественников, то это будет означать, что мы просто опустили руки!

Я обвел глазами свою аудиторию, но она дружно промолчала.

Капитан Лен Гай, почувствовав мою правоту, уронил голову, чтобы скрыть обуревающие его чувства, а это означало, что, упомянув о долге человечности, я указал на единственный выход, который оставался в нашем распоряжении, если у нас в груди продолжало биться сердце.

– Да и о чем, собственно, речь? – снова перешел я в наступление, выдержав небольшую паузу. – О том, чтобы подняться еще на несколько градусов, да и то по спокойному морю, в сезон, обещающий еще два месяца хорошей погоды, когда нам не приходится опасаться скорого наступления зимы, к сражению с которой я и не подумал бы вас побуждать… И мы еще колеблемся, когда на «Халбрейн» имеется все необходимое, когда у нее такой надежный экипаж, когда на корабль еще не проникла никакая болезнь!.. Мы сами пугаем себя воображаемыми опасностями! Неужели у нас не хватит смелости пройти еще дальше туда… туда…

И я указал в южном направлении, повторив безмолвный, но властный жест Дирка Петерса, значивший больше, чем любые слова.

Однако слушатели все так же не сводили с нас глаз, не удостоивая мою речь ответом.

Я не сомневался, что шхуна могла бы, ничем не рискуя, остаться в этих водах еще на восемь-девять недель. Было только 26 декабря, а ведь наши предшественники предпринимали экспедиции и в январе, и в феврале, и даже в марте – и Беллинсгаузен, и Биско, и Кендал, и Уэдделл, – и все они успевали повернуть на север еще до того, как им преграждал путь мороз. Пусть их корабли и не забирались в такие высокие широты, как «Халбрейн», – зато они не могли и мечтать о столь благоприятных условиях плавания, в которых находились мы…

Я перепробовал самые разные аргументы, добиваясь одобрения своих слов, однако никто не спешил брать на себя ответственность. Ответом мне, как и прежде, было гробовое молчание и опущенные долу глаза.

Впрочем, я остерегался произносить имя Артура Пима и выступать в защиту предложения Дирка Петерса, ибо это неминуемо вызвало бы недоуменное пожатие плечами, а то и угрозы в мой адрес… Я спрашивал себя, удалось ли мне заронить в души моих товарищей хотя бы частицу той веры, которая переполняла все мое существо, когда слово взял капитан Лен Гай.

– Дирк Петерс, – произнес он, – подтверждаешь ли ты, что вы с Артуром Пимом, покинув остров Тсалал, наблюдали новые земли к югу от него?

– Да… земли, – отвечал метис. – Остров или континент… Поймите… это там… я думаю… я уверен… там Пим… бедный Пим… ждет, чтобы мы пришли ему на помощь…

– Возможно, что и Уилльям Гай, и все остальные ждут там того же! – вскричал я, стремясь перевести разговор в более безопасное русло. Кроме того, я чувствовал, что эти якобы существующие земли – хоть какая-то цель, тем более, что она легко достижима. «Халбрейн» не придется бороздить океан наугад – нет, она устремится туда, где могут находиться люди, пережившие гибель «Джейн»!

Прежде чем заговорить снова, капитан Лен Гай потратил некоторое время на размышление.

– Верно ли, Дирк Петерс, – снова услыхали мы его голос, – что за восемьдесят четвертой параллелью горизонт закрыт той самой завесой паров, о которой говорится у Артура Пима? Видел ли ты сам… видели ли твои глаза все эти воздушные водопады, и эту бездну, в которой исчезла шлюпка с Артуром Пимом?

Обведя нас всех взглядом, метис покачал своей огромной головой.

– Не знаю, – проговорил он. – О чем вы меня спрашиваете, капитан?.. Завеса паров? Да, возможно… И нечто вроде суши на юге…

Вероятно, Дирк Петерс никогда не читал книгу Эдгара По; не исключено, что он не был обучен грамоте. Передав, кому следовало, дневник Артура Пима, он не поинтересовался, будет ли он опубликован. Забравшись сперва в Иллинойс, а потом на Фолкленды, он не подозревал ни о шуме, который наделало это повествование, ни о фантастической, совершенно немыслимой развязке, какой украсил наш великий поэт его последнюю страничку…

Впрочем, что мешает нам предположить, что Артур Пим, чья приверженность к сверхъестественному нам хорошо известна, просто вообразил, что видел все эти невероятные картины, существовавшие на самом деле только в его склонном к фантазиям мозгу?

Вот когда, впервые с тех пор, как завязался весь этот разговор, прозвучал голос Джэма Уэста. Не знаю, разделял ли лейтенант мое мнение, подействовали ли на него мои аргументы, склонялся ли он к тому, чтобы продолжить путешествие, но он произнес такие слова:

– Капитан! Ваша команда?

Капитан посмотрел на экипаж. Вокруг него столпились все – и «старички», и новенькие, один лишь гарпунщик Хирн держался несколько в стороне, готовый вмешаться, если возникнет такая необходимость.

Капитан Лен Гай устремил вопросительный взгляд на боцмана и его друзей, в беззаветной преданности которых он был твердо уверен. Не могу сказать, узрел ли он на их лицах согласие на продолжение плавания, однако до моего слуха донесся его шепот:

– О, если бы все зависело только от меня! Если бы все до одного поддерживали меня!

Он был прав: поиски нельзя было продолжать, не заручившись поддержкой всей команды.

И тут раздался хриплый голос Хирна:

– Капитан! Вот уже два месяца, как мы покинули Фолкленды… Ведь все мы нанялись на корабль для плавания, конечным пунктом которого должен был стать остров Тсалал!

– Это не так! – воскликнул капитан Лен Гай, приведенный заявлением Хирна в крайнее возбуждение. – Нет, это не так! Я нанял всех вас для участия в плавании, конечную точку которого я имею полное право определить по своей воле!

– Простите, капитан, – не отступал Хирн, – но мы и так находимся там, куда до нас не добирался ни один мореплаватель, куда не заплывал ни один корабль, не считая «Джейн». Поэтому мои товарищи и я считаем, что лучше будет воротиться на Фолкленды, пока не начался сезон ненастья. Оттуда вы вольны вернуться на остров Тсалал и даже подняться к полюсу, если вам этого захочется!

По рядам слушателей пробежал одобрительный шепоток. Не приходилось сомневаться, что гарпунщик выразил мнение большинства, ибо новые члены команды составляли на шхуне большинство. Действовать им наперекор, требовать послушания от людей, не расположенных подчиняться, и в таких условиях плыть в глубину Антрактики было бы безрассудством, хуже того, просто безумием, чреватым неминуемой катастрофой.

Хирну решил возразить Джэм Уэст, в голосе которого прозвучала угроза:

– Кто прозволил тебе говорить?

– Капитан задал нам вопрос, – отвечал Хирн. – У меня было полное право на ответ.

В его голосе было столько дерзости, что лейтенант, которому никогда не изменяло хладнокровие, был готов выйти из себя. Капитану Лену Гаю пришлось остановить его примирительным жестом и сказать:

– Спокойно, Джэм! Ничего не поделаешь, раз среди нас нет согласия… – Повернувшись к боцману, он спросил: – Как по-твоему, Харлигерли?

– Очень просто, капитан, – отвечал боцман. – Я подчинюсь вашему приказу, каким бы он ни был. Наш долг – не бросать Уилльяма Гая и всех остальных, пока остается хоть малейшая надежда спасти их!

Боцман сделал паузу, глядя на Драпа, Роджерса, Грациана, Стерна и Берри, кивающих головами и определенно придерживающихся того же мнения.

– Что же касается Артура Пима… – хотел продолжить боцман.

– Речь идет не об Артуре Пиме, – с необыкновенной живостью оборвал его капитан Лен Гай, – а о моем брате Уилльяме Гае и его спутниках!

Увидев, что Дирк Петерс готов возразить на эти слова, я схватил его за руку, и он, тресясь от ярости, счел за благо промолчать. Сейчас было совсем не время распространяться об Артуре Пиме. Оставалось надеяться, что в будущем путешествие позволит вспомнить и о нем, сейчас же главное было побудить людей дать согласие продолжить путь, пусть неосознанно, даже инстинктивно. Иного выхода не оставалось. Если Дирк Петерс и нуждался в помощи, то я готов был оказать ему ее, но более прямым способом.

Тем временем капитан Лен Гай продолжил опрос экипажа. Ему хотелось знать поименно, на кого он может опереться. Все старые члены экипажа дали согласие на его предложение, пообещали никогда не оспаривать его приказов и следовать за ним так далеко, как это потребуется.

Кое-кто из новеньких последовал примеру этих отважных людей, однако их набралось всего трое – все англичане. Однако мне показалось, что большинство разделяет точку зрения Хирна. Для них плавание «Халбрейн» завершилось на острове Тсалал, поэтому они наотрез отказывались плыть дальше и решительно требовали повернуть на север, чтобы преодолеть ледяные поля до наступления холодов. Этой позиции придерживалось человек двадцать, и не приходилось сомневаться, что с языка Хирна слетело то, что было в голове у каждого из них. Перечить им, тем более принуждать их выполнять команды при развороте шхуны на юг, значило бы подстрекать их к бунту.

Единственным способом добиться перелома в настроении матросов, обработанных Хирном, было вызвать у них алчность, заставить почувствовать, в чем заключается их подлинный интерес. Поэтому я взял слово и заговорил твердым голосом, дабы ни у кого не возникло сомнений в серьезности моего предложения:

– Матросы «Халбрейн», слушайте меня! – провозгласил я. – По примеру многих государств, желающих способствовать открытиям в полярных морях, я предлагаю экипажу шхуны премию! За каждый градус, пройденный к югу от восемьдесят четвертой параллели, я заплачу вам по две тысячи долларов!

Больше семидесяти долларов на душу – здесь было, от чего загореться! Я почувствовал, что нащупал верный тон.

– Я выдам капитану Лену Гаю, который станет, таким образом, вашим доверенным лицом, письменное обязательство, – продолжал я, – Деньги, которые вы заслужите, участвуя в этом плавании, будут выплачены вам после возвращения, независимо от условий, в которых последнее осуществится.

Мне не пришлось долго ждать впечатления, которое произвело на команду мое предложение.

– Ура! – завопил боцман, показывая пример своим товарищам, которые стали дружно вторить ему.

Хирн и не пытался возражать – видно, решил дождаться более удобного случая. Таким образом, согласие было восстановлено, я же был готов пожертвовать и более крупной суммой, лишь бы была достигнута моя цель.

Впрочем, нас отделяло от Южного полюса всего семь градусов, поэтому даже если бы «Халбрейн» добралась до него, мне бы пришлось расстаться всего с четырнадцатью тысячами долларов…

III Исчезнувшие острова

Рано поутру в пятницу, 27 декабря, «Халбрейн» вышла в море, взяв курс на юго-запад.

На борту закипела прежняя жизнь, отмеченная тем же повиновением и слаженностью. Команде не грозили ни опасности, ни сильное утомление. Погода оставалась прекрасной, море – спокойным. Можно было надеяться, что при столь благоприятных условиях бациллы неподчинения не смогут развиться, ибо им не придут на помощь непреодолимые трудности. Впрочем, грубым натурам не свойственно много размышлять. Невежество и корысть плохо сочетаются с богатым воображением. Невежды ограничиваются настоящим, мало заботясь о будущем. Безмятежность их существования может нарушить только какое-то неожиданное событие, способное заставить их взглянуть в лицо реальности. Произойдет ли с нами что-либо подобное?..

Что касается Дирка Петерса, то даже теперь, когда его инкогнито было раскрыто, он нисколько не изменился и остался столь же нелюдимым. Должен сказать, что экипаж не чувствовал к нему ни малейшего отвращения, какого можно было бы опасаться, памятуя о сценах на «Дельфине», хотя поведение Петерса там, учитывая обстоятельства, было вполне простительным. Кроме того, разве можно было забыть, что метис рисковал жизнью ради спасения Мартина Холта?.. Однако он все равно предпочитал держаться в сторонке, ел в одном углу, спал в другом, не желая сокращать расстояние между собой и остальным экипажем. Не было ли у него иной причины для подобного поведения, кроме той, какую мы могли себе представить? Что ж, будущее расставит все по своим местам…

Преобладающие в этих краях северные ветры, донесшие «Джейн» до острова Тсалал и позволившие челну Артура Пима подняться еще на несколько градусов к югу, были попутными и для нас. Пользуясь постоянностью бриза, Джэм Уэст распустил на шхуне все паруса. Форштевень шхуны легко рассекал прозрачные, а вовсе не молочной белизны воды; если что и белело на водной глади – то это след за нашей кормой, тянущийся к горизонту.

После давешней сцены, предшествовашей отплытию, капитан Лен Гай позволил себе несколько часов отдыха. Могу себе представить, какие неотвязные мысли сопровождали его погружение в сон: с одной стороны, продолжение поисков сулило надежду на успех, с другой же на него давил груз страшной ответственности за столь рискованную антарктическую экспедицию.

Выйдя с утра на палубу, он подозвал поближе меня и помощника, расхаживавшего неподалеку взад-вперед.

– Мистер Джорлинг, – обратился он ко мне, – повернуть на север было бы для меня равносильно смерти! Я чувствовал, что не сделал всего, что должен был сделать, ради спасения моих злосчастных соотечественников. Однако я понимал, что большинство экипажа было бы настроено против меня, вздумай я плыть южнее острова Тсалал…

– Верно, капитан, – отвечал я, – на борту пахло неповиновением, которое грозило перерасти в бунт…

– Который мы могли бы подавить в зародыше, – холодно возразил Джэм Уэст, – проломив голову этому Хирну, который только и делает, что возбуждает недовольство.

– Возможно, ты и прав, Джэм, – откликнулся капитан Лен Гай, – только, восстановив справедливость, мы бы не обрели согласия, а оно нужно нам больше всего…

– Это верно, капитан, – согласился помощник. – Лучше, когда удается обойтись без насилия. Но пусть в будущем Хирн поостережется!..

– Его друзья, – заметил капитан Лен Гай, – воодушевлены теперь обещанной премией. Желание не упустить ее сделает их более выносливыми и покладистыми. Щедрость мистера Джорлинга пришла на помощь там, где оказались бессильными все мольбы… Я так благодарен вам!

– Капитан, – отвечал я, – еще на Фолклендах я уведомил вас о своем желании принять участие деньгами в вашем предприятии. Теперь мне представилась возможность поступить сообразно этому желанию, поэтому я поспешил воспользоваться ей и не нуждаюсь в благодарности. Давайте только достигнем цели, спасем вашего брата Уилльяма и пятерых матросов с «Джейн»! Ни о чем большем я не смею и мечтать!

Капитан Лен Гай протянул мне руку, которую я поспешил дружески пожать.

– Мистер Джорлинг, – продолжал он, – вы, должно быть, заметили, что «Халбрейн» не держит курс прямо на юг, хотя земля, увиденная Дирком Петерсом – либо то, что он принял за землю, – находится именно в том направлении…

– Заметил, капитан.

– Не станем забывать, между прочим, – напомнил Джэм Уэст, – что в рассказе Артура Пима ничего не говорится об этой земле, якобы лежащей на юге, поэтому нам остается довольствоваться лишь словами метиса.

– Верно, лейтенант, – отвечал я. – Однако есть ли у нас основания относиться к словам Дирка Петерса с подозрением? Разве его поведение с первой минуты, как он ступил на палубу, не внушает к нему полного доверия?

– Не могу ни в чем его упрекнуть с точки зрения службы, – согласился Джэм Уэст.

– Мы не подвергаем сомнению ни его храбрость, ни честность, – заявил капитан Лен Гай. – Не только его поведение на борту «Халбрейн», но и все его дела – сперва на «Дельфине», потом на «Джейн», – показывают его с самой лучшей стороны.

– Он вполне заслуживает такой оценки! – добавил я.

Сам не знаю, почему, но мне хотелось вступиться за метиса. Возможно, причиной было предчувствие, что ему еще предстояло сыграть в нашей экспедиции важную роль? Ведь он не сомневался, что нам удастся отыскать Артура Пима, – а все связанное с ним вызывало у меня такой интерес, что я сам не переставал себе удивляться…

Однако я не забывал и того, что идеи Дирка Петерса касательно его незабвенного спутника частенько могли казаться граничащими с чистым абсурдом. Капитан Лен Гай как раз это и имел в виду.

– Мы не должны забывать, мистер Джорлинг, – сказал он, – что метис сохранил надежду, что Артур Пим, преодолев антарктический океан, сумел высадиться на какой-то южной суше, где и проживает по сию пору!..

– Прожить одиннадцать лет у самого полюса! – хмыкнул Джэм Уэст.

– Да, я готов признать, что с этим нелегко согласиться, капитан, – отвечал я. – Но, если поразмыслить хорошенько, то так ли невозможно, что Артур Пим мог обнаружить на юге остров под стать Тсалалу, на котором сумели продержаться все это время Уилльям Гай и его спутники?..

– Не могу назвать это невозможным, мистер Джорлинг, но и признать такую вероятность у меня не поворачивается язык!

– Более того, – не унимался я, – раз уж мы выдвигаем всего-навсего гипотезы, то почему бы вашим соотечественникам, покинувшим остров Тсалал, не попасть в русло того же течения и не оказаться вместе с Артуром Пимом там, где, быть может…

Я не стал договаривать до конца, ибо подобное предположение было бы немедленно отвергнуто, да и момент был отнюдь не подходящим, чтобы настаивать на поисках Артура Пима, пока не найдены люди с «Джейн».

Капитан Лен Гай вернулся к теме разговора, который здорово «отклонился от курса», как сказал бы наш боцман, и настала пора исправить ошибку.

– Так я говорил о нашем курсе. Я не иду прямиком на юг, поскольку в мои намерения входит исследовать сперва острова, лежащие неподалеку от Тсалала, – тот архипелаг, что расположен к западу от него…

– Мудрая идея, – заметил я. – Возможно, благодаря посещению этих островов мы укрепимся в мысли, что землетрясение произошло совсем недавно…

– В этом и так не может быть никаких сомнений, – отвечал капитан Лен Гай. – Оно определенно разразилось уже после ухода Паттерсона – ведь старший помощник оставил своих соотечественников на острове Тсалал!

Как известно, у нас имелись серьезные основания, чтобы не подвергать сомнению последнее заключение.

– Разве Артур Пим не упоминает восемь островов? – напомнил Джэм Уэст.

– Именно восемь, – поддержал его я, – во всяком случае, такую цифру Дирк Петерс слышал от дикаря, уплывшего в каноэ вместе с ним и Артуром Пимом. Дикарь этот по имени Ну-Ну настаивал также на том, что весь архипелаг управляется суверенным владыкой, королем по имени Тсалемон, обитающим на самом крошечном островке… Если потребуется, метис может подтвердить нам эту подробность.

– Так вот, – продолжал капитан, – может статься, что землетрясение пощадило остальные острова, что они все еще обитаемы, поэтому, приблизившись к ним, мы должны соблюдать осторожность…

– До них уже недалеко, – добавил я. – Кто знает, капитан, не спасся ли ваш брат со своими матросами на одном из этих островов?

Такая возможность существовала, но она не могла вселить в нас радость, ибо это означало, что бедняги угодили в лапы дикарей, которых давно не было на Тсалале. Кроме того, чтобы вызволить их из плена – это при условии, что им сохранили жизнь, – команде «Халбрейн» пришлось бы применять силу, и еще неизвестно, кто выиграл бы сражение…

– Джэм, – сказал капитан, – мы идем со скоростью восемь-девять миль в час, а это значит, что уже через несколько часов впереди может показаться земля. Распорядись глядеть в оба!

– Уже распорядился, капитан.

– Ты посадил в «сорочье гнездо» наблюдателя?

– Там сидит Дирк Петерс – он вызвался сам.

– Что ж, Джэм, на его бдительность можно положиться…

– Как и на его зоркость, – добавил я. – У него несравненное зрение!

Шхуна продолжала плыть на запад до 10 часов. Метис на мачте помалкивал. Я уже спрашивал себя, не произойдет ли здесь та же история, как с островами Аврора и Гласса, которые мы тщетно разыскивали между Фолклендами и Южной Георгией. На горизонте так и не возникло никакого подобия земли. Оставалось надеяться, что острова отличаются равнинным рельефом и что заметить их можно, лишь подойдя к ним мили на две.

Правда, за утренние часы ветер заметно ослаб, и течение отнесло нас дальше к югу, чем нам того хотелось. К счастью, с двух часов пополудни ветер снова окреп, и Джэм Уэст постарался вернуться в желанный район.

«Халбрейн» плыла в нужном направлении со скоростью 7–8 миль в час уже два часа, а на горизонте так и не появилось никакой суши.

– Не может быть, чтобы мы еще не достигли нужной точки! – сокрушался капитан Лен Гай. – Ведь, если верить Артуру Пиму, Тсалал является частью обширного архипелага…

– Однако он не говорит, что видел острова, пока «Джейн» стояла на якоре у берега острова Тсалал, – заметил я.

– Вы правы, мистер Джорлинг. Однако за сегодняшний день «Халбрейн» уже преодолела расстояние никак не меньше пятидесяти миль, и я полагал, что речь идет об островах, лежащих достаточно близко друг от друга…

– Что ж, капитан, приходится заключить – а это не выходит за пределы вероятного, – что землетрясение похоронило в океанской пучине все острова архипелага, к которому принадлежал остров Тсалал…

– Земля по правому борту! – раздался крик Дирка Петерса.

Все взгляды устремились в указанном направлении, однако мы ничего не смогли разглядеть. Правда, метис, вознесенный на верхушку фок-мачты, мог заметить то, что еще долго будет скрыто от наших глаз. Кроме того, приходилось учитывать его дальнозоркость и привычку не спускать взгляд с горизонта. Одним словом, я не допускал и мысли, что он способен ошибиться.

И действительно, спустя полчаса мы разглядели в бинокль несколько освещенных косыми лучами солнца островков, разбросанных по океанской глади в двух-трех милях к западу. Старший помощник велел приспустить верхние паруса, и «Халбрейн» поплыла вперед, ловя ветер только бизанью, косым фоком и стакселем.

Следовало ли нам тут же готовиться к обороне, заряжать ружья и камнеметы, расправлять абордажные сети? Решение капитана Лена Гая было иным: он решил, что прежде чем принять все эти меры предосторожности, мы сможем, ничем не рискуя, подойти к островкам поближе.

Но и тут произошли немалые перемены. Вместо обширных островов, упомянутых Артуром Пимом, нашему взгляду предстала полудюжина скал, едва торчащих из воды… В этот момент метис, соскользнув по правому бакштагу, ступил на палубу.

– Что же, Дирк Петерс, – обратился к нему капитан Лен Гай, – ты узнаешь этот архипелаг?

– Архипелаг? – Метис покачал головой. – Нет, это всего лишь пять-шесть островков… Одни скалы… Ну и острова…

И действительно, несколько горных верхушек, вернее, закругленных вершин – вот и все, что осталось на поверхности от всего архипелага, вернее, от его западной части. Однако можно было надеяться, что архипелаг протянулся на несколько градусов и что землетрясение уничтожило только западную группу островов.

Именно это мы и собирались выяснить, решив наведаться на каждый островок и разобраться, когда – недавно или уже давно – разразилось это землетрясение, страшные последствия которого мы могли лицезреть на острове Тсалал.

По мере приближения мы все больше убеждались, что от западной части архипелага остались лишь крупинки. Площадь самых крупных островков не превышала 50–60 квадратных саженей, а самых крошечных – 3–4. Последние напоминали больше россыпь рифов, о которые плескался ленивый прибой.

«Халбрейн» ни в коем случае не следовало забираться в гущу рифов, ибо это грозило бы ее бортам и килю. Мы решили довольствоваться общим осмотром, чтобы устранить последние сомнения, что архипелаг ушел под воду. Однако мы готовились разок-другой высадиться на скалы, ибо там могли оказаться бесценные следы.

Остановившись в десятке кабельтовов от главного островка, капитан Лен Гай велел забросить за борт лот. Дно оказалось в 20 саженях под днищем – должно быть, это была поверхность ушедшего под воду острова, центральная часть которого выступала из воды всего на пять-шесть саженей.

Шхуна подошла к островку на расстояние пяти морских саженей и стала на якорь.

Джэм Уэст хотел было лечь в дрейф, пока будет длиться исследование островка. Однако он не стал этого делать, ибо в таком случае шхуну снесло бы к югу сильным течением. Пришлось довольствоваться якорной стоянкой. На море не было ни малейшего волнения, и, глядя на небо, никак нельзя было ожидать ухудшения погоды.

Как только якорь зацепился за дно, на море была спущена шлюпка, в которую уселся капитан Лен Гай, боцман, Дирк Петерс, Мартин Холт, еще двое матросов и я.

Четверть мили, отделявшие корабль от ближайшего островка, шлюпка преодолела быстро, виляя по узким протокам. Торчайщие из воды верхушки скал то и дело захлестывало волнами, поэтому на них никак не могло остаться следов, по которым мы могли бы судить о времени землетрясения. Впрочем, мы и не надеялись, что нас может ожидать здесь какой-либо сюрприз.

Шлюпка скользила среди камней. Дирк Петерс стоял в полный рост на корме, правя рулем и мастерски избегая столкновений с острыми краями рифов. Здесь, сквозь толщу неподвижной, прозрачной воды, мы могли наблюдать дно – но то был отнюдь не песок, усеянный ракушками, а черные глыбы со следами сухопутной растительности, которую ни в коем случае нельзя было принять за подводную флору, тем более что кое-где клочки травы всплыли на поверхность. Это было первым доказательством того, что почва, на которой эта трава произрастала, совсем недавно ушла под воду.

Шлюпка приблизилась к островку, и один из матросов метнул кошку, лапа которой засела в трещине между камней. Мы налегли на швартов и подтянули шлюпку к берегу.

Итак, перед нами лежал один из обширнейших островов архипелага, от которого остался всего лишь неправильной формы овал с окружностью в каких-то 150 саженей, верхняя точка которого находилась всего в 25–30 футах от поверхности океана.

– Поднимается ли приливная волна столь высоко? – спросил я капитана Лена Гая.

– Никогда, – отвечал тот. – Возможно, в центре островка нам удастся обнаружить остатки растительности, руины человеческого жилища или хотя бы следы стоянки…

– Самое лучшее – следовать за Дирком Петерсом, уже успевшим обогнать нас всех, – предложил боцман. – Этот чертов метис разглядит своими рысьими глазами то, что наверняка проглядим мы!

Вскоре все мы поднялись на верхушку островка. Здесь и впрямь хватало остатков – вернее, останков домашней живности, о которой рассказано в дневнике Артура Пима, – различной птицы, уток, свиней с черной щетиной на затвердевшей коже. Однако от нашего взгляда не мог укрыться тот факт, что здешние кости пролежали на ветру не более нескольких месяцев, в отличие от останков, обнаруженных на острове Тсалал. Это подтверждало наш вывод о том, что землетрясение разразилось совсем недавно.

Кроме того, там и здесь на островке зеленел сельдерей и ложечница и виднелись свежие цветки.

– Они распустились в этом году! – воскликнул я. – Они не испытали на себе зимней стужи…

– Согласен с вами, мистер Джорлинг, – отозвался Харлигерли. – Но не могли ли они вырасти уже после того, как от архипелага остались одни осколки?

– Это совершенно невозможно, – отвечал я, как и подобает человеку, не желающему расставаться с излюбленной идеей.

На островке произрастал также чахлый кустарник, напоминающий дикий орешник. Дирк Петрес сорвал и поднес нам ветку, полную сока. С ветки свисали орешки – точно такие же, какими питался метис и его спутники, забравшиеся в расселину, прорезавшую холм поблизости от деревни Клок-Клок, откуда они угодили в лабиринт замысловатой формы, от которого на острове Тсалал не осталось и следа.

Дирк Петерс выковырял несколько орешков из зеленой оболочки и разгрыз их своими мощными зубами, способными, казалось, расколоть и чугунное ядро.

Теперь у нас исчезли последние сомнения касательно времени катаклизма: он произошел уже после ухода Паттерсона. Выходит, участь, постигшая жителей острова Тсалал, кости которых усеивали землю неподалееку от деревни, была следствием какой-то другой катастрофы. Что касается капитана Уилльяма Гая и пятерых матросов с «Джейн», то мы лишний раз убедились, что они, видимо, вовремя унесли ноги, ибо мы не обнаружили на острове их тел.

Но где же они нашли приют, бросив остров Тсалал? Этот вопрос не переставал преследовать нас, поскольку мы никак не могли нащупать ответа на него. Однако я придерживался мнения, что наше путешествие изобиловало и другими вопросами, не более близкими к разрешению…

Не стану распространяться о подробностях обследования архипелага. Оно заняло полтора дня, поскольку шхуна посетила каждый островок. Повсюду нас ждало одно и то же – растения и останки, что только подкрепяло нашу уверенность в правильности сделанных выводов. Капитан Лен Гай, старший помощник, боцман и я придерживались одинакового мнения о том, что катастрофа, разразившаяся в этим краях, смела с лица земли всех до одного туземцев. Теперь «Халбрейн» не угрожало нападение.

Однако следовало ли заключить, что капитана Уилльяма Гая и пятерых матросов, добравшихся до одного из островов, постигла та же печальная участь? Мои рассуждения, с которыми согласился в конце концов и Лен Гай, сводились к следующему:

– На мой взгляд, искусственный обвал холма у деревни Клок-Клок пощадил нескольких членов экипажа «Джейн» – не менее семи человек, считая Паттерсона, а также пса Тигра, останки которого мы обнаружили неподалеку от деревни. Некоторое время спустя, когда по неведомой нам причине погибла часть населения острова Тсалал, уцелевшие туземцы покинули этот остров и переплыли на другие острова архипелага. Оставшись одни, в полной безопасности, Уилльям Лен Гай и его товарищи могли прекрасно существовать – ведь только что здесь находили пропитание дикари числом в несколько тысяч. Так прошло то ли десять, то ли одиннадцать лет, но несчастным так и не удалось вырваться из своей тюрьмы, несмотря на множество попыток сделать это, которые они – в этом у меня нет сомнений – не раз предпринимали, уповая то на туземное каноэ, то на лодку, построенную собственными руками. Наконец, месяцев семь тому назд, уже после исчезновения Паттерсона, остров Тсалал был до неузнаваемости изуродован землетрясением, в результате которого соседние острова почти полностью скрылись под водой. Думаю, что после этого Уилльям Гай и его люди, сочтя невозможным и дальше жить на острове Тсалал, вышли в море, надеясь достигнуть Полярного круга. Очень вероятно, что попытка эта не увенчалась успехом, путешественников подхватило течением и понесло на юг… Разве не могли они оказаться на той самой суше, что предстала взорам Дирка Петерса и Артура Пима южнее восемьдесят четвертого градуса? Именно в этом направлении, капитан, и следует направить «Халбрейн». Оставив за кормой еще две-три параллели, мы можем надеяться отыскать их. Наша цель там, и кто из нас не пожелает пожертвовать собой, чтобы достичь ее?

– Да поможет нам Господь, мистер Джорлинг! – отвечал капитан Лен Гай.

Позже, оставшись со мной один на один, боцман не удержался и сказал:

– Я внимательно слушал вас, мистер Джорлинг, и, должен сознаться, вы меня почти убедили…

– Скоро у вас не останется никаких сомнений, Харлигерли.

– Когда же?

– Раньше, чем вы думаете!

На следующий день, 29 декабря, в шесть часов утра шхуна снялась с якоря и, воспользовавшись легким северо-восточным ветерком, взяла курс прямиком на юг.

IV 29 декабря – 9 января

Я начал день с того, что внимательно перечитал 25-ю главу книги Эдгара По. В ней сказано, что туземцы хотели было броситься в погоню за двумя беглецами, прихватившими с собой дикаря Ну-Ну, но те уже успели отойти от берега на пять-шесть миль. Мы только что узнали, что от шести-семи островов, замеченных ими в это время на западе, остались теперь лишь крохотные островки.

Наибольший интерес для нас представляли в этой главе следующие строки, которые мне хочется привести дословно: «Когда мы шли на «Джейн» к острову Тсалал с севера, позади нас постепенно оставались наиболее труднопроходимые районы сплошного льда, – как бы этот факт ни расходился с общепринятыми представлениями об Антарктике, мы убедились в нем на собственном опыте. Попытка пробиться назад, особенно в такое время года, была бы чистейшим вздором. Лишь одно направление сулило какие-то надежды, и мы решили смело плыть к югу, где, по крайней мере, имелась вероятность наткнуться на землю и еще большая вероятность попасть в теплый климат…»

Так рассуждал Артур Пим, так следовало рассуждать a fortiori и нам. Итак, 29 февраля – 1828 год был високосным – беглецы вышли в «бескрайний, пустынный океан», простиравшийся за восемьдесят четвертой параллелью. Мы же видели на календаре всего лишь 29 декабря. «Халбрейн» опережала челн, отошедший от острова Тсалал, на 2 месяца, и ей вовсе не угрожало приближение долгой полярной зимы. Вдобавок наша шхуна, забитая провиантом, с отличными командирами и прекрасной оснасткой внушала несколько больше доверия, нежели челн, имевшийся в распоряжении Артура Пима, – каноэ из ивовых прутьев, пятидесяти футов длиной и четырех-шести шириной, еды в которой было столько, что она помещалась в панцирях трех черепах, при том, что питаться ей предстояло троим людям…

Исходя из всего этого, я рассчитывал на успех второго этапа нашего путешествия.

В первой половине дня за горизонтом скрылись последние островки погибшего архипелага. Море сохраняло тот же вид, который оно приняло после нашего отхода от острова Беннета, – без единого кусочка льда, что и неудивительно, раз температура воды равнялась 43^оF (6,11^оС). Течение неумолимо, со скоростью 4–5 миль в час, относило нашу шхуну все дальше к югу.

Небо не покидали тучи птиц – все те же зимородки, пеликаны, буревестники, качурки и альбатросы. Однако должен сообщить, что ни одна птица не достигала гигантских размеров, о которых пишет в своем дневнике Артур Пим, и ни одна не оглашала воздух криками «текели-ли», повторяя самое распространеннное словечко в языке острова Тсалал.

Последующие два дня пролетели без единого события. Земли на горизонте все не было. Моряки успешно вылавливали из океанской воды рыб-попугаев, мерлуз, скатов, морских угрей, разноцветных корифен и прочую рыбу. Совмещение кулинарных талантов Харлигерли и Эндикота позволяло разнообразить меню как для кают-компании, так и для кубрика, и мне трудно выделить из этой парочки кулинаров кого-то одного, кому бы принадлежала львиная доля заслуг.

1 января 1840 года – снова високосного! – началось с тумана, скрывшего с утра солнечный диск, однако мы не спешили с выводами насчет скорого изменения погоды.

Минуло 4 месяца и 17 дней с той поры, как я оставил Кергелены, и 2 месяца и 5 дней с тех пор, как «Халбрейн» покинула Фолкленды. Как долго еще продлится наше плавание? Не могу сказать, что меня сильно занимал этот вопрос, скорее, мне хотелось знать, насколько далекой окажется наша антарктическая экспедиция.

Должен отметить, что метис стал относиться ко мне по-другому – чего нельзя было сказать о его отношении к капитану Лену Гаю и остальному экипажу. Поняв, видимо, что мне не была безразлична судьба Артура Пима, он выделял меня среди остальных, так что можно было сказать, воспользовавшись расхожим выражением, что мы с ним «ладили», хотя не обменивались ни единым словом. Правда, время от времени он расставался ради меня со своей обычной немотой. В моменты отдыха от напряженной моряцкой службы он подходил к моей излюбленной скамеечке позади рубки. Там у нас несколько раз возникало нечто, отдаленно напоминающее беседу. Однако стоило капитану Лену Гаю, лейтенанту или боцману составить нам компанию, как он спешил удалиться.

В то утро, часов в 10, когда Джэм Уэст стоял на вахте, а капитан Лен Гай заперся у себя в каюте, метис приблизился ко мне с очевидным намерением вызвать на разговор, о предмете которого было нетрудно догадаться. Как только он оказался рядом с моей скамеечкой, я сказал ему, желая сразу перейти к делу:

– Дирк Петерс, вы хотите, чтобы мы поговорили о нем?

Глаза метиса вспыхнули, как угольки, на которые хорошенько подули.

– О нем! – прошептал он.

– Вы все так же преданы его памяти, Дирк Петерс!

– Забыть его, сэр? Никогда!

– И он все время здесь, перед вашими глазами…

– Все время! Понимаете… Мы пережили вместе столько опасностей… Как нам было не стать братьями… нет, отцом и сыном, вот так! Да, я люблю его, как собственное дитя! Мы так долго пробыли в разлуке… Он был так далеко от меня… Ведь он не вернулся… Я-то возвратился назад, в Америку, но Пим… бедный Пим… он все еще там!

На глаза метиса навернулись огромные слезы. Оставалось недоумевать, как они не испарились в тот же миг от пламени, которым пылал его взор.

– Дирк Петерс, – продолжал я, – есть ли у вас хоть какое-то представление о маршруте плавания, которое вы проделали вместе с Артуром Пимом на каноэ после того, как отошли от острова Тсалал?

– Никакого, сэр! У бедного Пима не было никаких инструментов – ну, тех, которыми пользуются на море, чтобы смотреть на солнце. Откуда нам было знать?.. Однако восемь дней подряд течение несло нас на юг – течение и ветер. Славный ветерок, спокойное море… Мы поставили на планшир два весла, как мачты, и привязали к ним наши рубахи, ставшие парусами…

– Да, – отвечал я, – белые рубахи, цвет которых внушал такой ужас вашему пленнику Ну-Ну…

– Может быть… Я уже мало что понимал… Но если так говорит Пим, верьте Пиму…

Я мог лишний раз убедиться в том, что некоторые явления, о которых рассказывалось в дневнике, доставленном метисом в Соединенные Штаты, не привлекли внимание его самого. Я еще более укрепился во мнении, что явления эти существовали исключительно в пылком воображении автора дневника. Я решил воспользоваться случаем и выпытать об этом у Дирка Петерса побольше.

– Все эти восемь дней у вас было что поесть? – спросил я.

– Да, и в последующие дни – тоже… Хватало и нам, и дикарю… Знаете, в каноэ были три черепахи, а в них достаточно пресной воды. У них вкусное мясо, его можно есть даже сырым – да, сэр, сырым!..

Последние слова он произнес почти шепотом и тут же стал озираться, словно испугавшись, не подслушали ли его…

Я понял, что его душа все еще содрогалась от воспоминаний о страшных сценах на борту «Дельфина». Трудно передать, какое жуткое выражение появилось на физиономии метиса, когда он обмолвился о сыром мясе! Однако это было вовсе не выражение каннибала Австралии или Новых Гебридов – я видел перед собою человека, испытываюшего непреодолимый ужас перед самим собой!..

Выдержав некоторую паузу, я снова повернул разговор на нужную тему.

– Дирк Петерс! Судя по рассказу вашего спутника, первого марта вы впервые увидели обширную завесу из серых паров, пронзаемую лучами света…

– Откуда мне знать, сэр? Если так сказано у Пима, то ему надо верить…

– Он ни разу не говорил вам о лучах света, падающих с неба? – не унимался я, стараясь не произносить слов «полярное сияние», которых метис, пожалуй, не понял бы.

Мне хотелось проверить собственную гипотезу о том, что подобные явления могли быть следствием наэлетризованности атмосферы и, значит, иметь место в действительности.

– Ни разу! – отвечал Дирк Петерс, затратив некоторое время на обдумывание моего вопроса.

– Замечали ли вы, чтобы море меняло цвет, теряло прозрачность, становилось белым, начинало напоминать молоко, чтобы в воде вокруг вашего каноэ происходило бурление?

– Чего не знаю, того не знаю… Поймите… У меня голова шла кругом… Лодка уплывала все дальше и дальше, и я все больше терял рассудок…

– А как же мельчайшая пыль, Дирк Петерс? Пыль, больше напоминавшая пепел, белый пепел?..

– Не помню…

– Уж не снег ли это был?

– Снег? Да… Нет… Было тепло… А что говорит Пим? Надо верить словам Пима.

Я окончательно убедился, что сколько ни продолжать допрос метиса, он так и не сумеет дать мне удовлетворительного объяснения всех этих невероятных явлений. Даже если допустить, что он был свидетелем сверхъестественных картин, которые живописуют последние главы повествования, они с тех пор начисто стерлись из его памяти.

– Но Пим расскажет вам обо всем этом сам… – проговорил он вполголоса. – Он-то знает! Я не знаю… Он видел… Вы поверите ему…

– Да, я поверю ему, Дирк Петерс, поверю! – отвечал я метису, не желая усугублять его печаль.

– Мы попробуем его отыскать, правда?

– Надеюсь…

– После того, как найдем Уилльяма Гая и матросов с «Джейн»?

– Да, после этого…

– И даже если не найдем?

– Даже в этом случае, Дирк Петерс… Думаю, что мне удастся уговорить капитана.

– Ведь он не откажется прийти на выручку человеку… такому человеку…

– Нет, не откажется! Ведь если Уилльям Гай и его люди остались в живых, то почему не поверить, что и Артур Пим…

– Жив? Да! Он жив! – воскликнул метис. – Клянусь Великим Духом моих предков! Он жив, он ждет меня… Мой бедный Пим… Какой же будет его радость, когда он бросится в объятия своего старого Дирка!.. А моя, моя, когда я сумею прижать его сюда, сюда…

И необъятная грудь Дирка Петерса заходила волнами, как поверхность океана.

Сказав это, он удалился, оставив меня в полном смятении и в непередаваемом умилении – сколько нежности к несчастному товарищу, которого он называл своим сыном, как оказалось, могло уместиться в сердце этого полудикого человека!..

2, 3 и 4 января шхуна все так же летела на юг, не встречая на пути земли. По всей линии горизонта небо неизменно смыкалось с морем. Наблюдатель, качающийся в «сорочьем гнезде», не замечал в этой части Анатарктики ни континента, на даже островка. Может быть, настало время усомниться в правильности утверждений Дирка Петерса, будто он видел какую-то землю? В морях крайнего юга часто случаются обманы зрения…

– Собственно, – сказал я как-то раз капитану Лену Гаю, – Артур Пим покинул остров Тсалал, не имея при себе никаких инструментов, которые позволили бы ему определить свое местоположение…

– Я знаю об этом, мистер Джорлинг, и вполне вероятно, что суша лежит к востоку или к западу от нашего маршрута. Остается сожалеть, что Артур Пим и Дирк Петерс не высаживались на те берега. Тогда бы у нас не оставалось сомнений на предмет их существования, и мы бы без труда отыскали их. Теперь же у меня возникают в этом большие сомнения…

– Мы отыщем эту землю, капитан, стоит нам подняться еще на несколько градусов к югу…

– Возможно, мистер Джорлинг, но я задаюсь вопросом, не было ли бы предпочтительнее исследовать воды между сороковым и сорок пятым меридианом…

– Нам отведено не так уж много времени, – с живостью отвечал я, – и дни, которые уйдут на такой круг, можно будет считать потерянными, ибо мы еще не добрались до параллели, на которой беглецам пришлось разлучиться…

– Скажите на милость, мистер Джорлинг, какая же это параллель? Что-то я не нахожу ни малейшего намека на это в повествовании, так что, не имея возможности вычислить ее, я…

– А ведь в книге есть ясное указание на это, во всяком случае, там говорится, что каноэ отнесло от острова Тсалал весьма далеко. Посмотрите-ка вот на этот отрывок!

В книге действительно говорилось следующее: «В течение семи или восьми дней мы плыли на юг без сколько-нибудь значительных происшествий, пройдя за это время, должно быть, огромное расстояние, так как ветер был попутный и нам помогало сильное течение к югу».

Капитан Лен Гай отлично знал этот отрывок, ибо сотни раз возвращался к нему. Я прибавил к прочитанному:

– Он говорит об «огромном расстоянии», а ведь эти строки появились уже 1 марта. Путешествие же продлилось до двадцать второго числа того же месяца, и Артур Пим сам поясняет впоследствии, что «мощное течение несет нас все так же к югу» – это его собственные слова. Разве нельзя, опираясь на все это, прийти к выводу, что…

– Что так можно добраться и до самого полюса, мистер Джорлинг?

– Почему бы и нет? Ведь от острова Тсалал до полюса остается всего четыре сотни миль?

– В конце концов, это не так уж важно, – отвечал капитан Лен Гай. – «Халбрейн» вышла на поиски моего брата и его товарищей, а вовсе не Артура Пима. Единственное, что нам важно знать, – могли ли они высадиться на тех берегах.

Правоту капитана Лена Гая было трудно оспорить. Я не переставал опасаться, что он отдаст команду повернуть на запад или на восток. Однако метис настаивал, что его каноэ несло к югу и что в том же направлении находится замеченная им земля, поэтому маршрут шхуны оставался прежним. Я не видел причин отчаиваться, ибо пока мы точно повторяли маршрут Артура Пима. Мне также помогала уверенность в том, что суша, если только она существует на самом деле, должна находиться в еще более высоких широтах.

Нелишне будет заметить, что ни 5, ни 6 января плавание не было отмечено какими-либо из ряда вон выходящими событиями. Нашему взгляду не предстало ни завесы из мерцающих паров, ни изменений в цвете и составе верхних слоев океанской воды. Что касается чрезмерно высокой температуры воды – такой, что «в ней нельзя было держать руку», – то приходилось с сомнением отнестись и к этому сообщению Артура Пима. На самом деле темпарутра воды не превосходила 50^оF (10^оС), что, однако, было для Антарктики достаточно необычным. В целом же, несмотря на повторяемое Дирком Петерсом заклинание: «Надо верить словам Пима!», рассудок подсказывал мне, что ко всем этим сверхъестественным сообщениям следует относиться с немалой долей сдержанности – тем более, что мы не видели ни паров, ни молочного океана, ни белой пыли, валящейся с небес.

Примерно в этих же краях двое беглецов заметили огромных белых животных, внушавших непреодолимый ужас дикарям с Тсалала. Каким образом сидящие в каноэ смогли их разглядеть? Об этом в повествовании не сказано ни словечка. Во всяком случае, на всем пути «Халбрейн» так и не довелось повстречаться ни с морскими млекопитающими, ни с гигантскими птицами, ни с устрашающими хищниками.

Добавлю к этому, что никто на борту не чувствовал того странного состояния, о котором толкует Артур Пим, – скованности, душевной и физической оцепенелости, при которой трудно даже шевельнуться… Кто знает, может быть, именно этой слабостью тела и ума и объясняется уверенность Артура Пима в том, что он видел такое, что может привидеться только в горячке?..

Наконец, 7 января мы достигли (по мнению Дирка Петерса, единственным оринтиром для которого могло служить время, истекшее со времени ухода с острова Тсалал) места, где дикарь Ну-Ну, в последний раз шевельнувшись на дне лодки, испустил дух. В тот же день, а именно 22 марта (то есть двумя с половиной месяцами позже в сравнении с нашим графиком), оборвался дневник, в котором фиксировались события этого необыкновенного путешествия. Именно в тот день тьма сгустилась настолько, что друзья различали друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымавшейся перед ними… Что ж, команде «Халбрейн» не посчастливилось наблюдать ни одного из этих чудес: кругом простиралось спокойное море, а солнце, все так же перемещаясь по бесконечной спирали, неустанно освещало горизонт. Да и то сказать: как бы мы смогли снимать показания приборов, погрузись все вокруг в кромешную тьму?..

9 января тщательные наблюдения позволили точно определить наше местоположение: 86°33′ южной широты и все та же долгота – между 42-м и 43-м градусами. Именно тут, если верить памяти метиса, беглецам пришлось разлучиться, когда их каноэ столкнулось с льдиной.

Теперь позволительно задать следующий вопрос: раз льдина, на которой оказался Дирк Петерс, поплыла на север, то не значило ли это, что ее увлекло течением, направленным в противоположную строну?

По всей вероятности, так оно и было, ибо вот уже два дня, как наша шхуна не ощущала более воздействия того течения, которое сперва столь властно уносило ее прочь от острова Тсалал. Удивляться тут было нечему: южные моря славятся своим непостоянством. На наше счастье, северо-восточный бриз дул, не стихая, и «Халбрейн», распустив все паруса, продолжала свой путь на юг. Теперь она забралась на целых 13 градусов выше, чем Уэдделл, и на 2 градуса выше, чем «Джейн». Вот только суша – будь то острова или целый континент – которую капитан Лен Гай высматривал на просторах неоглядного океана, никак не появлялась. Я чувствовал, что уверенность, и так уже подорванная после стольких надежд, оказавшихся тщетными, убывает с каждым часом.

Что до меня, то я был одержим желанием найти Артура Пима в не меньшей степени, чем прийти на помощь остаткам экипажа «Джейн». Непонятно только, как я мог питать надежду, что он выжил?.. Но нет, то была не надежда – уверенность! Видимо, мне передалось навязчивое стремление найти Артура Пима живым, обуревавшее метиса. Я терялся в догадках, что вздумает выкинуть Дирк Петерс, отдай наш капитан команду поворачивать назад… Уж не предпочтет ли он возвращению на север прыжок в море? Поэтому, слыша голоса матросов, возмущающихся безумным метанием шхуны в океане и требующих повернуть назад, и понимая, что метис тоже слышит их, я очень опасался, что он прибегнет к насилию, особенно против Хирна, который втайне подстрекал своих товарищей с Фолклендов к неповиновению.

Неповиновения и отчаяния на борту шхуны следовало избежать любыми способами. Вот почему 9 января капитан Лен Гай, прислушавшись к моим словам и решив поднять настроение экипажа, собрал матросов под грот-мачтой и обратился к ним с такой речью:

– Моряки «Халбрейн»! Отплыв с острова Тсалал, шхуна продвинулась к югу на два градуса, поэтому объявляю, что в соответствии с обязательством, подписанным мистером Джорлингом, вы уже заработали четыре тысячи долларов – по две тысячи за каждый градус, – которые будут выплачены вам после завершения плавания!

Его слова были встречены ропотом одобрения, но отнюдь не громовым «ура», если не считать возгласов, которые испустили, тщетно надеясь, что они будут подхвачены остальными, боцман Харлигерли и корабельный кок Эндикотт.

V Дело плохо!.

Пусть все старые члены команды были готовы поддержать боцмана с коком и, конечно, капитана Лена Гая, старшего помощника и меня, выступающих за продолжение путешествия, мы не смогли бы ничего предпринять, если бы новички приняли решение возвращаться назад. Нас было 14 человек против 19, так что о равенстве сил не могло быть речи, хотя у нас был такой союзник, как Дирк Петерс. Да и могли ли мы рассчитывать на всех «старичков» без исключения?.. Разве не мог и в их души закрасться ужас от безумного плавания вдали от берегов? Смогут ли они противостоять подстрекательствам Хирна и его подручных? Не присоединятся ли к большинству, требующему возвращения к паковым льдам?

Скажу уж начистоту: я не был уверен даже в том, что сам капитан Лен Гай решится продолжить экспедицию, не приносящую никаких результатов. Он вполне мог отказаться теперь от слабой надежды отыскать здесь, на краю света, людей с «Джейн». Ведь нам угрожала полярная зима, нестерпимый холод, снежные бури, которым не сможет сопротивляться наша шхуна, – не отдаст ли он команду лечь на обратный курс, учитывая все эти опасности? Что толку будет от всех моих доводов, заклинаний, уговоров, когда я останусь один?..

Один? Ну, нет, меня поддержит Дирк Петерс! Только станет ли кто-нибудь слушать его и меня?..

Пока капитан, не в силах смириться с необходимостью бросить брата и остальных соотечественников на произвол судьбы, еще крепился, но я чувствовал, что он уже на пределе терпения. Шхуна тем временем не отклонялась от прямой линии, проведенной от острова Тсалал точно к югу. Казалось, укрытый в толще вод магнит не дает ей сойти с меридиана, являющегося продолжением маршрута «Джейн», и оставалось уповать на небо, дабы ни ветры, ни течения не заставили ее отклониться от него. Сопротивляться силам природы было бы бесполезно, тогда как с беспокойством, порожденным испугом, еще можно было какое-то время бороться…

Существовало, впрочем, еще одно обстоятельство, благоприятствовавшее нашему продвижению на юг. На протяжении нескольких дней течения почти не ощущалось, однако потом оно снова появилось, и скорость его составляла теперь 3–4 мили в час. Несомненно, как заметил капитан Лен Гай, оно и раньше никуда не пропадало, просто время от времени его гасят потоки, движущиеся в противоположном направлении, которые было бы крайне трудно пометить на карте. Оставалось сожалеть, что мы ни за что не сможем определить, каким именно течением несло в сторону от острова Тсалал шлюпку с Уилльямом Гаем и его товарищами, а ведь именно течения играли основную роль в перемещении шлюпки, лишенной парусов, как и каноэ, маневрирующих при помощи весел.

Наша шхуна тем временем уносилась все дальше на юг, увлекаемая обеими стихиями.

10, 11 и 12 января все оставалось по-прежнему, если не считать некоторого похолодания воздуха (до 48^оF, то есть 8,89^оС) и воды (до 33^оF, то есть до 0,56^оС). Разница по сравнению с температурой воды, о которой Артур Пим сообщал, что в нее нельзя опустить руку, была, как видите, существенной.

Шла только вторая неделя января. До того момента, когда зима приведет в движение айсберги, начнет образовывать ледяные поля и дрейфующие льды, заковывать в ледяную броню прибрежные воды Антарктиды, оставалось целых два месяца. Теперь мы совершенно точно знали, что в летний сезон здесь существует свободное ото льда море, занимающее пространство между 72-й и 87-й параллелями. В это море проникали корабли Уэдделла, а затем «Джейн» и «Халбрейн», причем всякий раз все дальше. Да и по какой причине южные моря следует меньше баловать визитами по сравнению с северными?

13 января у нас с боцманом состоялся разговор, подтвердивший мои опасения относительно состояния духа нашего экипажа.

Команда завтракала в кубрике, за исключением Драпа и Стерна, несших вахту на баке. Шхуна резво бежала по воде с наполненными свежим ветерком верхними и нижними парусами. Франсис, стоявший у штурвала, держал курс на зюйд-зюйд-ост. Я прогуливался между грот-мачтой и фок-мачтой, наблюдая за птицами, испускающими оглушительные крики; качурки время от времени присаживались на кончики рей. Матросы и не думали целиться в них из ружей, поскольку это было бы бессмысленной жестокостью: их жесткое мясо совершенно непригодно в пищу.

Харлигерли, тоже поглядывавший на птиц, подошел ко мне и сказал:

– Я обратил внимание на одну вещь, мистер Джорлинг…

– На какую же, боцман?

– Птицы не летят прямиком к югу, как то было до недавних пор. Некоторые, наоборот, предпочитают северное направление…

– Я тоже заметил это, Харлигерли.

– И еще, мистер Джорлинг: те, что улетели к югу, скоро вернутся.

– Каков же вывод?

– А такой, что они чувствуют приближение зимы…

– Зимы?

– Без сомнения!

– Тут вы ошибаетесь, боцман! Солнце еще достаточно высоко, температура тоже не низкая, так что птицы вряд ли помышляют о том, чтобы загодя улетать в менее холодные края.

– Загодя, мистер Джорлинг?..

– Ну как же, боцман, нам ли с вами не знать, что мореходы всегда оставались в антарктических морях до марта?

– Но не на этой широте, – отвечал Харлигерли. – Между прочим, зима, как и лето, может оказаться слишком ранней. В этом году теплый сезон наступил на целых два месяца раньше срока, и есть опасность, что и холодный даст о себе знать раньше обычного.

– Что ж, вполне возможно, – согласился я. – Однако так ли это важно, коль скоро наше путешествие завершится уже недели через три?..

– Если до той поры не возникнет какого-нибудь затруднения, мистер Джорлинг…

– Какого же?

– Вдруг наш путь перегородит континент, простирающийся в южном направлении?

– Целый континент, Харлигерли?..

– Если хотите знать, меня это не очень-то удивит!

– В этом и не будет ничего особенно удивительного, – сказал я в ответ.

– Что до той земли, которую якобы видел Дирк Петерс и на которой могли бы найти пристанище люди с «Джейн», – продолжал Харлигерли, – то я больше не верю в ее существование.

– Почему же?

– А потому, что Уилльям Гай, у которого могла быть всего одна шлюпка, да и та скромных размеров, не смог бы заплыть в такую даль…

– Я не стал бы утвержадть это с такой определенностью, боцман.

– И все же, мистер Джорлинг…

– Что же удивительного, если Уилльяма Гая принесло к земле сильным течением? – воскликнул я. – Не думаю, чтобы ему пришлось оставаться в шлюпке восемь месяцев. Он и его спутники могли высадиться или на маленьком островке, или на континенте – вот вам и довод в пользу продолжения поисков!

– Без сомнения! Только не все члены экипажа разделяют это мнение… – отвечал Харлигерли, качая головой.

– Знаю, боцман, это-то меня и беспокоит более всего. Неужели дурное настроение усиливается?

– Боюсь, что да, мистер Джорлинг. Удовлетворение от заработка в размере нескольких сотен долларов уже прошло, а перспектива заработать еще несколько сотен не мешает людям высказывать упреки… А ведь премия очень даже приличная! От острова Тсалал до полюса – если предположить, что мы до него доберемся, – целых шесть градусов, а шесть раз по две тысячи долларов – это уже двенадцать тысяч на тридцать человек, или четре сотни на нос! Неплохие денежки заведутся в карманах моряков с «Халбрейн», когда они спустятся на берег! Но даже несмотря на это проклятый Хирн так умело обрабатывает своих дружков, что я только и жду, что они разом откажутся подчиняться.

– Согласен, что новички способны на это, боцман, но старая команда…

– Гм, даже среди них найдутся трое, а то и четверо, у которых завелись сомнения. Тем временем плавание продолжается, и это только увеличивает их тревогу…

– Думаю, что капитан Лен Гай и его помощник сумеют привести команду к повиновению!

– Как сказать, мистер Джорлинг… А вдруг получится так, что у самого капитана опустятся руки, что чувство ответственности возьмет верх над всеми прочими, и он откажется продолжать экспедицию?

Именно этого я и опасался, сознавая, что тогда уже ничего нельзя будет поделать.

– К примеру, за своего друга Эндикотта я отвечаю так же, как за самого себя. Мы с ним дойдем до края света – если допустить, что он существует, этот край, – лишь бы того же хотел наш капитан. Однако мы двое да Дирк Петерс с вами на пару – этого маловато, чтобы диктовать нашу волю остальным!

– А что думают люди о метисе? – поинтересовался я.

– Честное слово, мне кажется, что именно его люди и готовы обвинить в продолжении экспедиции! Прошу вас, мистер Джорлинг, если тут замешаны вы, то позвольте мне сказать об этом матросам! Вы-то хоть платите, и неплохо, а этот упрямец Дирк Петерс знай себе твердит, что его бедняга Пим все еще жив, а ведь тот наверняка либо замерз, либо утонул, либо его раздавило льдиной – в общем, он уже одиннадцать лет как мертв!..

Я был здесь полностью на стороне боцмана, поэтому никогда не спорил с метисом на столь болезненную тему.

– Понимаете, мистер Джорлинг, в начале экспедиции Дирк Петерс еще вызывал кое-какое любопытство. Потом у людей возник интерес – это когда он спас Мартина Холта. Конечно, он не стал к ним ближе, и язык у него не развязался больше, чем раньше. Да и то сказать – медведь не любит вылезать из берлоги… Однако теперь, когда всем известно, кто он такой, это не прибавило к нему симпатии, даю слово! Ведь это он заговорил о земле, якобы лежащей к югу от острова Тсалал, убедив капитана направиться в этом направлении, и если теперь мы пересекли восемьдесят шестую параллель, то благодарить за это приходится одного его…

– Согласен, боцман.

– Вот я и боюсь, мистер Джорлинг, чтобы с ним не поступили дурно.

– Дирк Петерс сумеет за себя постоять. Мне жаль того, кто осмелится прикоснуться к нему пальцем!

– Согласен, мистер Джорлинг, согласен! Не хотелось бы мне попасть ему в лапы, которыми он с легкостью согнет железный прут! Однако если на него навалится вся команда, то, боюсь, он ничего не сможет поделать: его накрепко скрутят и запрут в трюме…

– Надеюсь, до этого пока не дойдет! Рассчитываю на вас, Харлигерли – уж вы-то сумеете предотвратить нападение на Дирка Петерса! Урезоньте своих людей! Заставьте их понять, что у нас хватит времени вернуться на Фолкленды до конца теплого сезона. Недоставало только, чтобы их жалобы стали предлогом для того, чтобы капитан лег на обратный курс, так и не достигнув цели!

– Можете рассчитывать на меня, мистер Джорлинг! Я буду полезен вам! Это так же верно, как то, что ветер свистит под реями…

– И вам не придется об этом пожалеть, Харлигерли! Нет ничего проще, чем приписать нолик к сумме, которую зарабатывает каждый член команды с пересечением очередного градуса, если он – не просто матрос, а выполняет на борту «Джейн» обязанности боцмана!..

Я попал в самое его чувствительное место и мог теперь надеяться на полную его поддержку. Да, теперь он сделает все, чтобы расстроить замыслы одних, поднять дух других, приглядеть за Дирком Петерсом. Но удастся ли ему предотвратить бунт на «Джейн»?..

Ни 13, ни 14 января не произошло ничего примечательного, не считая дальнейшего понижения температуры. На это обратил мое внимание капитан Лен Гай, показав мне на бесконечные стаи птиц, летящих на север. Слушая его, я чувствовал, что он теряет последнюю надежду. Этому не приходилось удивляться: мы так и не увидели суши, вопреки утверждениям метиса, а ведь мы уже отошли от острова Тсалал на сто восемьдесят миль! Куда ни повернись – повсюду расстилалась морская гладь, бесконечный водный простор. Начиная с 21 декабря солнце все ближе клонилось к горизонту; 21 марта оно окончательно спрячется за его кромкой, после чего на целых 6 месяцев наступит полярная зима! Даже если искренне верить, что Уилльям Гай и пятеро его спутников могли преодолеть такое расстояние в утлом суденышке, то у нас все равно не было и одного шанса из целой сотни, чтобы отыскать их.

15 января удалось произвести точные наблюдения, показавшие, что мы находимся в точке с координатами 43°13′ западной долготы и 88°17′ южной широты. «Халбрейн» отделало теперь от полюса менее двух градусов – или 120 морских миль.

Капитан Лен Гай не думал скрывать результатов своих наблюдений, а моряки были достаточно хорошо знакомы с навигационными вычислениями, чтобы понять, что это означает. Все последствия такого местоположения вполне могли объяснить им старшины Холт и Харди. Затем за них мог приниматься Хирн, чтобы постараться довести услышанное до полнейшего абсурда…

Всю вторую половину дня меня не покидали подозрения, что гарпунщик делает все возможное, чтобы подогреть недовольство. Люди, сгрудившиеся под фок-мачтой, переговаривались вполголоса, бросая в нашу сторону недобрые взгляды. Затем среди матросов началось совсем уже подозрительное шушуканье. Двое-трое, глядя на нас, позволили себе угрожающие жесты. Наконец, шепот стал настолько непочтительным, что Джэм Уэст не смог совладать с гневом.

– Молчать! – заорал он и, подойдя к матросам поближе, добавил уже тише: – Первый, кто откроет рот, будет иметь дело со мной!

Капитан Лен Гай тем временем заперся в своей каюте, однако я ждал, что он с минуты на минуту выйдет на палубу и, бросив напоследок печальный взгляд на юг, отдаст команду ложиться на обратный курс…

Однако минул еще день, а шхуна продолжала следовать прежним курсом. На беду, над океаном начинал клубиться туман, что не сулило ничего хорошего. Признаюсь, мне было трудно усидеть на месте. Мои опасения усугублялись. Я видел, что старший помощник только и ждет команды изменить курс, и понимал, что капитан, пусть и обуреваемый самыми черными чувствами, вот-вот сдастся…

Вот уже несколько дней мне на глаза не попадался метис – во всяком случае, мы с ним уже давно не обменивались репликами. Видимо, матросы сторонились его, как прокаженного, стоило ему показаться поблизости. Если он пристраивался у левого борта, экипаж дружно перекочевывал на правый. Один боцман отваживался заговаривать с ним, однако его вопросы неизменно оставались без ответа.

Должен сказать, что Дирка Петерса такое положение совершенно не тревожило. Видимо, он был настолько занят своими невеселыми мыслями, что просто ничего не замечал вокруг. Но повторяю: услышь он команду Джэма Уэста: «Курс на север!» – и я не знаю, что бы он натворил!.. Что касается его стараний не сталкиваться со мной, то я объяснял эту сдержанность его нежеланием бросать на меня тень.

Однако 17-го числа пополудни метис изъявил готовность переговорить со мной. Мне и в голову не могло прийти, что я узнаю в результате этого разговора!..

Было примерно 2.30 дня. Притомившись и испытывая легкое недомогание, я возвратился в свою каюту, где приоткрыл боковой иллюминатор, оставив закрытым задний. Внезапно в дверь, ведущую на рубку, кто-то постучал.

– Кто там? – откликнулся я.

– Дирк Петерс.

– Вам надо со мной поговорить?

– Да.

– Я сейчас выйду…

– Прошу вас… Уж лучше я… Можно мне войти к вам в каюту?

– Входите.

Войдя, метис плотно затворил за собой дверь. Не вставая с койки, я жестом предложил ему присесть в кресло. Однако Дирк Петерс остался стоять. Видя, что он не решается заговорить, видимо, испытывая по своему обыкновению смущение, я решил подбодрить его:

– Что вам от меня нужно, Дирк Петерс?

– Хочу сказать вам одну вещь… Поймите меня, сэр… Мне кажется, что вам нужно об этом знать… Вы будете единственным из всего экипажа, кто узнает об этом… Нельзя, чтобы кто-нибудь заподозрил…

– Если это так серьезно и вам не хочется, чтобы я проговорился, то зачем вообще посвящать меня, Дирк Петерс?

– Нужно! Нужно! Это невозможно утаивать дальше… Это давит на меня, как… как скала… Вот здесь…

При этих словах Дирк Петерс со всей силы стукнул себя кулаком в грудь.

– Я всегда боюсь, как бы не проболтаться во сне, – продолжал он, – боюсь, что меня услышат… потому что мне это все время снится, и во сне…

– Что вам снится? – спросил я.

– Он… он… Поэтому я и сплю по углам… подальше от других… от страха, как бы другие не узнали его настоящее имя…

У меня возникло предчувствие, что метис вот-вот ответит на вопрос, который я ему пока не задавал, ибо он брезжил на задворках моего сознания: почему, покинув Иллинойс, он зажил на Фолклендах под именем Ханта?

Однако, услыхав мой вопрос, он ответил:

– Нет, не в этом дело… Я хотел не об этом…

– Но я настаиваю, Дирк Петерс, мне необходимо знать, по какой причине вы предпочли покинуть Америку, почему вы избрали Фолкленды…

– Почему? Просто чтобы быть поближе к Пиму, моему бедному Пиму… Я надеялся, что на Фолклендах мне представится случай наняться на китобойный корабль, отправляющийся в южные моря…

– Но откуда взялось это имя – «Хант»?

– Я не хотел больше носить свое имя, нет, не хотел! Из-за той истории на «Дельфине»!..

Метис намекал на то, как они тянули жребий на борту американского брига, решая, кто из четырех – Август Барнард, Артур Пим, Дирк Петерс или матрос Паркер – будет принесен в жертву, чтобы превратиться в пищу для оставшихся троих. Я вспомнил, как Артур Пим не мог заставить себя согласиться на жребий и как он не сумел отказаться «участвовать на равных в трагедии, которая неминуемо разыграется в самом скором времени – таковы были его собственные слова, – ужасной драме, горькое воспоминание о которой будет до конца дней омрачать каждый миг существования выживших в ней»…

Да, они тянули жребий – деревянные щепочки разной длины, которые сжимал в руке Артур Пим… Вытянувший самую короткую был обречен на смерть. Артур Пим признается в проснувшейся в ним жестокости, с какой он собирался обмануть товарищей, применив хитрость… Однако он не смог так поступить и просит прощения даже за одну мысль об этом, приглашая тех, кто захочет обвинить его, сперва оказаться в его положении…

Наконец, решившись, он протягивает кулак, в котором зажаты четыре щепки. Дирк Петерс тянет первым. Судьба оказалась благосклонной к нему; теперь ему нечего бояться. Артур Пим понимает, что вероятность, что он останется жить, уменьшилась. Следующим жребий тянет Август Барнард. Спасен и он! Теперь у Артура Пима с Паркером были абсолютно равные шансы. В этот момент Артуром Пимом «овладела какая-то звериная ярость», и он «внезапно почувствовал безотчетную сатанинскую ненависть к себе подобному»…

Прошло пять минут, прежде чем Паркер осмелился потянуть щепочку. Затем Артур Пим, закрывший глаза и не ведающий, какая судьба уготована ему, чувствует чье-то прикосновение… К его руке прикоснулся Дирк Петерс… Артур Пим избежал смертельной опасности…

Метис бросился к Паркеру и ударил его ножом в спину. Затем последовало «кровавое пиршество» – «такие вещи можно вообразить, но нет слов, чтобы донести до сознания весь изощренный ужас их реальности».

О, да, мне была знакома эта чудовищная история, оказавшаяся, вопреки моим сомениям, чистой правдой. Она случилась на «Дельфине» давно, 16 июля 1827 года, и я никак не мог уяснить, для чего Дирку Петерсу понадобилось снова вызывать ее в моей памяти. Однако ждать объяснений оставалось недолго.

– Вот что, Дирк Петрес, – снова заговорил я, – я требую, чтобы вы ответили, почему, не желая открывать свое настоящее имя, вы все-таки назвали его, когда «Халбрейн» стояла на якоре у берега острова Тсалал? Почему вы расстались с именем «Хант»?

– Поймите, сэр… Люди колебались, плыть ли дальше… Решили плыть назад… Вот я и подумал… что сказав, что я – Дирк Петерс, лотовой с «Дельфина», спутник бедного Пима, я заставлю их прислушаться… Что они поверят, как и я, что он еще жив, и согласятся отправиться на его поиски… Но это было так трудно… признать, что я – Дирк Петерс, тот, кто убил Паркера… Однако голод… нестерпимый голод…

– Бросьте, Дирк Петерс, – отвечал я, – вы преувеличиваете… Если бы короткую щепку вытянули вы, то судьба Паркера постигла бы вас! Никто не стал бы называть вас преступником…

– Сэр, да поймите же! Разве стала бы семья Паркера рассуждать так, как вы?..

– Семья? Так у него были родные?

– Да, вот потому-то… в книге… Пим изменил его имя… Паркера звали не Паркером… Его звали…

– Артур Пим поступил разумно, – перебил я его, – и я вовсе не хочу знать подлинное имя Паркера. Оставьте этот секрет при себе!

– Нет, я скажу! Это слишком давит… Может быть, мне полегчает, когда я назову вам его имя, мистер Джорлинг…

– Нет, Дирк Петерс, нет!

– Его звали Холт, Нед Холт…

– Холт! – вскричал я. – То же имя носит наш старшина– парусник…

– Его родной брат!

– Мартин Холт – брат Неда?

– Да… Понимаете… Брат…

– И он считает, что Нед Холт погиб вместе с «Дельфином», как и все остальные?..

– Но это не так!.. Если он узнает, что я…

В этот момент шхуну тряхнуло, да так, что я слетел с койки. Шхуна дала опасный крен на правый борт, грозя опрокинуться. До моего слуха донесся взбешенный голос:

– Что за пес стоит у штурвала?

Голос принадлежал Джэму Уэсту, «псом» же оказался Хирн. Я пулей вылетел из каюты.

– Ты что, бросил штурвал? – кричал Джэм Уэст, схватив Хирна за шиворот.

– Ничего не знаю, господин лейтенант…

– Все ты знаешь, говорю я тебе! Это неслыханно – бросить штурвал! Еще немного – и шхуна перевернулась бы!

Не приходилось сомневаться, что Хирн действительно – преднамеренно или случайно – выпустил штурвал.

– Гратиан, – позвал Джэм Уэст одного из матросов, – становись за штурвал! А ты, Хирн, отправишься в трюм!..

В это время раздался крик «Земля!», и все как по команде устремили взоры на юг.

VI Земля?.

Этим словом названа глава XVII в книге Эдгара По. Я решил вынести его в заглавие шестой главы второй части моего повествования, сопроводив знаком вопроса.

Означало ли это слово, прозвучавшее с верхушки фок-мачты, что перед нами лежал остров? А может, континент? Так или иначе, не ожидало ли нас разочарование? Найдем ли мы там тех, ради спасения которых поднялись в эти широты? И ступала ли когда-либо на эту землю нога Артура Пима – безусловно, давно сгинувшего, как ни утверждал обратное Дирк Петерс?..

17 января 1828 года – в день, полный происшествий, как следует из дневника Артура Пима, – над «Джейн» раздался крик: «Земля по правому борту!» Точно такие же слова мог прокричать и наблюдатель с мачты «Халбрейн»: справа от шхуны на горизонте вырисовывались какие-то неясные контуры.

Правда, земля, о появлении которой услыхал экипаж «Джейн», была островом Беннета, засушливым и пустынным, в одном градусе к югу от которого лежал остров Тсалал, в то время – цветущий и очень даже обитаемый; на этом острове капитан Лен Гай мечтал отыскать своих соотечественников. Какие же сюрпризы таились на этой неведомой земле, отнесенной еще на пять градусов к югу, в пустыню антарктического океана? Не достигли ли мы в конце концов столь желанной цели, к которой с таким упорством стремились? Возможно, совсем скоро братья Уилльям и Лен Гаи смогут открыть друг другу объятия… Это означало бы завершение экспедиции «Халбрейн», предпринятой именно для того, чтобы вернуть на родину людей, переживших гибель «Джейн»…

Однако для меня, как и для метиса, цель состояла не только в этом, и успех виделся в другом. Однако при виде земли оставалось одно – причалить к ней, а там будет видно…

Заслышав крик «Земля!», я мигом забыл об исповеди метиса; возможно, и сам он забыл о ней, ибо тут же ринулся на нос шхуны и впился глазами в горизонт. Что касается Джэма Уэста, которого ничто не могло отвлечь от службы, то он настоял на исполнении отданной команды. Гратиан встал к штурвалу, а Хирна заперли в трюме. Это было заслуженным наказанием, против которого никто не смог бы возразить, поскольку из-за невнимательности и нерасторопности Хирна чуть было не погибла наша шхуна. Пятеро-шестеро матросов, завербовавшихся на Фолклендах, не удержались от недовольного шипения. Одного жеста старшего помощника хватило, чтобы они умолкли и поспешили по местам.

Нечего и говорить, что, заслышав крик с мачты, капитан Лен Гай выбежал из каюты и теперь не спускал взгляд с полоски земли, до которой оставалось еще 10–12 миль.

Я и думать забыл о секрете, который только что поведал мне Дирк Петерс. Пока он будет оставаться лишь нашей с ним тайной – а ни я, ни тем более он никогда не выдали бы ее – нам нечего было опасаться. Но что получилось бы, если бы когда-либо по случайности Мартин Холт прознал о том, что имя его брата было заменено именем Паркера, что несчастный не погиб вместе с «Дельфином», а по воле судьбы был обречен на гибель, ставшую спасением от голодной смерти для его товарищей, и что Дирк Петерс, которому он, Мартин Холт, был обязан жизнью, сразил его собственной рукой?.. Так вот почему метис упрямо отказывался принимать благодарность Мартина Холта – брата человека, чьей плотью ему пришлось насыщаться…

Боцман отбил три часа. Шхуна шла теперь вперед как бы ощупью, ибо плавание в этих незнакомых водах требовало осторожности. Впереди могли оказаться мели и рифы, скрытые водой, грозящие шхуне непоправимой бедой. В условиях, в которых мы находились, всякая авария, даже пустяковая, сделала бы невозможным возвращение назад до наступления зимы. Поэтому нельзя было идти ни на какой, даже малейший риск.

Джэм Уэст распорядился убавить паруса. Боцман велел матросам убрать брамсель, марсель и топсель, оставив бизань, косой фок и стаксели, которых должно было хватить для того, чтобы преодолеть расстояние, отделявшее нас от суши, за несколько часов.

Капитан Лен Гай велел бросить лот. Глубина под днищем составила 120 морских саженей. Дальнейшие измерения показали, что на дне не имеется выступов. Однако из опасения, что дно может утратить гладкость, мы ползли вперед, то и дело забрасывая за борт лот.

Погода оставалась ясной, хотя на юго-востоке и на юго-западе небо начали затягивать облака. В связи с этим было нелегко разглядеть очертания берега, напоминавшего скорее пар, плывущий по небу, появляющийся в разрыве облаков и снова исчезающий за тучами. В конце концов мы сошлись во мнении, что суша поднимается над морем на высоту 25–30 саженей – по крайней мере, в наивысшей части.

Трудно было вообразить, что мы поддались иллюзии, однако волнение заставляло нас сомневаться даже в очевидном. Разве не естественно для сердца сжиматься от сотен страхов, когда оказывается близка желанная цель?.. Эти берега сулили нам столько надежд и в то же время могли так разочаровать нас, что мы готовы были поверить, что перед нами – всего лишь призрак земли, всего лишь тень, которая вот-вот ускользнет из-под самого носа. При этой мысли у меня кружилась голова, я галлюцинировал – мне представлялось, что «Халбрейн» уменьшается в размерах, превращаясь в крохотную шлюпку, затерявшуюся в океанских просторах… Совсем об ином повествует Эдгар По – у него рос, напоминая при этом живое тело, сам корабль…

Имея на руках морские карты, даже простейшие компасные, рассказывающие об очертаниях берегов, заливов и бухт, мореход может смело идти вперед. В любом ином районе мира капитан не явил бы никакой доблести, поспешив с командой причаливать к берегу. Однако здесь от него требовалась осторожность и еще раз осторожность, пусть даже перед нами не было видно никаких препятствий. Несмотря на наступление ночи, видимость нисколько не ухудшилась: ведь солнце еще не заходило за западный горизонт и продолжало освещать косыми лучами бескрайние антрактические просторы.

Показания в судовом журнале свидетельствовали, что температура воздуха продолжала падать. Градусник показывал в тени не более 32°F (О°С). Температура воды равнялась всего 26°F (3,33 °C). Оставалось гадать, с чем связано это похолодание в самый разгар антарктического лета…

Так или иначе экипажу пришлось вспомнить про шерстяную одежду, заброшенную со времени прохождения припая месяц назад. Правда, шхуна шла по ветру, и приносимые им волны холода пока что были малочувствительными. Однако все понимали, что следовало поспешить. Застрять в этих краях и рисковать зимовкой значило бы испытывать терпение Всевышнего.

Капитан Лен Гай несколько раз проверял направление течения с помощью тяжелых лотов и пришел к заключению, что оно начинает отклоняться в сторону.

– Пока ничто не позволяет заключить, что перед нами – континент или остров, – промолвил он. – Если это континент, то придется предположить, что течение нашло себе проход на юго-востоке…

– Вполне вероятно, – отвечал я, – что твердь Антарктиды сведена здесь до размеров ледяной шапки, вокруг которой можно описать круг. Во всяком случае, следовало бы занести в журнал те наблюдения, которые вызывают наименьшие сомнения…

– Что я и делаю, мистер Джорлинг, – откликнулся капитан. – Мы накопили очень много наблюдений, касающихся данного сектора южных морей, которые придутся весьма кстати мореплавателям, что пойдут за нами следом.

– Если только среди них сыщутся такие, кто дерзнет подняться столь высоко! Для того, чтобы очутиться здесь, мы должны были воспользоваться необычными обстоятельствами: чрезвычайно ранним наступлением лета, более теплой, чем обычно, погодой, быстрым вскрытием льдов. Такое повторяется раз в двадцать, а то и в пятьдесят лет…

– Я благодарю за это Провидение, мистер Джорлинг! Теперь во мне снова ожила надежда. Раз хорошая погода держится так долго, то почему мой брат и остальные мои соотечественники не могли высадиться на этом берегу, куда направлены и ветры, и течение? Если это удалось нашей шхуне, то могло удасться и их шлюпке. Они вряд ли стали бы пускаться в путешествие, которое могло продлиться как угодно много времени, не собрав достаточных запасов. Наверное, в их распоряжении было все то, что на протяжении стольких лет дарил им остров Тсалал… Должно быть, они захватили оружие и патроны… Здешние воды кишат рыбой и морским зверем. Да, мое сердце вновь переполнено надеждой! Как бы мне хотелось стать старше на несколько часов!..

Хотя я и не разделял безоговорочно ожиданий капитана Лена Гая, я был счастлив, что он поборол уныние. Вдруг при счастливом завершении поисков мне удастся уговорить его продолжить их, теперь уже ради Артура Пима – хотя бы в глубине суши, к которой мы неуклонно приближались?

«Халбрейн» медленно скользила по поверхности прозрачной воды, кишевшей рыбой всех известных видов. Морских птиц стало больше, чем раньше, и они, уже не ведая страха, летали вокруг мачт и садились отдохнуть на реи. Матросы подняли на борт несколько белых лент длиною в 5–6 футов, оказавшихся колониями миллионов крошечных моллюсков, переливающихся всеми цветами радуги.

Вдали показались киты, бодро выпускающие в воздух фонтаны, и я заметил, что все они плывут к югу. Оставалось предположить, что море в этом направлении простирается достаточно далеко.

Шхуна прошла еще 2–3 мили, не пытаясь ускорить ход. Представшая нашим взорам береговая линия тянулась с северо-запада на юго-восток – в этом, по крайней мере, не могло быть никаких сомнений. Однако и после трех часов, на протяжении которых шхуна приближалась к суше, мы не могли ничего на ней разглядеть, даже и при помощи подзорных труб. Экипаж, столпившийся на полубаке, помалкивал, не выдавая своих чувств. Джэм Уэст, проведший целых десять минут на вантах фок-мачты, откуда он наблюдал за горизонтом, не смог рассказать ничего определенного.

Я стоял у левого борта позади рубки, не сводя глаз с линии, где море сливалось с небом, непрерывность которой нарушалась только на востоке. Неожиданно ко мне приблизился боцман и без всяких предисловий выпалил:

– Разрешите поделиться с вами одной мыслью, мистер Джорлинг…

– Делитесь, боцман, только не рассчитывайте, что я поспешу согласиться с ней, даже если она покажется мне верной, – отвечал я.

– Моя мысль верная, и чем ближе мы будем подходить, тем это будет яснее – во всяком случае, тому, кто наделен зрением.

– Выкладывайте вашу мысль!

– Она заключается в том, что перед нами никакая не земля, мистер Джорлинг…

– Что это вы такое говорите, боцман?!

– Приглядитесь внимательнее… Вытяните палец и посмотрите вправо от него…

Я повиновался.

– Видите? Пусть виски из фляжки станет мне поперек горла, если все эти массы не перемещаются, только не относительно шхуны, а относительно друг друга…

– И вы заключаете из этого, что…

– … это движущиеся айсберги.

– Айсберги?!

– Они самые, мистер Джорлинг.

Неужели боцман прав? Выходит, нас ожидает немалое разочарование… Раз это не берег, а просто ледяные горы, дрейфующие в океане, то…

Очень скоро к тому же мнению склонился весь экипаж, и никто уже не верил, что в той стороне лежит какая-то земля. Еще десять минут наблюдатель в «сорочьем гнезде» крикнул, что с северо-запада к нам приближается флотилия айсбергов, которая может перерезать нам путь.

Новость эта привела всех в сильнейшее уныние. Прощай, последняя надежда! Для капитана Лена Гая это было весьма болезненным ударом. Выходило, что земли, затерянные в южных морях, следовало искать в еще более высоких широтах, безо всякой, впрочем, надежды на успех…

– Поворачивай назад! Назад! – раздался дружный крик.

Да, матросы с Фолклендов в один голос выразили свою волю, требуя немедленного возвращения, и им не понадобилось даже Хирна, чтобы тот внушил им мысль об ослушании. Более того, большинство старой команды придерживалось, как видно, того же мнения.

Джэм Уэст, не посмев призвать их к молчанию, замер, дожидаясь команды капитана. Гратиан плотнее сжал рукоятки штурвала, готовясь к развороту, а его товарищи, взявшись за кнехты, ждали сигнала, чтобы отдать шкоты.

Дирк Петерс неподвижно стоял, прислонившись к фок-мачте, с опущенной головой, поникший, с перекошенным ртом, не в силах вымолвить ни единого слова. Внезапно он бросил на меня взгляд – о, что это был за взгляд, полный одновременно мольбы и ярости!..

Не знаю, что за сила заставила меня вмешаться, еще раз подать голос… Наверное, все дело было в последнем доводе, неожиданно пришедшем мне в голову, – доводе, в разумности которого никто не смог бы усомниться. Итак, я взял слово, решившись переспорить и убедить всех до одного, и в голосе моем прозвучало столько убежденности, что никто не осмелился меня прервать. Вот в чем состояла, собственно, моя речь:

– Нет! Еще остается надежда!.. Земля не может быть далеко! Перед нами вовсе не паковые льды, образующиеся в открытом море из-за накапливания льда… Ведь это айсберги, а айсберги обязательно должны откалываться от твердого основания, то есть континента или на худой конец острова. Время для вскрытия льда наступило недавно, поэтому они не могли отойти далеко от суши… Позади айсбергов нас ждет берег, на котором они образовались… Еще сутки, максимум двое – и вот тогда, если земля так и не покажется, капитан Лен Гай отдаст команду поворачивать на север!

Я не знал, удалось ли мне убедить их, или следовало еще раз помахать приманкой в виде премии, воспользовавшись тем, что среди них не было на этот раз Хирна, который наверняка стал бы подстрекать их, крича, что их опять обманывают и что шхуну ждет неминемая гибель…

Тут мне на помощь пришел боцман со своей неизменной усмешкой:

– Верно сказано. Я, к примеру, придерживаюсь того же мнения, что и мистер Джорлинг. Земля наверняка совсем рядом… Отправившись на ее поиски за айсберги, мы запросто ее отыщем, и при этом не слишком перетрудимся… Всего-то градус к югу – что за беда, тем более, что от этого в карманах зашелестят лишние сотни долларов? Не будем забывать, что их приятно не только распихивать по карманам, но и извлекать оттуда!..

Кок Эндикотт решил поддержать своего приятеля-боцмана.

– Вот здорово – доллары! – закричал он, показывая два ряда зубов ослепительной белизны.

Теперь все зависело от экипажа: прислушается ли он к доводам Харлигерли или вздумает сопротивляться, если «Халбрейн» устремится в направлении айсбергов?..

Капитан Лен Гай снова взялся за подзорную трубу и направил ее на скользящие по воде льдины. Понаблюдав за ними какое-то время с величайшим вниманием, он твердо приказал:

– Курс зюйд-зюйд-вест!

Джэм Уэст отдал команду провести необходимый маневр.

Немного поколебавшись, матросы предпочли повиноваться и принялись брасопить реи и натягивать шкоты; паруса шхуны наполнились ветром, и она ускорила ход.

Когда маневр завершился, я подошел к боцману и, отозвав его в сторонку, сказал:

– Спасибо, боцман!

– Что ж, мистер Джорлинг, – отвечал он, качая головой, – на этот раз обошлось. Но в следующий раз уже нельзя будет налегать на фал изо всех сил. Тогда уже все пойдут против меня, даже Эндикотт…

– Однако в моих словах не было ни капли неправды… – с живостью возразил я.

– Не стану спорить, ваши речи походили на правду.

– Вот именно, Харлигерли! Я сказал только то, что думал. Я нисколько не сомневаюсь, что за айсбергами нас ждет земля…

– Возможно, мистер Джорлинг, возможно! Только пусть она покажется не позже, чем через два дня, – иначе уже ничто не сможет помешать нам лечь на обратный курс.

На протяжении следующих суток «Халбрейн» шла в юго-западном направлении, хотя ей часто приходилось менять галсы и замедлять бег, ибо льдов вокруг становилось все больше. Вскоре нас окружил лес айсбергов. Однако на пути не встречалось ни паковых льдов, ни дрейфующих ледяных полей, с которыми мы познакомились у кромки припая на семидесятой параллели, ни той ледяной каши, в которую превращался полярный океан под воздействием штормов. Напротив, огромные массы льда проплывали мимо нас с величавой медлительностью. Они казались буквально «новорожденными», так что закрадывалось подозрение, что они образовались всего несколько дней назад. Однако при высоте 100–150 футов каждый айсберг должен был весить не менее нескольких тысяч тонн, поэтому Джэм Уэст, ни на секунду не покидавший палубу, тщательно наблюдал за тем, чтобы не возникла угроза столкновения.

Но, сколько я ни всматривался в просветы между айсбергами, мне никак не удавалось разглядеть землю, при виде которой наша шхуна смогла бы направиться прямиком на юг. Нет, ничто вокруг не позволяло надеяться на лучшее…

До сих пор капитан Лен Гай мог всецело доверять показаниям компаса. Магнитный полюс, до которого оставалось еще много сотен миль, ибо он лежит в восточном полушарии, никак не воздействовал на магнитную стрелку, которая, вместо того, чтобы колебаться на 6–7 румбов, как это происходит вблизи магнитного полюса, уверенно показывала направление, не вызывая сомнений в точности показаний.

Итак, вопреки моим надеждам, опиравшимся, впрочем, на весьма веские аргументы, земля все не появлялась, и я начинал спрашивать себя, не следовало ли бы забрать круче к западу, пусть даже «Халбрейн» удалится при этом от точки, в которой скрещиваются все меридианы…

Час уходил за часом, а так как их было отпущено в общей сложности всего 48, то людьми прямо на глазах овладевало отчаяние, и они все с меньшей охотой соблюдали дисциплину. Еще полтора дня – и всеобщий упадок сил станет необратимым. Шхуна неминуемо повернет на север…

Экипаж молча производил маневры, подчиняясь отрывистым командам Джэма Уэста – повернуть ли круче к ветру при проходе узкого пролива, дабы избежать столкновения, встать ли кормой под самый ветер. Однако, несмотря на бдительность командиров, умение матросов и безупречное маневрирование шхуна, то и дело со скрежетом терлась о края айсбергов, после чего на их сверкающей поверхности оставались длинные полосы смолы. Тут и у самого бесстрашного не могло не сжаться от ужаса сердце при мысли, что борта вот-вот лопнут, и тогда в трюм хлынет вода…

Отмечу, что окружавшие нас ледяные горы имели весьма крутые склоны, так что высадиться на них было бы совершенно невозможно. Кроме того, здесь не было ни тюленей, которые обычно в больших количествах населяют ледяные поля, ни даже крикливых пингвинов, которых «Халбрейн» заставляла тысячами нырять в воду в более низких широтах. Птиц над мачтами и то поубавилось, а оставшиеся стали заметно пугливее. При виде этих безжизненных мест в душу каждого из нас закрадывалось ощущение тревоги, даже ужаса. Разве можно было надеяться, чтобы люди с «Джейн», даже если бы случай занес их в эти дикие края, смогли отыскать здесь приют и просуществовать сколько-нибудь долго? Если же и «Халбрейн» была суждена гибель, то приходилось сомневаться, сможет ли хоть кто-нибудь засвидетельствовать потом факт ее исчезновения…

Я подметил, что с того момента накануне, когда шхуна, шедшая прежде к югу, отклонилась в сторону, чтобы обогнуть айсберги, в обычном поведении метиса произошла разительная перемена. Теперь он проводил почти все время под фок-мачтой, не желая глядеть в сторону моря, и лишь изредка вставал на ноги, чтобы поучаствовать в маневрах шхуны, делая это, впрочем, без былого рвения и сноровки. Судя по всему, он совсем пал духом. Я не хочу сказать, что он отказался от надежды, что его товарищ жив, – нет, подобная мысль просто не могла бы родиться в его мозгу. Однако инстинкт подсказывал ему, что, следуя этим курсом, шхуна не найдет следов бедного Пима… «Поймите, сэр, – сказал бы он мне, – это не здесь. Нет, не здесь!..» Что бы я смог ответить на такие слова?..

Часов в семь вечера мы вошли в полосу довольно густого тумана, плавание в котором было чревато для шхуны неминуемой бедой…

Позади остался день, полный тревог и сменяющих друг друга надежд и разочарований, после которого я совершенно обессилел. У меня только и хватило духу, что добраться до своей каюты и повалиться одетым на койку. Однако сон никак не шел, ибо мое воображение, столь спокойное до недавних пор, теперь было перевозбуждено, и в нем рождались самые тревожные мысли. Готов согласиться, что беспрерывное чтение произведений Эдгара По, тем более в столь фантастических краях, вполне под стать его необыкновенным героям, неминуемо должно было произвести на меня действие, о котором я даже не подозревал…

Назавтра истекут двое суток – последний срок, на который согласился экипаж, уступив моим настояниям. «Дело идет не так, как вам хотелось?» – спросил меня боцман, прежде чем я скрылся в каюте. Конечно же, не так! Ведь нашим взорам так и не представало ничего иного, кроме флотилий проклятых айсбергов… Если до завтра в просветах между ними не покажется ничего похожего на землю, капитан Лен Гай даст команду поворачивать на север.

Ах, почему я не командир этой шхуны? Если бы я смог купить ее, пусть это и стоило бы мне всего моего состояния, если бы все эти люди были моими рабами, повинующимися кнуту у меня в руке, то «Халбрейн» ни за что на свете не прервала бы своего путешествия… пусть даже оно завело бы ее в самый центр Антарктиды, к земной оси, где полыхает в небе Южный Крест!..

В моем взбудораженном рассудке теснились сотни мыслей, обид, желаний. Я хотел подняться, но мне казалось, что властная тяжелая рука пригвоздила меня к койке. Меня обуревало желание немедленно удрать из каюты, где меня мучили нестерпимые кошмары, спустить в море одну из шлюпок «Халбрейн», спрыгнуть в нее вместе с Дирком Петерсом, который, не колеблясь, последует за мной, и отдаться воле течения, которое понесет нас на юг…

Так я и поступил – во сне… Наступило завтра. Капитан Лен Гай, оглядев напоследок горизонт, отдает команду поворачивать назад… За кормой привязана шлюпка… Я предупреждаю об этом Дирка Петерса, и мы незаметно спускаемся в нее. Остается разомкнуть стопор… Шхуна уходит, мы все больше удаляемся от нее, подхваченные течением…

Нас несет в свободное ото льдов море. Остановка. Мы достигли земли. Я вижу перед собой сфинкса, возвышающегося над полярной шапкой. Я приближаюсь к нему и задаю вопрос… И он открывает мне все тайны этого загадочного края! Потом вокруг монстра начинают происходить все те явления, о которых писал Артур Пим! Завеса мерцающих паров, испещренных полосами света, разрывается – и перед моим ослепленным взором предстает не фигура нечеловеческого роста, а сам Артур Пим – несломленный хранитель Южного полюса, развернувший на ветру высоких широт флаг Соединенных Штатов!..

Я не знаю, что случилось потом, – то ли прервалось мое забытье, то ли, подчиняясь капризам близкого к безумию мозга, один сон сменился другим… Во всяком случае, у меня возникло ощущение, что я пробудился и что равновесие шхуны нарушено, ибо она слегка накренилась на правый борт, хотя море оставалось по-прежнему спокойным. При этом я не ощущал ни бортовой, ни килевой качки…

Нет, у меня появилось иное чувство – словно моя койка превратилась в корзину аэростата, словно для меня не существует более законов тяготения…

Нет, я не бредил, сон сменила реальность…

Над моей головой раздались удары, причина которых оставалась для меня неведомой. Перегородки моей каюты отклонились от вертикального положения, словно шхуна улеглась на бок. Еще секунда – и я слетел с койки, едва не раскроив голову об угол стола…

Мне удалось подняться и добраться до бокового иллюминатора; потом я навалился на дверь, открывавшуюся наружу, и она стала приоткрываться… В это мгновение со стороны левого борта послышался треск ломающегося дерева…

Неужели шхуна столкнулась с колоссальной ледяной горой, от которой Джэм Уэст не сумел увернуться из-за густого тумана?

До моих ушей долетели полные ужаса возгласы, после чего весь экипаж издал один отчаянный крик… Последовал еще один толчок, и «Халбрейн» замерла на месте.

VII Опрокинувшийся айсберг

Мне пришлось ползком добираться до двери рубки, откуда я смог попасть на палубу. Капитан Лен Гай, успевший оставить свою каюту, тоже не мог подняться с колен, настолько силен был крен, и безуспешно пытался подтянуться, держась за стойку фальшборта. Недалеко от фок-мачты из-под штормового фока, накрывшего бак, как простыня, высовывались несколько голов. По правому борту за ванты цеплялись Дирк Петерс, Харди, Мартин Холт и Эндикотт, на черном лице которого застыла гримаса крайнего изумления. Можно было ручаться, что он и боцман готовы отказаться от половины премии, причитающейся им за пересечение всех параллелей, начиная с 84-й!..

Какой-то человек направлялся в мою сторону ползком, ибо наклон палубы, достигавший 50 градусов, не дал бы ему распрямиться. Я узнал Харлигерли, который тянулся ко мне, подобно марсовому, увидавшему с вантов землю и указывающему на нее пальцем.

Я растянулся на палубе и уцепился за дверь, устранив тем самым опасность соскользнуть в воду. После этого я протянул боцману руку, что позволило ему с некоторым трудом добраться до меня.

– Что произошло? – только и вымолвил я.

– Мы сели на мель, мистер Джорлинг!

– Мы подошли к берегу? – вскричал я.

– Берег бывает у земли, – с неизменной иронией отвечал боцман, – земля же в этих краях существовала только в воображении чертового Дирка Петерса!..

– Тогда что же стряслось?

– Из тумана появился айсберг, от которого мы не смогли увернуться.

– Айсберг?..

– Вот именно, айсберг, да еще выбравший именно это время, чтобы перевернуться вверх тормашками! Переворачиваясь, он зацепил «Халбрейн», подобно ракетке, подхватывающей мячик, так что теперь мы вознеслись на высоту добрых ста футов над уровнем антарктического моря.

Нельзя было и представить себе более ужасной развязки дерзкого путешествия «Халбрейн». Здесь, в опаснейших широтах, мы оказались лишены единственного средства передвижения, вырванного из родной стихии и оказавшегося на высоте более ста футов!.. Вот это развязка!.. Погибнуть в бурю, не выдержать нападения дикарей, быть раздавленной льдами – что ж, ни один корабль, отправляющийся в полярные моря, не застрахован от всех этих опасностей. Но чтобы быть подхваченной ледяной горой в тот самый момент, когда гора переворачивается, и взлететь почти на самую ее верхушку – нет, это было просто невероятно!

Я не знал, хватит ли у нас сил спустить шхуну с такой высоты. Однако в одном я был уверен: капитан Лен Гай, его помощник, старая команда, оправившись от ужаса, не станут поддаваться отчаянию, каким бы тревожным ни представлялось наше положение. Что-что, а это не вызывало у меня ни малейших сомнений. Да, они сделают все, чтобы спасти корабль и людей. Правда, оставалось только гадать, к каким ухищрениям нам придется для этого прибегнуть…

Пока же айсберг все так же окутывал серый туман. Мы не могли разглядеть на нем ничего, кроме расселины, в которой застряла «Халбрейн». Что же касается места, которое занимал наш айсберг во флотии, плывущей на юго-восток, то по этому поводу оставалось лишь строить догадки…

Элементарная осторожность подсказывала, что нам надо покидать «Халбрейн» как можно скорее, пока она сама не поползла в воду из-за внезапного толчка, который может произойти в любую минуту. Откуда нам было взять уверенность, что айсберг, перевернувшись, обрел устойчивость? Вдруг нам следовало готовиться к новому перевороту? Тогда шхуна рухнет в пустоту, и вряд ли кто-либо из нас сможет остаться живым и невредимым, ибо ледяные глубины проглотят нас, не поперхнувшись…

Всего за несколько минут экипаж покинул «Халбрейн», ища убежища на льду и молясь, чтобы айсберг побыстрее вышел из тумана. Слабым солнечным лучам не удавалось проникнуть сквозь его плотную завесу, в которой терялся даже красноватый солнечный диск. Правда, люди могли разглядеть друг друга на расстоянии дюжины шагов. «Халбрейн» же представала нашим взором просто как масса с неясными очертаниями и только благодаря темным бортам выделялась на фоне поблескивающего белоснежного льда.

Настало время оглядеться и задаться вопросом, все ли из тех, кто находился в момент катастрофы на борту, остался в живых, не перелетел ли кто-нибудь через борт, оказавшись в ледяной воде?..

Подчиняясь приказу капитана Лена Гая, матросы сбились в плотную группу, в центре которой оказались лейтенант, боцман, старшины матросы Харди и Мартин Холт, а также я. Джэм Уэст устроил перекличку. На зов не откликнулись пятеро: матрос Драп, старый член команды, а также четверо новеньких, завербовавшихся на корабль на Фолклендах: двое англичан, американец и матрос с Огненной Земли.

Итак, катастрофа уже стоила жизни пятерым. Это были первые жертвы путешествия после отхода с Кергеленов – вот только последние ли?.. Не приходилось сомневаться, что несчастные сгинули, ибо они не отвечали на наш зов; их так и не смогли разыскать, сколько ни обшаривали айсберг, заглядывая во все трещины, в которых они могли бы схорониться, уцепившись за какой-нибудь выступ.

Когда туман рассеялся, поиски возобновились, но все так же безуспешно. В тот момент, когда «Халбрейн» была подхвачена уступом айсберга, ее сотряс настолько неожиданный и сильный удар, что у этих пятерых не хватило, как видно, сил, чтобы удержаться на палубе, и теперь мы никогда не отыщем их тел, унесенных в океан…

Стоило нам понять, что мы лишились пятерых своих товарищей, как сердце каждого переполнилось отчаянием. Вот когда до каждого дошло, какими опасностями чревато путешествие в глубь Антарктики!..

– А Хирн? – напомнил кто-то. Мы узнали голос Мартина Холта. Воцарилось молчание. Мы совсем забыли о гарпунщике – а ведь его могло расплющить в тесном трюме, где он сидел взаперти…

Джэм Уэст устремился к шхуне, забрался на нее с помощью веревки, свисавшей с бака, и проник в кубрик, откуда можно было пробраться в трюм. Мы ждали его возвращения и вестей об участи Хирна в скорбном молчании и неподвижности, хотя этот злой гений экипажа вряд ли был достоин жалости.

А ведь многие справедливо полагали, что, послушайся мы его совета, шхуна давно повернула бы к северу, и экипажу не пришлось бы топтаться на этом айсберге, ставшем ему последним пристанищем. Немалая ответственность лежала и на мне – ведь это я рьяно ратовал за продолжение экспедиции… Теперь я же я не смел и помыслить об ожидающей меня каре.

Наконец на палубе показался лейтенант, а за ним – Хирн. Каким-то чудом в том месте трюма, где находился мятежный гарпунщик, уцелели и переборки, и обшивка.

Хирн покинул шхуну и присоединился к товарищам, не произнося ни слова, и о нем можно было забыть.

Примерно к 6 часам утра туман рассеялся, что было вызвано довольно резким понижением температуры. Однако на смену туману пришло обледенение – частое явление в высоких широтах. Капитан Лен Гай сразу понял, что произошло, заметив сосульки, направленные кончиками против ветра, которыми ощетинились края айсберга. Мореходы ни за что не спутают это обледенение с инеем умеренных широт, превращающимся в лед лишь при соприкосновении с поверхностью почвы.

Теперь мы могли определить размеры ледяной горы, к которой мы прилипли, как мухи к сахарной голове. Шхуна казалась снизу не больше утлого ялика…

Айсберг имел 300–400 саженей в окружности и 130–140 футов в высоту. Подводная его часть должна была быть в 4–5 раз внушительнее, и весь айсберг весил, стало быть, миллионы тонн. Произошло же с нами следующее: более теплая вода подмыла основание айсберга, и центр его тяжести стал смещаться, так что для восстановления равновесия потребовался резкий кувырок, в результате которого дно стало верхушкой, и наоборот. При этом «Халбрейн» была подхвачена как бы мощным рычагом. Айсберги частенько кувыркаются таким образом в полярных морях, и именно в этом состоит главная опасность для приближающихся к ним кораблей.

Наша шхуна застряла в расселине на западной стороне айсберга, накренившись на правый борт, с приподнятой кормой и опущенным носом. Мы боялись, что при малейшем толчке она может заскользить по склону вниз. На правом борту лопнула обшивка, а в фальшборте зияла трещина длиною в несколько саженей. При первом же ударе камбуз, закрепленный перед фок-мачтой, сорвался с найтовов и съехал к входу в рубку. Дверь рубки, по сторонам от которой помещались каюты капитана и старшего помощника, слетела с петель. Стеньга и топсель свалились вниз, оборвав бакштаги. Осколки рей и рангоутов, клочья парусов, бочки, ящики и прочий мусор качались под айсбергом на волнах.

Самое тревожное в нашем положении заключалось в том, что одна из двух шлюпок «Халбрейн» – та, что крепилась над правым бортом, – была раздавлена, так что теперь нам пришлось бы довольствоваться всего одной – правда, большего размера. Первым делом нам предстояло спасти именно ее, ибо она могла стать нашей единственной надеждой на спасение.

Осмотр шхуны показал, что низкие мачты остались невредимыми и могли бы нести паруса, если бы нам удалось спустить шхуну на воду. Однако как это осуществить?.. Наш корабль находился в положении только что построенного на верфи судна, вот только стапели располагались слишком высоко над водой…

Убедившись, что капитан Лен Гай, старший помощник, боцман и я остались одни, я тут же задал им этот вопрос.

– Операция будет очень рискованной, тут не поспоришь, – отвечал Джэм Уэст, – однако без нее не обойтись, так что придется браться за дело. Думаю, надо будет прорубить что-то вроде русла до самого моря…

– И не медля ни единого дня… – добавил капитан Лен Гай.

– Слышите, боцман? – подхватил Джэм Уэст. – Сегодня же за работу!

– Слышу. Отлынивать не вздумает никто. Только одно замечание, если позволите, капитан…

– Какое же?

– Прежде чем начать, осмотрим корпус корабля, убедимся, велики ли повреждения и можно ли их устранить. К чему спускать на воду дырявый корабль? Чтобы он немедленно затонул?

Предложение боцмана было признано разумным.

Туман совершенно рассеялся, и солнце осветило восточную сторону айсберга, откуда было видно обширное пространство моря. С этой стороны склон айсберга представлял собой не отвесную скользкую стенку, где некуда пристроить ногу, а был усеян уступами разных размеров и очертаний, так что здесь можно было бы разбить временный лагерь. Однако и тут приходилось быть все время настороже: сверху в любую минуту могли обрушиться ледяные глыбы, потревоженные малейшим толчком. За утро такие глыбы неоднократно устремлялись к морю с оглушительным грохотом.

У нас сложилось впечатление, что айсберг прочно плывет на новом основании. Если новый центр тяжести располагался ниже ватерлинии, то нам не приходилось опасаться очередного кульбита.

С момента катастрофы мне ни разу не довелось обмолвиться словечком с Дирком Петерсом. Однако он подал голос при перекличке, поэтому я знал хотя бы, что его не оказалось в числе жертв. Вскоре я приметил его – он неподвижно стоял на узенькой ледяной ступеньке, и читатель догадывается, куда был устремлен его взор…

Капитан Лен Гай, старший помощник, боцман, старшины Харди и Мартин Холт, а также я поднялись к шхуне, чтобы тщательно ее осмотреть. Левый борт предстал нашему взору целиком, ибо шхуна накренилась на противоположный бок, и с той стороны пришлось разбивать лед, чтобы добраться до киля и удостовериться, что от пристального осмотра не укрылась ни одна деталь обшивки.

Осмотр продолжался два часа. Итог был следующим: повреждения оказались незначительными и вполне устранимыми. Од удара лопнули несколько досок обшивки, обнажив нагели. Однако внутренние шпангоуты оказались невредимыми. Наш корабль, построенный специально для плавания в полярных широтах, устоял там, где многие другие, сколоченные на скорую руку, рассыпались бы в одно мгновение. Правда, руль выскользнул из железной окантовки, но и это было поправимо.

Повреждения оказались менее серьезными, чем мы сперва опасались, поэтому впервые после катастрофы мы воспрянули духом. Да, воспрянули – однако сможем ли мы спустить наш корабль на воду?..

После завтрака матросам было поручено выдолбить покатый спуск, по которому «Халбрейн» смогла бы соскользнуть в воду. Мы молили небо, чтобы эта операция увенчалась успехом, ибо разве можно было без ужаса помыслить о том, чтобы дожидаться на этой плавучей горе, уносимой неведомо куда, антарктической зимы? С наступлением зимы всех нас постигнет самая мучительная из смертей – смерть от холода…

Внезапно Дирк Петерс, отошедший от остальных шагов на сто и изучавший горизонт на юге и востоке, крикнул:

– Стоим!

«Стоим»? Что имел в виду метис, если не то обстоятельство, что дрейф нашего айсберга внезапно прекратился? Однако сейчас было не время выяснять причины этой остановки и задаваться вопросом, к чему она может привести…

– А ведь верно! – воскликнул боцман. – Айсберг замер, а может, он так и не сдвинулся с места с тех пор, как проделал свой кульбит…

– Как?! – вскричал я. – Неужто стоим?

– Именно, – отвечал боцман, – и вот вам доказательство: остальные айсберги движутся, оставляя нас в кильваторе.

И верно, пять-шесть ближних айсбергов смещались в южном направлении, наш же оставался на месте, словно застрял на мели.

Проще всего было объяснить эту новость тем, что новое днище айсберга зацепилось за подводный уступ и останется на нем до тех пор, пока не айсберг не дозреет до нового пируэта… Наше положение оказалось хуже, чем мы надеялись, ибо стоять на месте в этих водах – куда хуже, чем дрейфовать, пусть даже наугад. При дрейфе мы хотя бы не теряли надежды повстречать островок или даже континент, а то и – при благоприятном течении и свободном море – покинуть антарктические воды!..

Итак, три месяца путешествия остались позади – и чего же мы достигли? Могли ли мы теперь даже помыслить об Уилльяме Гае, его спутниках с «Джейн», Артуре Пиме?.. Теперь нам предстояло употребить все силы для собственного спасения. Если же матросы «Халбрейн» все же взбунтуются, пойдя у Хирна на поводу, и объявят командиров, а главным образом – меня, виновными в постигшей нас катастрофе, то нам не следовало бы этому удивляться…

Что же теперь будет – ведь, несмотря на гибель четырех моряков, дружки гарпунщика все равно оставались в большинстве? Я видел, что именно эта мысль занимает сейчас капитана Лена Гая и Джэма Уэста.

Пусть новичков с Фолклендов насчитывалось всего 15 против 13, причем на нашей стороне остался бы метис, нельзя было исключить, что кто-то из «старичков» предпочтет перейти на сторону недовольных, предводительствуемых Хирном. Кто знает – быть может, эти люди, поддавшись отчаянию, захотят завладеть единственной оставшейся у нас шлюпкой и устремиться на север, бросив нас на айсберге на произвол судьбы? Осторожность требовала, чтобы мы неусыпно стерегли шлюпку.

Однако обрушившиеся на нас несчастья преобразили капитана Лена Гая. Перед лицом невзгод он стал другим человеком. До сих пор он не помышлял ни о чем другом, кроме спасения своих соотечественников, доверив лейтенанту командование шхуной, благо что тот был непревзойденным знатоком своего дела. Однако с этого дня он снова превратился в командира, обретя энергию, необходимую в столь трудных обстоятельствах, и став для матросом вторым авторитетом после самого Создателя.

Повинуясь команде капитана, люди собрались вокруг него на площадке чуть правее шхуны. Из «старичков» здесь были старшины Мартин Холт и Харди, матросы Роджерс, Франсис, Гратиан, Берри и Стерн, кок Эндикотт, а также Дирк Петерс; собрались и четырнадцать новичков с Фолклендов, возглавляемых Хирном. Они держались особняком, доверив роль предводителя гарпунщику, пользующемуся среди них непререкаемым авторитетом.

Капитан Лен Гай обвел всю команду твердым взглядом и с дрожью в голосе начал:

– Матросы «Халбрейн»! Я начну с того, что скажу о тех, кто погиб. Пятеро наших товарищей пали в катастрофе…

– Скоро и мы сгинем в этом море, куда нас завлекли вопреки…

– Замолчи, Хирн! – крикнул Джэм Уэст, побелев от ярости. – Замолчи, не то…

– Хирн сказал то, что должен был сказать, – холодно перебил его капитан Лен Гай. – Однако теперь я требую, чтобы он больше не прерывал меня!

Гарпунщик готовился сказать что-то в ответ, ибо он чувствовал поддержку большинства экипажа, однако Мартин Холт подошел к нему и дернул за рукав, заставив промолчать.

Капитан Лен Гай обнажил голову и прочувственным тоном, проникающим в самую душу, произнес такие слова:

– Помолимся же за тех, кто погиб в этой экспедиции, предпринятой во имя человеколюбия. Да простит Господь их прегрешения, ибо они пожертвовали собой ради себе подобных, и да услышит Он наши мольбы… На колени, матросы «Халбрейн»!

Люди опустились коленями на лед и зашептали слова молитвы. Капитан Лен Гай поднялся первым и велел подняться остальным.

– Теперь, – продолжал он, – отдав должное мертвым, вернемся к живым. Им я говорю: даже в столь плачевном положении они станут исполнять все мои приказы. Я не потерплю ни сопротивления, ни малейшего колебания. На мне лежит ответственность за спасение каждого, и я ничем не поступлюсь ради этой цели. Здесь, как и на борту, командир – я!

– На борту… когда корабля больше нет… – осмелился подать голос гарпунщик.

– Ошибаешься, Хирн. Корабль перед нами, и мы спустим его на море. Но пусть даже у нас останется всего лишь одна шлюпка – ее капитаном буду я! Горе тому, кто забудет об этом…

В тот же день с помощью секстанта и хронометра, не разбившихся при катастрофе, капитан Лен Гай сумел определить наши координаты: мы находились на 88°55′ южной широты и 39°12′ западной долготы.

«Халбрейн» отделял от Южного полюса всего один градус пять минут – шестьдесят пять миль…

VIII Последний удар

– За дело! – призвал Лен Гай, и в тот же день все рьяно принялись за работу.

Нельзя было терять ни часа. Каждый понимал, что все решает время. Впрочем, на шхуне оставалось столько припасов, что их с лихвой хватило бы еще на полтора года, так что нам не грозил голод, а тем более жажда, хотя бочки с водой лопнули при ударе и потекли. На счастье, бочонки с джином, виски, пивом и вином оказались в наименее пострадавшем отсеке трюма. По части жидкости нам не грозили трудности, пресной же водой нас стал бы снабжать сам айсберг…

Как известно, лед – неважно, из какой воды он образовался – пресной или соленой, – не содержит соли, поскольку переход из жидкого в твердое состояние сопровождается исключением хлористого натрия. Поэтому лед любого типа может служить источником питьевой воды. Однако предпочтение все же следует отдавать льду зеленоватого оттенка, отличающемуся также почти полной прозрачностью. Он образуется из дождевой воды, а она, как известно, лучше всего подходит для питья.

Будучи частым гостем полярных морей, наш капитан без труда сумел бы распознать наилучший лед; беда в том, что на нашем айсберге его никак нельзя было бы отыскать, ибо то, что было его надводной частью, при перевороте ушло под воду…

Капитан Лен Гай и Джэм Уэст решили начать с разгрузки шхуны. Предстояло снять с нее все паруса и такелаж и перенести на ровный лед. Важно было сделать шхуну как можно более легкой, убрав из трюма даже балласт, чтобы спуск на воду проходил в более безопасных условиях. Предпочтительнее было отложить спуск на несколько дней, дабы как можно лучше все подготовить. Затем судно можно было бы без труда загрузить снова.

Была еще одна, не менее серьезная причина, требовавшая ускоренной разгрузки шхуны. Было бы непростительным легкомыслием оставлять припасы в трюме «Халбрейн», раз мы знали, как непрочно она удерживается на склоне айсберга. Достаточно было одного толчка, чтобы она опрокинулась в море. Стоило даже немного сдвинуться льдинам, на которые она опиралась, – и ничто не смогло бы предотвратить самый печальный исход. Если бы вместе со шхуной в пучине сгинула наша провизия, то нас ожидала бы плачевная участь.

В первый же день наружу были вынесены ящики с солониной, сушеными овощами, мукой, галетами, чаем, кофе, а также бочонки с джином, виски, вином и пивом. Все это было извлечено из трюма и камбуза и спрятано в трещинах льда неподалеку от «Халбрейн».

Следовало также обезопасить от случайностей нашу единственную шлюпку. Одновременно мы предусмотрели и меры предосторожности на случай, если Хирн и кто-нибудь из его дружков попытается захватить ее, чтобы устремиться на север.

Шлюпку вместе с веслами, рулем, стопором, кошкой, мачтами и парусами отнесли на тридцать футов от шхуны и пристроили в выемке, где ее было удобно охранять. Днем опасаться было нечего, ночью же, вернее, в те часы, когда все спали, боцману или одному из старшин предстояло караулить шлюпку – так было надежнее.

19, 20 и 21 января ушли на переноску груза и разборку оснастки «Халбрейн». Низкие мачты были застроплены с помощью рей. Затем Джэм Уэст велел убрать стеньгу и топсель, в которых, впрочем, не было необходимости, даже если шхуне придется возвращаться к Фолклендам или другому месту зимовки.

На той же площадке неподалеку от «Халбрейн» был разбит лагерь. Палатками стали паруса, натянутые на шестах, под которыми разместили койки, принесенные из кубрика и кают. Этого укрытия должно было хватить, чтобы переждать под ним ненастье, которое вполне могло налететь в это время года. Погода, впрочем, не менялась, чему способствовал постоянный ветер, дувший с северо-востока. Температура воздуха поднялась до 46°F (7,78 °C). Что касается кухни Эндикотта, то для нее нашлось место в глубине площадки, у ледяного склона, по которому можно было добраться до верхушки айсберга.

Должен признать, что за все три дня изнурительной работы Хирн не заслужил ни единого упрека. Гарпунщик чувствовал, что за ним неотрывно наблюдают, и знал, что капитан Лен Гай не даст ему спуску, если ему взбредет в голову подстрекать дружков к неповиновению. Оставалось сожалеть, что дурные наклонности заставили его принять на себя такую роль, ибо он был наделен силой, ловкостью и смекалкой, выделявшими его среди остальных, и в обстоятельствах, подобных сложившимся, ему просто не было цены. Быть может, в его душе возобладали благородные порывы?.. Быть может, он осознал, что общее спасение зависело от согласия? Догадки догадками, но я пока не мог заставить себя ему доверять, – а Харлигерли и подавно.

Ясно и без слов, что метис был готов выполнять самую тяжелую работу, хватаясь за нее первым и оставляя последним. Он трудился за четверых, спал не более нескольких часов в сутки, в часы же бодрствования позволял себе передохнуть только во время еды, когда он по-прежнему держался в сторонке. С той поры, как шхуна зависла на склоне айсберга, мы не перекинулись с ним и парой словечек. Да и что он мог бы мне сказать?.. Видимо, ему, как и мне, приходило в голову, что теперь-то исчезла всякая надежда на продолжение нашей злополучной экспедиции…

Иногда я наблюдал, как метис и Мартин Холт стоят бок о бок, выполняя какой-нибудь особенно трудный маневр. Старшина-парусник не упускал случая сойтись с Дирком Петерсом, хотя тот избегал его по известной нам причине. Когда я вспоминал о том, что поведал мне метис про того, кого звали вовсе не Паркером и кто был родным братом Мартина Холта, и о кошмарной сцене, разыгравшейся на «Дельфине», меня охватывал ужас. Я не сомневался, что прознай кто-нибудь об этой тайне, метис стал вызывать бы у всех отвращение. Все немедленно забыли бы, что именно он спас старшину-парусника, в том числе и сам спасенный, горюющий о брате… К счастью, никто, кроме меня и самого Дирка Петерса, не был посвящен в эту тайну.

Пока продолжалась разгрузка «Халбрейн», капитан Лен Гай и его помощник раздумывали о том, как лучше спустить шхуну в море, и можно догадаться, как им было трудно прийти к окончательному решению. Ведь шхуне предстояло спуститься с высоты в сто футов по желобу, пробитому в западном склоне айсберга. Длина желоба должна была составлять 200–300 саженей. Пока одна бригада разгружала под командой боцмана трюм, другая, повинуясь приказаниям Джэма Уэста, вгрызалась в ледяной монолит, откатывая глыбы, усеивавшие склон плавучей горы.

Не знаю, почему я называю эту гору «плавучей», ибо она стояла на месте, как вкопанная, напоминая остров. Ничто не указывало на то, что она снова может устремиться вперед, отдавшись воле течения. Мимо нас плыли такие же айсберги, направляясь на юго-восток, наш же «стоял», как выразился Дирк Петерс. Правда, его днище могло подтаять, и тогда он отделился бы от своей мели… В любую минуту нас мог потрясти удар от налетевшей на айсберг льдины. Нас ожидала загадочная судьба. Оставалось надеяться на «Халбрейн» и на то, что она унесет нас подальше от этих опасных мест.

Работа продлилась до 24 января. Стояла тихая погода, температура не снижалась, и ртутный столбик отделяли от точки замерзания два-три деления. С северо-запада все прибывали новые айсберги – мимо нас проплыла добрая сотня ледяных громадин, и каждая грозила столкновением с плачевным исходом.

Старшина-конопатчик Харди немедля принялся за ремонт корпуса, замену нагелей и досок обшивки, конопачение пазов. Для этой работы матросы имели все необходимое, так что можно было не сомневаться, что она будет выполнена наилучшим образом. Теперь ледяную тишину сменили удары молотков, приколачивающих наружную обшивку, и колотушек, загоняющих паклю в зазоры. Эти звуки растревожили чаек, турпанов, альбатросов и качурок, которые теперь кружили, не переставая, над верхушкой айсберга, оглушая нас своими пронзительными криками.

Оставаясь наедине, мы с капитаном Леном Гаем и Джэмом Уэстом тотчас же начинали обсуждать наше положение и способы спасения. Лейтенант сохранял надежду на успех и твердил, что если не произойдет ничего неожиданного, то нам удастся спустить шхуну на воду. Капитан же проявлял больше сдержанности. Видно было, как при одной мысли о том, что теперь придется отказаться от попыток спасти людей с «Джейн», у него начинало разрываться сердце.

И действительно, если «Халбрейн» суждено было вновь закачаться на волнах, то какую он отдаст команду в ответ на вопрос Джэма Уэста? «Курс на юг»? Нет, на этот раз его не поддержат не только новенькие, но и вся старая команда. Продолжить поиски в прежнем направлении, надеясь – безо всяких на то оснований – пройти из Атлантического океана прямиком в Индийский – нет, подобную дерзость не мог себе позволить ни один мореплаватель. Если бы мы и достигли в конце концов неведомого континента, то айсберги прижали бы нас к берегу, обрекая на страшную зимовку…

Пытаться и в подобных условиях вырвать у капитана Лена Гая согласие на продолжение плавания значило бы нарваться на верный отказ. Как можно было предлагать такое, когда здравый смысл требовал немедленно поворачивать на север, ни дня не задерживаясь в столь высоких широтах? Однако, решив не заговаривать об этом с капитаном, я не отказывался от намерения выведать настроение боцмана.

Чаще всего, покончив с делами, Харлигерли выбирал мою компанию, и мы мирно болтали, предаваясь воспоминаниям о проделанном пути. Как-то раз, забравшись на верхушку айсберга, мы по привычке изучали неизменно пустынный горизонт. Неожиданно боцман воскликнул:

– Кто бы мог подумать, когда «Халбрейн» отплывала с Кергеленов, что спустя шесть с половиной месяцев она окажется в этих широтах, да еще на склоне ледяной горы!..

– Это тем более достойно сожаления, – отвечал я, – что, не случись этого несчастья, мы бы уже достигли цели и повернули назад.

– Не стану с вами спорить. Но, говоря, что мы достигли бы цели, имеете ли вы в виду, что мы отыскали бы своих соотечественников?

– Возможно, боцман.

– Я в это ни чуточки не верю, мистер Джорлинг, пусть в этом и состояла главная и даже единственная цель путешествия по антарктическому океану…

– Единственная – да, но только в начале, – предположил я. – Однако с тех пор, как метис открыл нам истину об Артуре Пиме…

– Значит, это не выходит у вас из головы, мистер Джорлинг, как и у нашего славного Дирка Петерса?

– Не выходит, Харлигерли. Надо же – чтобы столь невероятная случайность постигла нас на самом пороге удачи… Сесть на мель в тот самый момент, когда…

– Можете и дальше тешиться иллюзиями, мистер Джорлинг. Раз уж вы полагаете, что мы стояли на пороге удачи…

– Почему бы и нет?

– Да, но нас подстерегла весьма любопытная мель! – вскричал боцман. – Воздушная, можно сказать…

– Что ж, несчастливое стечение обстоятельств, только и всего, Харлигерли…

– Несчастливое – с этим я согласен. Однако из всего этого можно хотя бы извлечь полезный урок.

– То есть?

– По-моему, он состоит в том, что человеку не следует забираться столь далеко в эти широты, ибо сам Создатель запрещает своим детям приближаться к земным полюсам!

– Тем не менее нас теперь отделяют от полюса какие-то шестьдесят миль…

– Согласен, мистер Джорлинг. Только что шестьдесят миль, что тысяча – все едино, раз у нас нет возможности их преодолеть. Если же нам не удастся спустить шхуну в море, то мы обречены на зимовку, которой не позавидовали бы даже полярные медведи!

В ответ я только покачал головой. Боцман верно разобрался в моих чувствах.

– Знаете, о чем я чаще всего думаю, мистер Джорлинг? – спросил он.

– О чем, боцман?

– О Кергеленах… Вот бы снова оказаться там! Конечно, зимой там прохладно, так что сильной разницы между архипелагом и какими-нибудь островами на краю антарктического моря вы бы не почувствовали, зато оттуда рукой подать до мыса Доброй Надежды, и чтобы погреться там на солнышке, не надо преодолевать ледяных полей. А здесь нас со всех сторон окружают эти чертовы льды, и остается только гадать, удастся ли нам когда-либо снова увидеть незамерзающий порт…

– Повторяю, боцман, если бы не последнее происшествие, все бы уже кончилось – так или иначе. В нашем распоряжении оставалось бы еще более шести недель, чтобы выскользнуть из антарктических вод. В общем, нашей шхуне страшно не повезло, а ведь до этого все складывалось на редкость удачно…

– Теперь мы можем забыть об удаче, мистер Джорлинг, – отвечал боцман. – Боюсь, что…

– Что я слышу, боцман? И вы тоже? Раньше вы были непоколебимо уверены в успехе!

– Уверенность может истрепаться, мистер Джорлинг, подобно брючине. Что же вы хотите?.. Стоит мне сравнить себя с моим приятелем Аткинсом, которому так уютно в его гостинице, вспомнить «Зеленый баклан», таверну, где так приятно глотнуть виски или джину с товарищем под треск дровишек в печке и скрип флюгера на крыше, – что ж, сравнение определенно не в нашу пользу. Приходится признать, что почтенный Аткинс, пожалуй, выбрал более удачный жизненный путь…

– Боцман, вы еще увидитесь и с почтенным Аткинсом, и с его «Зеленым бакланом», и с Кергеленами! Видит Бог, нельзя унывать! Куда это годится, если даже такой человек, как вы, здравомыслящий и решительный…

– Ох, если бы речь шла только обо мне, то это было бы еще полбеды…

– Неужто и экипаж?..

– И да, и нет… Во всяком случае, кое-кто проявляет недовольство.

– Наверное, Хирн принялся за старое и подстрекает остальных?

– Открыто – нет, мистер Джорлинг. Я наблюдаю за ним, но ничего не замечаю и не слышу. Он знает, что его ждет, стоит ему лишь обмолвиться словечком… В общем, если я не ошибаюсь, этот хитрец решил до поры до времени лечь на другой галс. Но кто меня удивляет, так это наш старшина-парусник Мартин Холт…

– Что вы хотите этим сказать, боцман?

– А то, что эти двое, кажется, спелись! Вы приглядитесь: Хирн тянется к Мартину Холту, частенько с ним болтает, и нельзя сказать, чтобы это было тому не по нутру…

– Полагаю, что Мартин Холт все же не тот человек, чтобы слушать советы Хирна, тем более следовать им, если речь пойдет о подстрекательстве к бунту… – отвечал я.

– Это верно, мистер Джорлинг. И все же не нравится мне, что они держатся вместе. Этот Хирн – опасный и бессовестный субъект, и Мартину Холту следовало бы его поостеречься…

– Верно, боцман.

– Вот, извольте – представляете, о чем они болтали как-то раз? До моих ушей долетели обрывки их разговора…

– Я никогда ничего не знаю, если вы мне об этом не рассказываете, Харлигерли.

– Так вот, я подслушал, как они беседовали на палубе «Халбрейн» о Дирке Петерсе, и Хирн сказал: «Не держите зла на метиса, старшина Холт. Что с того, что он не отвечает вам и не хочет принимать вашу благодарность… Пусть он всего-навсего неотесанный дикарь, зато он необыкновенно храбр, он доказал это, когда спас вас из передряги, рискуя собственной жизнью. И потом, не забывайте, что он плавал на том же «Дельфине», что и ваш брат, Нед – если я не ошибаюсь…»

– Он так прямо и сказал, боцман?! – вскричал я. – Он назвал «Дельфин»?

– Да, «Дельфин».

– И Неда Холта?

– Его, мистер Джорлинг!

– Что же ответил Мартин Холт?

– А вот что: «Я даже не знаю, как погиб мой несчастный брат!.. Может быть, это случилось во время мятежа на корабле? Он был отважным человеком и никогда не предал бы своего капитана. Может быть, его убили?..»

– И что же Хирн?

– Хирн сказал в ответ: «Я понимаю, как вам тяжело, старшина Холт! Судя по рассказам, капитана «Дельфина» посадили в шлюпку вместе с двумя-тремя матросами. Кто знает – быть может, среди них был и ваш брат?..»

– А дальше?

– Дальше, мистер Джорлинг, он произнес такие слова: «Вам не приходило в голову разузнать об этом у Дирка Петерса?» – «Да, – отвечал Мартин Холт, – как-то раз я обратился к нему с таким вопросом, но мне еще ни разу не приходилось видеть кого-нибудь таким подавленным. Он твердил лишь одно: «Не знаю, не знаю…», да так глухо, что я едва сумел его расслышать. При этом он закрыл лицо руками…»

– Это все, что вы сумели расслышать из их разговора, боцман?

– Все, мистер Джорлинг. Разговор показался мне любопытным, вот я и решил поведать вам о нем.

– К какому жы выводу вы пришли?

– Ни к какому, за исключением того, что гарпунщик – редкий мерзавец, вынашивающий подлые замыслы и собирающийся втянуть в них Мартина Холта.

Действительно, как было объяснить новую личину Хирна? Почему он искал встречи с Мартином Холтом, одним из самых верных людей в экипаже? Зачем он напомнил ему о трагедии на «Дельфине»? Неужели Хирн знает больше остальных о Дирке Петерсе и Неде Холте, неужели ему известен секрет, единственными хранителями которого считали себя мы с Дирком Петерсом?..

Мною овладело сильное беспокойство. Однако я не решился поделиться своими опасениями с Дирком Петерсом. Заподозри он, что Хирн болтает о событиях на «Дельфине», узнай он, что этот мерзавец, как справедливо окрестил его Харлигерли, нашептывает Мартину Холту о его брате Неде, – страшно и подумать, что бы тогда стряслось!

Во всяком случае, в чем бы ни заключались намерения Хирна, оставалось сожалеть, что наш старшина-парусник, на которого капитан Лен Гай возлагал большие надежды, спелся с таким субъектом. Ведь у гарпунщика наверняка имелись свои резоны для подобных разговоров… Мне не хватало фантазии, чтобы проникнуть в его замыслы. Пусть команда на время и думать забыла о бунте, следовало держать ухо востро и не упускать Хирна из виду.

Тем временем развязка приближалась – по крайней мере, касательно шхуны. Прошло еще два дня, и все работы были завершены. Корпус корабля был залатан, а от него к основанию айсберга пролег желоб.

К этому времени верхний слой льда несколько подтаял, поэтому люди, вырубавшие желоб кирками и лопатами, быстро справились с этой работой. Желоб плавно спускался по западному склону айсберга, избегая резких перепадов. Благодаря этому, а также умело натянутым тросам, шхуну на пути к воде не подстерегали никакие опасности. Я боялся одного: что повышение температуры затруднит ее скольжение по желобу.

Само собой разумеется, что груз, якоря, мачты и все прочее оставалось вне шхуны, ибо ее корпус и так был достаточно тяжел и неуклюж, поэтому мы постарались максимально облегчить его. Цель состояла в том, чтобы шхуна достигла воды, – дальше же мы сумели бы вновь оснастить ее за несколько дней.

28 января после полудня последние приготовления были закончены. Желоб укрепили скрепами в местах, где лед утратил прочность. В четыре часа всем был предоставлен отдых. Капитан Лен Гай распорядился раздать двойные порции, ибо люди, упорно трудившиеся целую неделю, заслужили лишнюю стопочку виски и джина.

Как я уже говорил, с тех пор, как Хирн оставил попытки подстрекать своих товарищей к неповиновению, среди команды не наблюдалось и подобия недисциплинированности. Все до единого только и думали о том, как пройдет спуск шхуны. «Халбрейн», снова покачивающаяся на волнах, – это означало бы начало возвращения!.. Для Дирка Петерса и для меня это означало бы также необходимость махнуть рукой на Артура Пима…

Температура в ту ночь была самой высокой за все время: термометр показывал 53°F (11,67 °C). Несмотря на то, что солнце все меньше поднималось над горизонтом, лед непрерывно таял, и по склонам айсберга сбегали тысячи ручейков.

Самые нетерпеливые, в том числе и я, уже в 4 часа утра были на ногах. Мне почти не удалось сомкнуть глаз, а Дирк Петерс, наверное, не спал ни минуты, терзаемый мыслью о возвращении несолоно хлебавши.

Начало спуска было назначено на 10 часов утра. Капитан Лен Гай надеялся завершить операцию до конца дня, пусть даже она пойдет с задержками и с крайней острожностью. Никто не сомневался, что к вечеру шхуна опуститься по крайней мере до нижних уступов айсберга.

Разумеется, в труднейшей операции участвовали все до одного. Каждому было указано его место: одним предстояло способствовать скольжению, подкладывая в желоб деревянные катки, другие, напротив, должны были сдерживать слишком ускорившееся движение, если возникнет такая необходимость, с помощью тросов и перлиней.

К девяти часам мы позавтракали и вышли из палаток. Матросы, не сомневаясь в успехе, все же не смогли удержаться и опрокинули еще по чарочке за успех предприятия, и мы присоединились к их несколько преждевременному «ура!». В целом же капитан с помощником так верно просчитали все этапы операции, что надежда на успех имела прочное основание.

Люди заняли свои места. Некоторые матросы стояли у желоба уже давно. Внезапно раздались крики удивления, потом – непередаваемого ужаса… Нам предстояло стать свидетелями комшмарной сцены, которой суждено было навечно отставить в наших душах черный след.

Одна из огромных льдин, на которые опиралась «Халбрейн», подтаяв снизу, внезапно пришла в движение и на наших глазах развалилась на куски, которые с грохотом устремились вниз… Еще мгновение – и шхуна, лишившаяся опоры, с нарастающей скоростью поползла за ними следом…

В это время на баке находились двое – Роджерс и Гратиан. Они хотели было спрыгнуть на лед, однако им не хватило каких-то секунд. Шхуна увлекла их собой в пропасть…

О, я видел это! Я видел, как шхуна перевернулась, поползла вниз сперва на левом боку, раздавив при этом матроса из новеньких, не успевшего отпрыгнуть в сторону, затем запрыгала по ледяным уступам и опрокинулась в пустоту…

Через секунду то, что только что было шхуной «Халбрейн», наполнилось водой, хлынувшей в огромную дыру в борту, и скрылось из глаз, взметнув кверху чудовищный фонтан ледяных брызг.

IX Что же делать?

Нами овладело безумие – о, да, именно безумие! – когда наша шхуна, уподобившись камню, увлекаемому лавиной, пронеслась по склону и сгинула в пучине. От нашей «Халбрейн» не осталось ничего, буквально ничего, даже обломков на поверхности океана!.. Только что она возвышалась в ста футах над водой – теперь же она покоится на глубине пятисот футов! О, да, охватившее нас безумие помешало нам вообразить, какие опасности подстерегают нас в дальнейшем. Всех до одного охватило помутнение рассудка, при котором люди не находят в себе сил поверить собственным глазам…

После этого мы разом впали в угнетенное состояние, что было вполне естественно после пережитого кошмара. Никто не издал даже сдавленного крика, никто не мог пошевелить даже пальцем. Мы замерли, словно приросли ногами ко льду. И действительно, разве можно отыскать слова, чтобы передать всю безнадежность нашего положения?!

На глаза лейтенанта Джэма Уэста, ставшего свидетелем гибели любимой шхуны, навернулись слезы. «Халбрейн», занимавшая такое место в его душе, перестала существовать!.. Этот непреклонный человек плакал, как ребенок…

Только что мы лишились троих своих товарищей, и что за ужасная смерть их постигла!.. Я видел, как Роджерс и Гратиан, самые преданные матросы во всем экипаже, простерли руки, моля о спасении; еще мгновение – и шхуна увлекла их в бездну. От американца, нанявшегося на «Халбрейн» на Фолклендах, осталось кровавое месиво, краснеющее на льду… В некролог, которого суждено было удостоиться нашей злосчастной экспедиции, приходилось вписать имена трех новых жертв. Удача, сопутствовавшая нам до того мгновения, когда «Халбрейн» была вырвана из родной среды, повернулась к нам спиной, и теперь судьба обрушивала на нас удары один тяжелее другого. Последний удар оказался наиболее жестоким, и его, по всей вероятности, приходилось признать смертельным…

Наконец, тишину разорвали крики ярости и отчаяния, соответствовавшие ужасу постигшей нас беды. Наверное, многие чувствовали в этот момент, что лучше было бы оказаться на «Халбрейн», летевшей вниз по склону ледяной горы! Лучше было бы сгинуть, как Роджерс и Гратиан! Безумная экспедиция, на которую нас толкнула собственная дерзость и безрассудство, и не могла бы иметь иного завершения…

Однако вскоре в людях проснулся инстинкт самосохранения, и все, за исключением Хирна, который, стоя в стороне, многозначительно помалкивал, издали клич:

– Шлюпка!!!

Несчастные воистину не владели более собой. Только что пережитый ужас затуманил их разум, и они, сбивая друг друга с ног, бросились к расселине, где хранилась наша единственная шлюпка, которая все равно не могла бы вместить всех.

Капитан Лен Гай и Джэм Уэст бросились им наперерез. Я поспешил за ними, слыша, как у меня за спиной сопит боцман. Мы были вооружены и готовы пустить оружие в ход. Следовало во что бы то ни стало помешать обезумевшей толпе завладеть шлюпкой. На нее имели право не избранные, а все до одного!..

– Матросы, сюда! – крикнул капитан Лен Гай.

– Сюда! – подхватил Джэм Уэст. – В первого же, кто сделает еще шаг, я всажу пулю!

Оба размахивали пистолетами. Боцман угрожал матросам ружьем, я тоже держал свой карабин наизготовку… Все тщетно! Несчастные, утратишие разум, ничего не слышали и ничего не хотели слышать. Тот из них, кто находился ближе остальных к шлюпке, упал, сраженный выпущенной лейтенантом пулей, и, не сумев удержаться на льду, съехал по скользкому склону прямиком в воду.

Неужели следом за гибелью корабля нас ожидала бойня? Неужели и остальные ринутся под пули? Неужели члены старой команды окажутся заодно с новенькими?

Я заметил, что Харди, Мартин Холт, Франсис, Берри и Стерн колеблются, не зная, на какую сторону склониться, в то время как Хирн, все так же не двигаясь с места, старался не подать виду, что сочувствует тем, кто готов к бунту.

Что бы ни случилось, нельзя было уступить им шлюпку, позволить спустить ее на воду, погрузиться в нее от силы вдесятером и бросить всех остальных на проклятом айсберге, лишив всякой надежды на спасение!.. Когда, сами содрогаясь от страха, но уже ничего не соображая, глухие к угрозам, матросы снова устремились к шлюпке, прозвучал новый выстрел, на этот раз произведенный боцманом, и еще один матрос, сраженный в самое сердце, упал замертво.

Теперь число сторонников гарпунщика сократилось уже на два человека: первым из погибших был американец, вторым – выходец с Огненной Земли.

Внезапно перед шлюпкой вырос человек. Это был Дирк Петерс, вскарабкавшийся по противоположному склону. Взявшись одной рукой за форштевень, он погрозил матросам кулаком, дабы они остановились. Теперь, когда на нашей стороне был Дирк Петерс, мы могли не прибегать более к оружию, ибо он мог защитить шлюпку в одиночку.

Так и вышло. Видя, что пять-шесть матросов все так же наступают на него, он сам шагнул им навстречу, схватил самого ближнего за ремень, поднял в воздух и отбросил шагов на десять, так что несчастный неминуемо скатился бы в воду, не окажись у него на пути Хирн, который помог ему подняться.

Двое, погибшие от пуль, и еще один пострадавший – нет, это было уже слишком. Вмешательство метиса положило конец начавшемуся было бунту. Тем временем мы достигли шлюпки, где к нам присоединились те из старой команды, кто сумел взять себя в руки. Однако и теперь перевес оставался на стороне противника.

К нам подошел капитан Лен Гай с пылающими от ярости глазами, за которым следовал как всегда невозмутимый Джэм Уэст. Несколько секунд капитан не мог прийти в себя, однако его глаза выражали его чувства красноречивее слов. Наконец он произнес страшным голосом:

– Следовало бы покарать вас, как злоумышленников, однако я отношусь к вам просто как к слабоумным! Эта шлюпка не принадлежит никому в отдельности – она общая! Теперь она – наше единственное средство спасения, а вы хотели украсть ее… трусливо украсть! Прислушайтесь лучше к моим словам, ибо больше я не стану повторять: эта шлюпка с «Халбрейн» – все равно, что сама «Халбрейн»! Я ее капитан, и горе тому из вас, кто ослушается меня!

Произнося последние слова, капитан Лен Гай в упор посмотрел на Хирна, подразумевая именно его. Впрочем, гарпунщик не принял участие в последних событиях – по крайней мере, открыто. Однако никто не сомневался, что именно он подал своим дружкам мысль завладеть шлюпкой и что он и не думал отказываться от дальнейших подстрекательских замыслов.

– Все в лагерь! – приказал капитан Лен Гай. – Ты, Дирк Петерс, останешься здесь.

Метис кивнул головой в знак согласия и занял свой пост. Команда возвратилась в лагерь, не помышляя более о сопротивлении. Одни улеглись на койки, другие разбрелись по сторонам. Хирн не делал попыток ни заговорить с матросами, ни подсесть к Мартину Холту.

Теперь, когда матросы присмирели, нам предстояло изучить свое плачевное положение и придумать, как из него выйти. Капитан Лен Гай, старший помощник, боцман и я устроили совет. Первым заговорил капитан:

– Мы отстояли шлюпку и будем защищать ее впредь…

– Не щадя жизни! – поддержал его Джэм Уэст.

– Кто знает, – вставил я, – не придется ли нам вскорости ей воспользоваться…

– В таком случае, – отвечал капитан Лен Гай, – поскольку всем в ней все равно не поместиться, – придется выбирать. Пусть судьба распорядится, кому плыть домой, я же не требую для себя особого обращения.

– До этого еще не дошло, черт побери! – вскипел боцман. – Айсберг как будто прочен, и нам не приходится опасаться, что он растает до наступления зимы…

– Нет, – подтвердил Джэм Уэст, – опасность не в этом. Но охранять придется не только шлюпку, но и припасы…

– Счастье еще, – проговорил боцман, – что мы спасли груз. Бедная, несчастная «Халбрейн»! Она останется в этих водах, как «Джейн» – ее старшая сестра…

Я мысленно согласился с боцманом, подумав при этом, что шхуны погибли по совершенно разным причинам: одну уничтожили дикари с острова Тсалал, другая же стала жертвой катастрофы, предотвратить которую было не в наших силах…

– Надо быть тем более бдительными, капитан, – добавил боцман, – что я уже видел, как некоторые околачиваются рядом с бочонками, залитыми виски и джином…

– На что только не решатся эти несчастные, если к их безумию прибавится опьянение! – вскричал я.

– Я приму меры, чтобы предотвратить это, – пообещал лейтенант.

– А не думаете ли вы, что нам придется зазимовать на этом айсберге? – с ужасом спросил я.

– Да хранит нас небо от такой участи! – откликнулся капитан Лен Гай.

– Вообще-то можно было бы перетерпеть и это, мистер Джорлинг, – успокоил меня боцман. – Мы бы вырыли во льду пещеры, в которых нам было бы легче вытерпеть полярную стужу, пока у нас останется, чем утолять голод…

В эту минуту мне представились страшные события, разыгравшиеся на «Дельфине», когда Дирк Петерс ударил ножом Неда Холта, брата нашего старшины-парусника… Неужели и нам суждено дойти до подобной крайности?.. Впрочем, прежде чем всерьез заниматься приготовлением к зимовке, не лучше ли было попытаться покинуть айсберг, если таковая возможность еще существовала? Именно к этому я и постарался привлечь внимание Лена Гая и Джэма Уэста. Им было нелегко ответить на мой вопрос, и они долго молчали, прежде чем заговорить. Наконец я услышал голос капитана Лена Гая:

– Да! Это было бы наилучшим выходом. Если бы шлюпка могла выдержать всех нас, плюс все припасы, которые понадобятся в плавании, а оно продлится три-четыре недели, я немедленно согласился бы выйти в море и устремиться на север…

– Но при этом, – молвил я, – нам пришлось бы плыть против ветра и против течения, а с такой задачей не сумела бы справиться даже шхуна, тогда как, взяв курс на юг…

– На юг?.. – повторил за мной капитан Лен Гай, словно пытаясь прочесть мои потайные мысли.

– Почему бы и нет? – отвечал я. – Если бы наш айсберг продолжил путь, то не исключено, что он доплыл бы до какой-нибудь суши, расположенной на юге. Так почему же то, что подвластно айсбергу, не под силу шлюпке?

Капитан Лен Гай покачал головой и ничего не ответил. Джэм Уэмт тоже промолчал.

– Наш айсберг рано или поздно все равно поднимет якоря, – вмешался Харлигерли. – Он уцепился за дно не так прочно, как, предположим, Фолкленды или Кергелены… Поэтому лучше всего выждать, тем более что шлюпка никак не рассчитана на двадцать три человека!

– Но двадцати трем людям так и так не пришлось бы залезать в нее, – не унимался я. – Достаточно было бы, если бы пятеро-шестеро отправились в разведку на расстояние двенадцати-пятнадцати миль, держа курс на юг…

– На юг?.. – повторил капитан Лен Гай.

– Вот именно, капитан, – уверил я его. – Как вам известно, географы готовы согласиться, что самый юг Антарктики занимает ледяная шапка…

– Географы об этом ничего не знают, да и не могут знать, – холодно возразил лейтенант.

– Было бы очень жаль, – гнул я свое, – если бы мы не предприняли попытку раскрыть тайну полярного континента, оказавшись в двух шагах от него…

Сказав это, я решил, что сейчас не время настаивать, и умолк.

Безусловно, расстаться с нашей единственной шлюпкой было бы весьма рискованно: течение могло отнести ее слишком далеко, и вернувшись, ее пассажиры обнаружили бы на месте айсберга бескрайний океан. Что бы стало со смельчаками, уплывшими на шлюпке, если бы айсберг отделился ото дна и возобновил прерванное плавание?..

На нашу беду, шлюпка была слишком мала, чтобы в ней могли разместиться все мы и необходимая нам провизия. Кстати, из старой команды осталось всего десять человек, включая Дирка Петерса, новеньких же насчитывалось тринадцать душ. Шлюпка могла выдержать не более 11–12 человек. Поэтому остальным одиннадцати пришлось бы остаться на этом ледяном островке. Какой бы была их судьба?.. И что бы стряслось с теми, кто выйдет в море?..

На этот счет у Харлигерли возникли следующие разумные мысли:

– Не уверен, что людям, севшим в шлюпку, суждена более счастливая участь, нежели тем, кто останется на айсберге. Сомнение мое столь велико, что я охотно уступил бы свое место в шлюпке первому желающему!..

Неужели боцман прав? Однако я, говоря об использовании шлюпки, думал лишь о том, чтобы обследовать море на юге. Совет наш кончился тем, что мы решили готовиться к зимовке, несмотря на то, что наша ледяная гора вполне могла снова отправиться в плавание.

– Нелегко же нам будет убедить остальных, что так будет лучше всего, – заметил Харлигерли.

– Придется смириться, – заявил лейтенант. – С сегодняшнего же дня – за дело!

Люди стали готовиться к зимовке в весьма скорбном настроении. Единственным человеком, кто легко примирился с неизбежностью, оказался кок Эндикотт. Мало заботясь о будущем, как это и свойственно неграм, с присущей его расе легкостью характера и легкомыслием принял он удар судьбы, демонстрируя тем самым, возможно, наивысшую степень философичности. Его мало заботило, где готовить пищу, лишь бы было где поставить плиту.

С широкой улыбкой на черной физиономии он сказал своему другу боцману:

– К счастью, моя кухня не пошла ко дну вместе со шхуной, и вы увидите, Харлигерли, что моя стряпня будет не хуже, чем на борту «Халбрейн», пока не выйдут продукты…

– А выйдут они еще очень не скоро, дружище Эндикотт! – отвечал боцман. – Нам приходится опасаться не голода, а холода – такого, от которого человек превращается в ледышку, стоит ему на минутку перестать переминаться на месте. Это такой холод, от которого трескается кожа, да и череп впридачу. Если бы у нас было несколько сот тонн угля… Но у нас его еле-еле хватит для топки плиты…

– Священный запас! – вскричал Эндикотт. – Его нельзя трогать! Кухня – прежде всего!..

– А-а, так вот почему, проклятый негр, ты и не думаешь роптать на судьбу! Уж ты-то не сомневаешься, что сумеешь согреться!

– Что поделаешь, боцман, кок есть кок. Кок сумеет воспользоваться своим положением, но для вас тоже найдется местечко в тепле…

– Вот и славно, вот и славно, Эндикотт! Только станем меняться по очереди, и никаких привилегий, даже для боцмана. Ты – дело другое: никто, кроме тебя, не сумеет сварганить суп… Все-таки голод – самое страшное не свете… С холодом еще можно справиться, его можно переносить… Выроем в айсберге пещеры, свернемся в них клубком… А почему бы не построить с помощью заступов общее жилье, грот? Говорят, лед сохраняет тепло. Если он сохранит наше тепло, то мы не вправе требовать большего.

Настало время возвращаться в лагерь и отходить ко сну. Дирк Петерс отказался покидать пост у шлюпки, и никто не посмел с ним спорить. Капитан Лен Гай и Джэм Уэст вернулись в палатку лишь после того, как удостоверились, что Хирн и его дружки заняли свои места.

Я тоже улегся на койку. Не знаю, сколько времени я проспал и который был час, когда я оказался на льду от сильнейшего толчка. Что стряслось? Неужели айсберг сейчас снова перевернется?..

Мы повскакали на ноги и выбежали из палаток на солнце, сияющее в ночи…

Наш айсберг только что столкнулся с еще одной ледяной горой чудовищных размеров, снялся с якоря, как говорят моряки, и возобновил дрейф на юг.

X Галлюцинации

Итак, в нашем положении произошла резкая перемена. Что-то будет с нами теперь, когда мы снова отправились в плавание? Простояв недолго вблизи точки, в которой пересекается 39-й меридиан и 89-я параллель, мы снова устремились к полюсу, увлекаемые течением. Чувство радости немедленно сменилось страхом неизвестности – и какой неизвестности!..

Один лишь Дирк Петерс ликовал при мысли, что мы снова идем вперед по пути, на котором он упорно надеялся найти следы своего бедного Пима. В головах же его спутников проносились совсем иные мысли.

Капитан Лен Гай потерял всякую надежду отыскать своих соотечественников. Уилльям Гай и пятеро его матросов находились на острове Тсалал еще 8 месяцев назад, а то и меньше, – в этом не было никаких сомнений. Однако куда они подевались после этого? За 35 дней мы преодолели расстояние примерно в четыре сотни миль, но так ничего и не нашли. Даже если бы они достигли полярного континента, протянувшегося, согласно гипотезе моего соотечественника Мори, на добрую тысячу лье, то в какой его части нам следовало бы их искать?.. Если же земную ось омывают океанские волны, то люди, выжившие после гибели «Джейн», должны были давно уже сгинуть в океанской пучине, которую скоро накроет ледяной панцирь.

Что ж, утратив последнюю надежду, капитан Лен Гай обязан был указать своему экипажу путь на север, дабы пересечь Полярный круг еще до того, как этому воспрепятствует наступающая зима. Течение же влекло нас в противоположную сторону, на юг.

Лишь только айсберг сдвинулся с места, все тут же решили, что он поплывет на юг, и ужаснулись этой догадке. Ведь все прекрасно отдавали себе отчет, что, даже снявшись с мели, мы были обречены на долгую зимовку и могли расстаться со всякой надеждой на встречу с китобойным судном, ибо промысел ведется на севере, между Южными Оркнейскими, Южными Сандвичевыми островами и Южной Георгией.

От толчка, вновь приведшего наш айсберг в движение, в воде оказались многие предметы: камнеметы, перенесенные с «Халбрейн», якоря, цепи, часть парусов, рангоуты. Что же касается всевозможных припасов, то благодаря трудам, которым был посвящен предыдущий день, они уцелели, и проведенный осмотр выявил лишь незначительные утраты. Можно себе представить, какой была бы наша участь, если бы при столкновении с айсбергом мы лишились всей своей провизии…

Сняв поутру показания приборов, Лен Гай заключил, что айсберг смещается на юго-восток, из чего следовало, что направление течения оставалось тем же. Прочие льды следовали в одну с нами сторону, и именно такой «попутный» айсберг задел наш восточный склон. Теперь оба айсберга сцепились вместе и плыли со скоростью 2 мили в час.

Постоянство направления течения наводило на размышления: от самых паковых льдов оно, не переставая, несло воды южного океана к полюсу. Если Мори не ошибался и антарктический континет действительно существует, то возможно два вывода: либо течение огибает его, либо имеется широкий пролив, в который устремляются гигантские массы воды и плывущие на их поверхности ледяные громадины.

Я полагал, что мы совсем скоро удостоверимся, как обстоит дело в действительности. При скорости 2 мили в час нам хватило бы 30 часов, чтобы добраться до крайней точки, в которой перекрещиваются все меридианы… Там стала бы ясна и дальнейшая судьба увлекающего нас на юг течения – проходит ли оно через полюс или путь ему преграждает полоса земли.

Услыхав от меня такие речи, боцман отвечал:

– Что вы хотите, мистер Джорлинг: если течение проходит через полюс, то и мы пройдем через него вместе с ним, если нет – то не пройдем… Не мы хозяева положения, и не нам решать, куда плыть. Льдина – не корабль, она лишена парусов и руля и слушается одного течения!

– Согласен, Харлигерли. Но я думал, что, сев вдвоем-втроем в шлюпку…

– Опять вы за свое! Далась вам эта шлюпка!

– Именно далась! Ведь если поблизости лежит земля, то разве нельзя себе представить, что люди с «Джейн»…

– Высадились на ней, мистер Джорлинг? В четырехстах милях от острова Тсалал?

– Кто знает, боцман…

– Путь так. Но позвольте сказать вам вот что: ваши рассуждения обретут силу, когда эта земля и впрямь покажется – если покажется. Тогда наш капитан предпримет то, что необходимо предпринять, не забывая при этом, что время дорого. Нам нельзя задерживаться в этих широтах, и если наш айсберг не доставит нас ни к Фолклендам, ни к Кергеленам, то пусть доставит хоть куда-нибудь – лишь бы оказаться за пределами Полярного круга до того, как этого уже нельзя будет сделать!

Устами Харлигерли глаголил сам здравый смысл, и я был вынужден признать его правоту.

Пока матросы, выполняя команды капитана Лена Гая и находясь под бдительным оком лейтенанта, готовились к зимовке, я частенько забирался на верхушку айсберга и, усевшись на лед и приложив к глазу подзорную трубу, упорно изучал горизонт. Время от времени его монотонную пустоту нарушала проплывающая вдали ледяная гора или сгустившийся туман. Находясь на высоте 150 футов над уровнем моря, я видел океан на расстояние более 12 миль. Однако ни разу моему взору не предстало что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее очертания берега.

Капитан Лен Гай дважды поднимался ко мне на вершину, чтобы снять показания приборов. Вот каковы были наши координаты на 30 января: 67°19′ западной долготы, 89°21′ южной широты. Отсюда можно было сделать два вывода.

Во-первых, со времени последнего определения нашего местонахождения течение отнесло нас на 24 градуса к юго-востоку. Во-вторых, айсберг отделяли теперь от Южного полюса какие-то 40 миль.

День ушел на то, чтобы перенести почти все наши запасы в широкую трещину, обнаруженную боцманом на восточном склоне, где ящики и бочки остались бы целы даже при новом столкновении, пострашнее первого. Что касается кухонного очага, то матросы помогли Эндикотту расположить его между двумя ледяными глыбами, где его прочности ничто не угрожало, и подтащили к кухне несколько тонн угля.

Все эти работы не вызвали у матросов ни жалоб, ни даже малейшего ропота. Молчание и покорность экипажа означали, что капитан и его помощник не требовали от него ничего такого, что не следовало бы сделать немедленно. Однако со временем люди наверняка начнут испытывать все большее разочарование. Если право командиров распоряжаться еще не подвергалось сомнению, то что произойдет через несколько дней? Мы могли рассчитывать только на боцмана – он был предан нам душой и телом, – старшину Харди, возможно, Мартина Холта и еще двоих-троих «старичков». Остальные же, в особенности новые члены команды с Фолклендов, вполне могли бы, отчаявшись дожидаться конца злосчастной экспедиции, не устоять перед соблазном завладеть шлюпкой и попытаться улизнуть.

Однако я придерживался мнения, что такая опасность вряд ли грозит нам, пока айсберг находится в движении, поскольку шлюпка ни за что не смогла бы его обогнать. Однако стоило нам сесть на мель еще раз – у берегов неведомого континета или просто рядом с каким-нибудь островком – и несчастные сделают все, лишь бы избежать ужасов зимовки…

Об этом мы и повели речь за обедом. Капитан Лен Гай и Джэм Уэст также придерживались мнения, что гарпунщик и его дружки не отважутся на бегство, пока айсберг продолжает двигаться. Однако это не означало, что можно ослабить бдительность. Хирн не внушал нам никакого доверия, и за ним денно и нощно нужен был глаз да глаз.

Позже, когда экипажу был предоставлен отдых, у меня завязался разговор с Дирком Петерсом. Дело было так. Я по своему обыкновению направился к верхушке айсберга, а капитан Лен Гай и его помощник, напротив, спустились к его основанию, чтобы сделать отметки у ватерлинии, а затем дважды в сутки смотреть, не погружается ли айсберг в воду и не угрожает ли нам новый подъем центра тяжести, чреватый кульбитом. Я просидел на вершине полчаса, когда заметил, что ко мне торопливо приближается метис.

Уж не собрался ли и он понаблюдать за горизонтом, в надежде приметить землю? Или же – что представлялось мне более вероятным – он решил предложить мне новый проект, касающийся спасения Артура Пима?.. Ведь с тех пор, как айсберг снова пришел в движение, у нас не было случая переброситься более чем тремя-четырьмя словами.

Поравнявшись со мной, метис остановился, обвел взглядом море, надеясь, как видно, увидеть то же, что тщетно мечтал разглядеть я… Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил со мной, и я уже засомневался, замечает ли он меня, – таким озабоченным был его вид…

Наконец он оперся о край льдины, и я был готов услышать обычный его разговор; но чутье изменило мне.

– Мистер Джорлинг, – заговорил он, – помните нашу беседу в вашей каюте на «Халбрейн»? Помните, я рассказал вам, что случилось на «Дельфине»?

Помнил ли я этот разговор!.. Ничто из того, что он поведал мне тогда об этой страшной сцене, вплоть до мельчайших деталей, не стерлось из моей памяти.

– Я сказал вам, – продолжал он, – что Паркера звали вовсе не Паркером, а Недом Холтом. Он был братом Мартина Холта…

– Знаю, Дирк Петерс, – отвечал я. – Но к чему возвращаться к столь печальной теме?

– К чему, мистер Джорлинг? Вы не… Вы никому об этом не рассказывали?

– Никому! – заверил я его. – Разве мог я совершить такую оплошность, чтобы раскрыть вашу тайну… Тайну, о которой мы никогда не должны обмолвиться и которая должна была умереть после нашего разговора?

– Умереть? Да, умереть… – прошептал метис. – И все же… понимаете… Мне кажется, что экипаж… Там знают… Кажется, они что-то знают…

Я тут же перекинул мостик между этими его словами и тем, что услыхал недавно от боцмана о странном разговоре, в котором Хирн подстрекал Мартина Холта спросить у метиса, при каких обстоятельствах погиб на «Дельфине» его брат. Выходит, тайное стало явным? Или это болезненное воображение Дирка Петерса?

– Объясните поподробнее!

– Понимаете, мистер Джорлниг… Я не умею складно говорить… Да, вчера… С тех пор я все время думаю об этом… Вчера Мартин Холт отозвал меня в сторону, подальше от остальных, и сказал, что хочет со мной поговорить…

– О «Дельфине»?

– Да, о «Дельфине»… И о своем брате Неде Холте… Впервые он назвал мне это имя… Имя того, кого я… А ведь мы плаваем вместе уже третий месяц…

Метис говорил до того тихо, что я едва слышал его голос.

– Понимаете… Мне показалось, что у Мартина Холта в голове… Нет, я не ошибся! Он что-то подозревает…

– Говорите же, Дирк Петерс! – вскричал я. – О чем же вас спросил Мартин Холт?

Я чувствовал, что за вопросом Мартина Холта стоял Хирн. Однако, справедливо полагая, что метису ничего не известно о роли гарпунщика, тревожной, но необъяснимой, я решил не говорить ему о новой напасти.

– О чем он спросил меня, мистер Джорлинг? – вымолвил он. – Он спросил, не помню ли я Неда Холта с «Дельфина», как он погиб – в схватке с бунтовщиками или при кораблекрушении… не был ли он одним из тех, кого отправили в море вместе с капитаном Барнардом и… могу ли я сказать ему, как погиб его брат… О, как, как…

– И что же вы ответили Мартину Холту, Дирк Петерс?

– Ничего… Ничего!

– Надо было настаивать на том, что Нед Холт погиб вместе с бригом.

– Я не смог, понимаете? Не смог… Братья так похожи друг на друга… Мне показалось, что передо мной не Мартин Холт, а Нед Холт… Я испугался и… убежал…

Метис резко выпрямился, я же, обхватив голову руками, стал размышлять. Я нисколько не сомневался, что эти запоздалые вопросы Мартина Холта о своем брате – результат интриг Хирна. Неужели гарпунщик проведал о тайне Дирка Петерса еще на Фолклендах? Я, во всякоми случае, молчал о ней, как рыба.

Однако какую цель приследовал Хирн, подстрекая Мартина Холта? Чего добивался? Просто ли стремился удовлетворить свою ненависть к Дирку Петерсу – единственному из фолклендских матросов, всегда поддерживающему капитана Лена Гая и помешавшему им завладеть шлюпкой? Может быть, он стремился сделать из Мартина Холта своего союзника? Кроме того, решившись пуститься в шлюпке по столь опасным водам, он наверняка нуждался в Мартине Холте, одном из лучших матросов «Халбрейн», способном добиться успеха там, где Хирна и его дружков ждала неудача, если бы они рискнули положиться на собственные силы?..

Вот какие мысли промелькнули у меня в голове, вот какие сложности прибавились к нашему положению, труднее которого и так нелегко было придумать.

Подняв голову, я не обнаружил рядом с собой Дирка Петерса. Он исчез совершенно бесшумно, сказав мне то, что намеревался сказать, и удостоверившись, что я не раскрывал нашей с ним тайны. Я взглянул напоследок на горизонт и в величайшем смятении поспешил вниз, как всегда, снедаемый нетерпением дождаться завтрашнего дня.

Вечером мы приняли обычные меры предосторожности; никому не было позволено остаться за пределами лагеря, за исключением метиса, который по-прежнему охранял шлюпку.

Я до того утомился – и нервно, и физически, – что меня тотчас свалил сон, и я забылся рядом с капитаном Леном Гаем, предоставив Джэму Уэсту охранять наш покой; через некоторое время капитан сменил своего помощника на ночной вахте.

На следующий день, 31 января, я раздвинул края палатки – и, о, разочарование! Все вокруг потонуло в тумане, причем то был не невесомый туман, который рассеивается при первых лучах солнца и улетучивается при легких дуновениях ветерка… Нет, это был желтоватый туман с запахом плесени, как будто антарктический январь был брюмером Северного полушария. Вдобавок температура резко упала, что было очевидным симптомом приближающейся зимы. Туман полностью скрыл от нас верхушку айсберга. Не было никакой надежды, что туман этот, обложивший нас, подобно вате, прольется дождиком, после чего наступит прояснение.

– Вот некстати! – в сердцах сказал мне боцман. – Даже проплывая совсем близко от земли, мы не сможем ее разглядеть.

– Какова наша скорость? – осведомился я.

– Значительнее, нежели вчера, мистер Джорлинг. Капитан опускал лот и выяснил, что скорость айсберга – не менее трех-четырех миль в час.

– Каковы же ваши выводы, Харлигерли?

– Они таковы: по всей видимости, окружающее нас море не так велико и стиснуто сушей, раз течение все усиливается… не удивлюсь, если через десять-двенадцать миль и по правому, и по левому борту покажется земля.

– Но тогда мы входим в широкий пролив, разрезающий на две части антарктический континент?

– Да. По крайней мере, такого мнения придерживается капитан.

– Так не собирается ли он, придя к такому мнению, предпринять попытку пристать к тому или другому берегу этого пролива?

– Каким же образом?

– На шлюпке…

– Рисковать шлюпкой в таком тумане?.. – Боцман скрестил руки на груди. – Как такое могло прийти вам в голову, мистер Джорлинг? Или мы можем бросить якорь, чтобы дождаться возвращения шлюпки? Видимо, нет… А в таком случае у нас есть все шансы никогда больше ее не увидеть. Вот если бы мы шли на «Халбрейн»…

Увы, «Халбрейн» сгинула в океанской пучине…

Несмотря на трудности, с которыми сопряжено восхождение в плотном тумане, я поднялся на верхушку айсберга. Кто знает, вдруг мне доведется разглядеть в просвете землю, будь то на востоке или на западе?.. Однако все мои старания проникнуть взглядом сквозь непроницаемую серую пелену, накрывшую море, оказались тщетными. Оставалось надеяться на сильный северо-восточный ветер, который грозил сбросить меня вниз, но в то же время способный разодрать опостылевший туман в клочья…

Однако туман только сгущался, нагоняемый мощным дуновением ветра, набравшегося силы над бескрайними океанскими просторами. Влекомый теперь не только морским течением, но и подстегиваемый ветром, айсберг все больше разгонялся, так что мне казалось, что он содрогается у меня под ногами…

В это мгновение я и оказался во власти галлюцинаций – иллюзий того же рода, что смущали разум Артура Пима. Мне начало казаться, что я растворяюсь в его могучей личности и вижу то, что сумел разглядеть до меня лишь он один… Непроницаемый туман превратился в тот самый занавес паров, который открылся на горизонте его безумному взору. Я принялся искать в нем сполохи света, озарявшие небосвод на рассвете и на закате, мне уже чудилось, что верхний край занавеса полыхает, подобно факелу, а в воздухе и в подсвечиваемых снизу океанских глубинах как бы разлито невиданное трепетание… Оставалось всего лишь узреть бескрайний водопад, бесшумно низвергающийся с кручи, взмывающей в небеса… А где арки, в которых мечутся хаотические образы, носимые чудовищным ветром?.. Где, в конце концов, белоснежный гигант, стерегущий полюс?!..

Наконец разум возобладал над безумием. Невероятные видения, от которых впору было потерять равновесие на верхушке айсберга, постепенно рассеялись, и я спустился в лагерь.

На протяжении дня все оставалось по-прежнему. Туманная завеса так и не приоткрылась, и нам не суждено было узнать, прошел ли наш айсберг, преодолевший за сутки миль сорок, мимо загадочной земной оси.

XI В тумане

– Что ж, мистер Джорлинг, – сказал боцман, стоило нам столкнуться на следующий день, – нам остается только надеть траур!

– Что же мы оплакиваем, Харлигерли?

– Южный полюс, который мы так и не удосужились заметить!

– Да, он остался, должно быть, милях в двадцати позади нас.

– Ничего не поделаешь, ветер задул тусклую южную лампу, и она погасла в тот самый момент, когда мы проплывали мимо полюса…

– Однако мы упустили единственную возможность, какой никогда больше не представится!

– Ваша правда, мистер Джорлинг. Придется нам отказаться от чаяний покрутить вертел, на котором вращается Земля.

– Удачное сравнение, боцман!

– А к сказанному я могу добавить, что наша ледяная лошадка несет нас к черту на куличики и вовсе не в направлении «Зеленого баклана». Что ж, экспедиция оказалась бесполезной, и повторить ее никто в скором времени не отважится… Однако ее еще предстоит завершить, причем не теряя времени, ибо зима не замедлит явить нам свой красный нос, потрескавшиеся губы и отмороженные руки!.. Ну и путешествие: Лен Гай так и не отыскал своего брата, мы – соотечественников, Дирк Петерс – своего бедного Пима!..

Что ж, боцман перечислил еще не все наши неудачи и разочарования!.. Ведь экспедиция стоила нам девяти жертв, не считая загубленной «Халбрейн». Из 32 человек, поднявшихся на шхуну, в живых оставалось теперь только 23; а скольких еще предстоит недосчитаться?..

Между Южным полюсом и Полярным кругом укладывается двадцать параллелей, что равно примерно 1200 морских миль, которые нам предстояло преодолеть всего за месяц, максимум – за полтора, в противном случае мы окажемся запертыми с внутренней стороны припая… Что касается зимовки в высоких антарктических широтах, то она была бы равносильна для всех нас смерти.

Мы утратили всякую надежду отыскать тех, кто остался в живых после гибели «Джейн»; экипаж помышлял теперь только об одном: побыстрее вырваться из этого безмолвного плена. Перед полюсом течение влекло нас к югу; оно не изменило направления, однако мы называли его теперь иначе: оно стало течением, уносящим нас на север, и, окажись оно верным себе, то, быть может, нам еще улыбнется удача, способная скрасить былые беды. Впрочем, у нас не было выбора: оставалось лишь, как говорится, пуститься на волю волн.

Нас мало заботило, что воды, к которым спешил теперь наш айсберг, были уже не южной Атлантикой, а Тихим океаном и что ближайшие земли на нашем пути – не Южные Оркнейские и Южные Сандвичевы острова, не Фолкленды, не мыс Горн и не Кергелены, а Австралия и Новая Зеландия. Вот почему боцман был прав, говоря (и горюя при этом), что чарочку в честь возвращения ему суждено поднять не в уютном «Зеленом баклане» почтенного Аткинса.

– В конце концов, мистер Джорлинг, – твердил он, стараясь утешить самого себя, – превосходные таверны есть и в Мельбурне, и в Хобарте, и в Дьюнедине… Главное – это попасть в хороший порт!

Туман не рассеивался ни 2, ни 3, ни 4 февраля, поэтому мы не могли подсчитать, какое расстояние прошел наш айсберг, оставив позади Южный полюс. Тем не менее капитан Лен Гай и Джэм Уэст полагали, что оно равняется 250 милям.

Течение тем временем оставалось столь же быстрым и не меняло направления. У нас не было сомнений, что мы находимся в широком проливе, разделяющим континент, занимающий значительную часть Антарктики, на две части – восточную и западную. Можно представить мое уныние из-за невозможности высадиться ни на тот, ни на другой берег пролива, воды которого вот-вот скует зима!

Стоило мне обмолвиться об этом капитану Лену Гаю, как я услыхал вполне логичный ответ:

– Чего же вы хотите, мистер Джорлинг! Мы бессильны… Ничего не поделаешь! Самая большая неудача, которая преследует нас уже давно, – это проклятый туман! Я не ведаю уже, где мы находимся. Приборы пока бесполезны, солнце же вскоре совсем исчезнет – на долгие месяцы…

– У меня никак не выходит из головы шлюпка, – не удержался я. – Может быть, с ее помощью…

– Отправиться в море? Вы все о своем? Это была бы непростительная неосторожность, какой я не могу себе позволить. Да и экипаж не допустит этого…

Я едва сдержался, чтобы не воскликнуть: «А если на этой земле нашел убежище ваш брат Уилльям Гай и ваши соотечественники?!» Однако у меня хватило разума, чтобы не усугублять горе нашего капитана. Ведь он наверняка подумывал о том же, что и я; если же он отказывается от продолжения поисков, то это означает, что он отдает себе отчет, что такая попытка была бы не только бесполезной, но и попросту безумной.

Однако кое-что еще должно было вселять в него некоторую надежду – я имею в виду следующее рассуждение, если только оно пришло не только мне в голову, но и ему.

Уилльям Гай и его спутники оставили остров Тсалал в самом начале лета. Перед ними лежало свободное ото льда море, к их услугам было то же самое течение, стремящееся на юго-восток, которое увлекло и нас – сперва на «Халбрейн», потом на айсберге. Кроме течения, они должны были воспользоваться попутным ветром, с редким постоянством дувшим с северо-востока. Следовательно, их шлюпка, если только она не погибла в море, должна была плыть в том же направлении, что и мы, войти в тот же широкий пролив и оказаться в тех же широтах. А раз так, то логика подсказывала, что, имея перед нами преимущество в несколько месяцев, они вполне могли продвинуться гораздо дальше на север, преодолеть чистое море, припай, пересечь Полярный круг… В конце концов шлюпку с Уилльямом Гаем и его спутниками мог подобрать какой-нибудь корабль…

Однако наш капитан, даже если он придерживался изложенной мною гипотезы, при всем том, что она была замешана на одних счастливых случайностях, не обмолвился об этом даже словом. Человеку свойственно лелеять иллюзии, поэтому я не исключал, что капитан опасается, как бы ему не раскрыли глаза на слабые стороны его гипотезы…

Как-то раз я заговорил об этом с Джэмом Уэстом. Лейтенант, предпочитавший фантазиям голые факты, не согласился со мной. Практический ум, каковым он обладал, ни за что не мог смириться с суждением, будто то обстоятельство, что мы не нашли людей с «Джейн», служило доказательством, что они побывали в этих широтах еще до нас и уже успели выйти в Тихий океан.

Боцман же, выслушав мои рассужденния, высказался так:

– Знаете, мистер Джорлинг, случиться может всякое – по крайней мере, люди охотно допускают это в разговорах. Однако предположить, что капитан Уилльям Гай в окружении своих товарищей в эту самую минуту пьет виноградную водку, виски или джин в каком-нибудь кабачке старого или нового континента – нет, нет!.. Это так же невероятно, как и то, что мы с вами уже завтра заявимся в «Зеленый баклан»!..

Все три дня, что мы плыли в тумане, я ни разу не встречался с Дирком Петерсом – вернее сказать, он не пытался заговорить со мной, предпочитая не оставлять своего поста у шлюпки. Вопросы Мартина Холта насчет своего брата Неда означали, что его тайна перестала быть тайной – по крайней мере, отчасти. По этой причине он стал сторониться остальных еще больше, чем прежде, и спал в часы бодрствования остальных, когда же все спали, то бодрствовал он. Я даже задавался вопросом, не сожалеет ли он, что был со мной откровенен, и не боится ли, что у меня появилось отвращение к нему… Если так, то он сильно заблуждался: я испытывал к бедняге-метису одну лишь сильнейшую жалость.

Я не умею передать, до чего унылыми, монотонными, нескончаемыми казались нам часы, когда вокруг висел туман, разорвать который не удавалось никакому ветру. Сколько мы ни всматривались в туман, нам не удавалось определить положение солнца, все больше клонившегося к горизонту. Излишне говорить, что нам оставались неведомыми координаты нашего айсберга. То, что, оставив позади полюс, он продолжает свой путь на юго-восток, вернее, на северо-запад, было вполне вероятно, но не точно. Капитан Лен Гай, перемещающийся с той же скоростью, что и айсберг, увлекаемый течением, не мог найти никаких неподвижных ориентиров и произвести измерения. Мы предполагали, что ветер стих, ибо не ощущали ни малейшего дуновения, так что, остановись айсберг, мы не заметили бы никакой разницы. Даже огонек спички не колебался в насыщенном влагой воздухе. Тишину нарушали лишь птичьи возгласы, вязнущие в густой пелене тумана. Качурки и альбатросы едва не задевали крыльями верхушку айсберга, облюбованную мной для наблюдений. В какую же сторону устремлялись эти неутомимые создания – ведь приближение зимы должно было гнать их подальше от глубин Антарктики?..

Как-то раз боцман, также измучившийся от неопределенности, забрался ко мне на вершину, рискуя сломать шею, и получил до того сильный дар в грудь от пролетевшего рядышком quebranta-huesos, огромного буревестника с размахом крыльев футов в двенадцать, что опрокинулся навзничь.

– Зловредная тварь! – бранился он, добравшись до лагеря. – Я еще дешево отделался! Один удар – и пожалуйста: болтаю в воздухе копытами, как споткнувшаяся кляча… Хорошо, что я схватился за уступ, а ведь был момент, когда я был готов съехать вниз… Лед – он, знаете ли, скользкий… Я кричу этой птице: «Ты что, не можешь посмотреть перед собой?» Куда там! Даже не извинилась…

Боцман и впрямь счастливо избежал опасности очутиться в воде…

Во второй половине того же дня мы едва не оглохли от варварских криков, донесшихся откуда-то снизу. Харлигерли справедливо заметил, что коль скоро это не ослы, то это неверняка пингвины. До сих пор эти обитатели полярных льдов, более всего поражающие своей численностью, не делали честь нашему плавучему островку своим присутствием; более того, раньше мы вовсе не замечали их – ни у подножия айсберга, ни на дрейфующих льдинах. Теперь же можно было не сомневаться, что их рядом сотни, если не тысячи, ибо концерт получился оглушительным, что свидетельствовало о большом числе исполнителей.

А ведь эти пернатые отдают предпочтение прибрежной полосе полярного континента и многочисленных островков, а также окружающим сушу ледяным полям! Их присутствие могло свидетельствовать о близости земли…

Конечно, мы дошли до такого состояния, что готовы были ухватиться, как за соломинку, за любую надежду, подобно тонущему в морской пучине. Однако сколько раз бывало, что соломинка идет ко дну или ломается в тот самый момент, когда несчастному кажется, что он готов схватиться за нее? Не ожидала ли нас в безжалостном антарктическом климате та же судьба?

Я спросил у капитана Лена Гая, на какие мысли его наводит появление крикливых птиц.

– На те же, что и вас, мистер Джорлинг, – отвечал тот. – С тех пор, как мы дрейфуем на этом айсберге, пингвины ни разу не приближались к нему, теперь же их здесь хоть отбавляй, судя по отвратительным воплям. Откуда они взялись? Несомненно, с суши, до которой уже недалеко…

– А лейтенант такого же мнения?

– Да, мистер Джорлинг, а ведь вам известно, что его рассудок не склонен тешиться химерами.

– Что верно, то верно!

– Его, как и меня, поразило еще кое-что, хотя вы, как видно, не обратили на это внимания…

– Что же?..

– Мычание, примешивающееся к крикам пингвинов. Напрягите слух, и вы наверняка расслышите его.

Я последовал его совету и убедился в том, что исполнителей было больше, чем я предполагал.

– Действительно, – с готовностью признал я, – теперь и я слышу это жалобное мычание. Выходит, у нас в гостях также тюлени и моржи…

– Совершенно верно, мистер Джорлинг. Отсюда я делаю вывод: вся эта живность – и птицы, и млекопитающие, которых почти не было рядом к югу от острова Тсалал, – во множестве населяет воды, в которые нас занесло течением. Мне кажется, что в таком заключении нет еще ничего невероятного…

– Ничего, капитан, как и в предположении, что совсем неподалеку лежит земля… О, что за несчастье, что нас окружает проклятый туман, не позволяющий заглянуть в море даже на четверть мили…

– Более того, он даже мешает нам спуститься к воде! – подхватил капитан Лен Гай. – Там мы могли бы удостовериться, плывут ли по воде сальпы, ламинарии, фукусы и прочие водоросли, присутствие которых было бы лишним свидетельством близости земли… Вы правы, несчастье, да и только!

– Почему бы не попытаться, капитан?

– Нет, мистер Джорлинг, это значило бы рисковать падением. Я никому не позволю покинуть лагерь! В конце концов, если поблизости лежит земля, наш айсберг в конце концов пристанет к ней…

– А если нет? – возразил я.

– Если нет, то нам не удастся принудить его к этому.

Я тут же вспомнил про шлюпку: когда же капитан решится использовать ее? Однако капитан Лен Гай предпочитал ждать. Не исключено, что в нашем положении это было самым мудрым решением…

Он был прав и тогда, когда говорил, что было бы крайне опасно приближаться к воде вслепую, рискуя в любую минуту сорваться вниз. Даже самый ловкий и сильный человек во всем экипаже, Дирк Петерс, потерпел бы в таком предприятии неминуемую неудачу. Наше злополучное путешествие имело на счету и без того немало жертв, чтобы идти на ненужный риск.

У меня не хватит слов, чтобы передать, насколько сгустился туман за вечер. Уже с пяти часов на площадке, где стояли палатки, нельзя было ничего разглядеть и в пяти шагах. Приходилось ощупывать соседа, чтобы удостовериться, что ты не один. Говорить было трудно, ибо голос вяз в тумане так же сильно, как и взгляд. Зажженный фонарь напоминал скорее желтое пятно, не дающее никакого света. Крик достигал уха соседа сильно приглушенным, и одним пингвинам хватало глоток, чтобы расслышать друг друга.

Окутавший нас туман нисколько не походил на иней или изморозь, которые нам приходилось наблюдать ранее. Изморозь к тому же образовывается при более высокой температуре и не поднимается выше сотни футов, если ей не способствует сильный ветер. Туман же забирался гораздо выше; я решил, что мы избавимся от него лишь после того, как он поднимется на высоту добрых пятидесяти саженей над айсбергом.

Примерно к восьми часам вечера влажный туман стал настолько плотным, что при движении чувствовалось его сопротивление. Казалось, сам состав воздуха изменяется, и он вот-вот перейдет в жидкое состояние. Помимо своей воли я стал вспоминать о странностях острова Тсалал, о необыкновенной воде, частицы которой подчинялись неведомым законам…

Приходилось гадать, не повлиял ли туман каким-либо образом на магнитную стрелку. Впрочем, я слыхал, что метеорологи изучали подобные явления и пришли к заключению, что магнитная стрелка не подвержена влиянию туманов.

Добавлю к этому, что после прохождения Южного полюса мы утратили доверие к показаниям компаса, ибо на него наверняка воздействовало приближение магнитного полюса. Итак, у нас не было под рукой ничего, что позволило бы определить направление нашего движения.

К девяти вечера спустилась кромешная мгла, хотя солнце и не думало уходить за горизонт. Капитан Лен Гай, желая удостовериться, что все люди находятся в лагере и соблюдают острожность, устроил перекличку. Матросы откликались на свое имя и занимали свои места в палатках, где коптили лампы, не дававшие, впрочем, почти никакого света.

Наступил черед выкликать имя метиса. Боцман звонко повторил его несколько раз, однако метис – единственный из экипажа – все не откликался. Харлигерли подождал несколько минут. Дирк Петерс не появлялся. Он вполне мог оставаться рядом со шлюпкой, хотя от этого не было никакого проку, ибо никто не отважился бы украсть лодку в таком тумане.

– Кто-нибудь видел Дирка Петерса сегодня днем? – спросил капитан Лен Гай.

– Никто, – отвечал боцман.

– Даже во время обеда?

– Даже тогда, капитан. А ведь у него уже кончилась провизия.

– Неужели с ним приключилось какое-то несчастье?

– Не беспокойтесь! – успокоил его боцман. – Дирк Петерс чувствует себя здесь, как дома, и туманы смущают его, должно быть, ничуть не больше, чем полярного медведя! Однажды он уже вышел сухим из воды, выйдет и на сей раз!

Я не стал перебивать Харлигерли, хотя отлично знал, почему метис предпочитает одиночество. Впрочем, раз он упорствовал и не отвечал на зов, хотя боцман кричал весьма зычно, и до его ушей должно было донестись его имя, – то нам предстояло пребывать в неизвестности относительно его участи, ибо отправляться на его поиски не было никакого смысла.

Уверен, что в ту ночь ни один человек, даже Эндикотт, не сомкнул глаз. Мы задыхались в палатках, испытывая нехватку кислорода. Кроме того, каждый из нас находился во власти неотвязного предчувствия, будто положение наше вот-вот изменится – к лучшему или к худшему, хотя большинство склонялось, естественно, ко второму.

Ночь, однако, прошла спокойно, и в шесть утра мы повыползали из палаток, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Картина оставалась прежней, нас окружал туман невиданной плотности. Мы удостоверились, что барометр поднялся, но слишком быстро, чтобы новым показаниям можно было доверять. Ртутный столбик показывал 767 миллиметров – больше, чем когда-либо с тех пор, как «Халбрейн» пересекла Полярный круг.

Появились и иные признаки, на которые стоило обратить внимание. Ветер крепчал – с тех пор, как мы прошли полюс, его надлежало величать «южным» – и вскоре превратился в ветер «в два рифа», как говорят моряки. Благодаря начавшемуся движению воздуха всевозможные шумы доносились теперь до нашего слуха куда яснее.

К девяти часам утра айсберг неожиданно расстался с туманной оболочкой, и мы стали свидетелями неописуемой перемены, какой за столь короткое время и со столь поразительными результатми невозможно было бы добиться и поворотом волшебного колечка!

Буквально в одно мгновение небо очистилось до самого горизонта, и нашему взору снова предстало море, освещенное косыми лучами солнца, едва выкарабкавшегося на небосклон. Украшенный оборкой из белой пены, наш айсберг в компании еще нескольких ледяных гор резво плыл курсом ост-норд-ост, подгоняемый ветром и увлекаемый течением.

– Земля!

Мы дружно задрали головы и разглядели на верхушке айсберга Дирка Петерса, который указывал рукой на север.

Метис не ошибся. На этот раз впереди и впрямь лежала земля – мы ни с чем не спутали бы эту серую полоску, показавшуюся на расстоянии трех-четырех миль.

Сначала в 10.30 утра, а потом в полдень были проведены наблюдения, благодаря которым нам, наконец, стало известно наше местоположение: 86°12′ южной широты, 114°17′ восточной долготы. Айсберг снова отделяли от полюса четыре градуса, однако мы шли уже не по западным меридианам, вдоль которых был проложен маршрут «Джейн»[15]. Экспедиция перебралась в Восточное полушарие.

XII Лагерь

Вскоре после полудня мы приблизились к неведомой земле на расстояние одной мили. Теперь все зависело от того, не пронесет ли нас течением мимо ее берегов.

Сознаюcь, что будь у нас выбор, приставать к берегу или продолжать путь, я оказался бы в затруднении, как следовало бы поступить. Я обмолвился о своих сомнениях капитану и помощнику, но последний не дал мне договорить:

– Осмелюсь спросить, какой смысл обсуждать это, мистер Джорлинг?

– Действительно, дискуссия не имеет смысла, ибо мы не в силах что-либо изменить, – поддержал лейтенанта капитан Лен Гай. – Вполне возможно, что айсберг уткнется в берег, но не исключено, что он пройдет стороной, если такова будет воля течения.

– Это-то верно, – не отступал я, – однако вопрос мой не теряет важности. Что лучше: высадиться на берег или остаться на айсберге?

– Остаться, – отрезал Джэм Уэст.

И верно, все дело было в шлюпке. Если бы в ней могли разместиться все до одного и в придачу провизия, необходимая для пяти-шестинедельного плавания, мы бы, не задумываясь, погрузились в нее и вышли в море, свободное ото льдов. Однако шлюпка не вместила бы больше одиннадцати-двенадцати человек, поэтому судьбу пришлось бы доверить жребию. Проигравшие были бы обречены на гибель, если не от голода, то от холода, на этих берегах, которым совсем скоро предстояло уйти под снег.

С другой стороны, при условии, если айсберг и впредь станет перемещаться в том же направлении, мы сможем проделать большую часть пути во вполне сносных условиях. Конечно, наш ледяной корабль мог снова сыграть с нами злую шутку – столкнуться с таким же айсбергом, даже перевернуться, а то и просто оказаться во власти иного течения, направление которого вовсе не отвечало бы нашим намерениям, в то время как шлюпка, повинующаяся ветру и сражающаяся с ним, когда он перестает быть попутным, наверняка доставила бы нас к цели, если бы ей не преградили путь штормы, а в паковых льдах обнаружился желанный просвет…

Однако, как только что сказал Джэм Уэст, обсуждать все это не имело ни малейшего смысла…

Наскоро отобедав, экипаж в полном составе устремился к верхушке, с которой не сходил Дирк Петерс. Завидя нас, метис поспешил по противоположному склону вниз, так что я не смог с ним переговорить.

Итак, мы собрались на вершине все вместе, не считая Эндикотта, не отходившего от своей стряпни. На севере, заслоняя уже добрую половину горизонта, вырисовывалась земля с песчаными отмелями, бухточками, утесами и холмами разной высоты на заднем плане. Нашим глазам предстал целый континент или по меньшей мере остров значительных размеров. На востоке полоса земли уходила за горизонт, и обогнуть ее с той стороны не было бы никакой возможности.

На западе же краем суши был довольно острый мыс, увенчанный холмом, напоминающим очертаниями тюленью голову.

Среди нас не нашлось никого, кто бы не понял значения открывшейся взору картины. Сейчас все зависело от течения: либо оно понесет нас прямиком к берегу, либо увлечет дальше на север. Какая же из двух вероятностей окажется ближе к действительности?..

Капитан Лен Гай, помощник, боцман и я завели на эту тему свой разговор, следуя примеру матросов, разбившихся на группки для обмена мнениями все по тому же поводу. Общее мнение было таково, что течение прибьет нас к северо-восточной оконечности земли.

– Даже если эти берега становятся обитаемыми в летнее время, – заметил капитан Лен Гай, – пока мы не заметили на них ни единой живой души.

– Согласитесь, капитан, – отвечал я, – что айсберг вряд ли вызовет к себе столько же интереса, сколько вызвала бы шхуна!

– Вы правы, мистер Джорлинг, – вид «Халбрейн» давно бы вызвал любопытство туземцев, если бы таковые существовали.

– То обстоятельство, что мы не видим их, капитан, еще не означает, что…

– Разумеется, мистер Джорлинг! – отвечал капитан Лен Гай. – Однако вы, надеюсь, не станете отрицать, что земля эта выглядит не так, как выглядел остров Тсалал при подходе к нему шхуны «Джейн». Где зеленые холмы, густые леса, цветущие деревья, обширные пастбища?.. Нас встречает одно лишь уныние и пустота!

– Не спорю, пустота и уныние – это все, чем приветствует нас новая земля. И все же смею спросить, не желаете ли вы произвести высадку?

– На шлюпке?

– На шлюпке – в случае, если айсберг проплывет мимо берега.

– Нам нельзя терять ни одного часа, мистер Джорлинг! Несколько дней отдыха могут вылиться в кошмарную зимовку, если мы не успеем пройти проливами, остающимися в паковых льдах…

– А до них еще далеко, так что следовало бы поторапливаться, – добавил Джэм Уэст.

– Пусть так! – не сдавался я. – Однако потерять из виду эти берега, так и не попытавшись ступить на них, не удостоверившись, что на них нет следов стоянки, что ваш брат, капитан, и его спутники…

Слушая меня, капитан Лен Гай обреченно покачивал головой. Разве могла вселить хоть какую-то надежду эта бесплодная земля, эти мертвые равнины, безжизненные холмы, берега, усеянные черными скалами?.. Разве люди смогли бы просуществовать здесь столько месяцев?

Тем временем на верхушке айсберга затрепетал британский флаг, который давно бы уже мог привлечь внимание Уилльяма Гая, окажись он на этом берегу. Но нет, берег оставался пуст…

Джэм Уэст, приметивший на берегу ориентиры, неожиданно молвил:

– Подождем с окончательным решением. Менее чем через час у нас отпадут все сомнения. Кажется, наше движение замедлилось, и мы приближаемся к берегу…

– И мне сдается то же самое, – поддержал его боцман. – Не то, что наш кораблик прирос ко дну, но уж больно долго он топчется на месте!

Джэм Уэст и Харлигерли не ошиблись. Не знаю, что было этому причиной, но айсберг постепенно вышел из подводного русла, по которому плыл все это время, и стал вращаться вокруг собственной оси, смещаясь в то же время в сторону суши. Кроме того, мы заметили, что несколько айсбергов поменьше, плывших до того впереди нас, уже застряли на мелководье.

Итак, споры о том, следует ли спускать в море шлюпку, утратили смысл.

По мере приближения к земле ее пустынное обличье все более бросалось нам в глаза, и перспектива зазимовать здесь на шесть долгих месяцев могла наполнить ужасом души даже самых стойких среди нас.

К пяти часам пополудни айсберг оказался в глубокой бухте, слева от тянущегося в море мыса, к которому и пристал.

– На берег, на берег! – вырвался из всех глоток дружный крик.

Матросы поспешили вниз по склону айсберга, но тут прозвучал зычный голос Джэма Уэста:

– Ждите команды!

Матросы подчинились нехотя, особенное недовольство выразил Хирн и его дружки. Однако инстинкт соблюдения дисциплины снова заставил всех собраться вокруг капитана Лена Гая.

Теперь не было нужды спускать на море шлюпку, раз айсберг зацепился за мыс. Капитан Лен Гай, боцман и я, обгоняя остальных, покинули лагерь и ступили на новую землю – первыми из людей…

Вулканическая почва была усеяна битым камнем, кусками лавы, вулканического стекла, шлака, пемзы. Над песчаным пляжем поднимались холмы разной высоты, уходившие в глубь берега. Мы устремились к вершине одного из ближайших холмов, расположенной на высоте примерно 1200 футов, ибо рассчитывали, что оттуда нам откроется достаточный обзор. В течение добрых двадцати минут поднимались мы по откосам, лишенным даже намека на растительность. Ничто не напоминало здесь плодородных угодий острова Тсалал, какие существовали там до землетрясения. Вокруг не было ни густых лесов, о которых рассказано у Артура Пима, ни диковинных ручьев, ни мылообразных гор, ни стеалитовых массивов, прорезанных лабиринтами, напоминающими очертаниями иероглифы… Нас окружали одни лишь скалы вулканического происхождения, затвердевшая лава, шлаки, истертые в пыль, да серый пепел. В такой почве не смогло бы пустить корни ни одно, даже самое неприхотливое растение.

Рискованный штурм отвесного холма занял у нас с капитаном и боцманом не менее часа. Тем временем наступил вечер, не сопровождавшийся, впрочем, сумерками, ибо мы все еще пользовались благами полярного дня.

С вершины холма нам открылся вид миль на тридцать – тридцать пять. Вот что предстало нашему взору:

На запад уходила всхолмленная суша, тянущаяся за горизонт и омываемая с востока столь же бескрайним океаном. Мы все еще оставались в неведении, куда занесла нас судьба – на большой остров или на антарктический континент. Правда, внимательно разглядывая восточный горизонт в подзорную трубу, капитан Лен Гай сумел различить какие-то контуры, теряющиеся в тумане.

– Посмотрите-ка, – предложил он нам.

Мы с боцманом по очереди приложились к глазку подзорной трубы.

– Верно, – молвил боцман, – там виднеется что-то, напоминающее берег.

– Мне показалось то же самое, – подтвердил я.

– Выходит, течение действительно несло нас в пролив, – пришел к выводу капитан Лен Гай.

– Пролив, – подхватил боцман, – в которое устремляется течение, направляющееся сперва с севера на юг, а потом с юга на север!

– Выходит, этот пролив разрезает полярный континент на две части? – спросил я.

– Несомненно, – отвечал капитан Лен Гай.

– Вот бы у нас оставалась наша «Халбрейн»! – воскликнул Харлигерли.

Да, плывя на шхуне, да хоть бы и на айсберге, стоявшем теперь на приколе, как нуждающийся в ремонте корабль, мы бы смогли пройти еще несколько сот миль, достигнуть припая, а то и Полярного круга и даже обитаемой земли! Однако к нашим услугам была лишь утлая шлюпка, способная выдержать не больше дюжины людей, нас же насчитывалось 23 человека!..

Нам не оставалось ничего иного, кроме как спуститься вниз, вернуться в лагерь, перенести на берег палатки и начать приготовления к зимовке…

Само собой разумеется, что на земле не было ни единого следа, оставленного человеком, не говоря уже об остатках жилища. Мы не сомневались отныне, что люди с «Джейн» не ступали на эту землю, «неисследованные области», как их окрестили на современных картах. Добавлю от себя, что сюда не ступала до нас ни их, ни чья бы то ни было еще нога; а ведь это был вовсе не тот берег, на котором Дирк Петерс надеялся отыскать следы Артура Пима!

О том же свидетельствовало и спокойствие, с которым нас втретили единственные обитатели этих краев, нисколько не напуганные нашим появлением. Тюлени и моржи и не думали скрываться под водой, качурки и бакланы подпускали нас на расстояние ружейного выстрела, пингвины сидели ровными рядами, полагая, видимо, что нежданные гости – это просто пернатые доселе невиданной породы… О, да, их взору впервые в жизни предстали эти странные существа – люди; приходилось предположить, что местные обитатели никогда не пускались в плавание, дабы достичь более низких широт.

Возвратившись к кромке прибоя, боцман с удовлетворением обнаружил в гранитных стенах довольно глубокие пещеры, в которых можно было бы разместиться самим и выделить место для всего скарба, снятого ранее с «Халбрейн». Независимо от того, какими будут наши действия впоследствии, пока что самым правильным было бы спасти все необходимое и расположиться на новом берегу.

Дождавшись, чтобы экипаж собрался вокруг него, капитан Лен Гай повел речь о нашем положении, не выказывая ни малейших признаков разочарования и не упуская мельчайших подробностей. Прежде всего, заявил он, надо будет перенести на сушу припасы и приспособить под жилье одну из пещер на берегу. Говоря о пище, он подтвердил, что муки, мясных консервов, сушеных овощей и фруктов хватит на всю зиму, какой бы длительной и суровой она ни оказалась. Что до топлива, то капитан выразил уверенность, что хватит и его, если оно будет расходоваться бережно, и зимовщики сумеют провести под покровом снега и льда долгие месяцы полярной зимы.

Слова капитана, касавшиеся еды и топлива, устранили, как я надеялся, всякие сомнения, причем в его уверенности я не усмотрел притворства, тем более что Джэм Уэст с готовностью подтверждал каждое его слово.

Оставался третий вопрос – на него можно было отвечать и так, и этак. Я ждал от экипажа неудовольствия и даже гнева, ибо здесь гарпунщику было где развернуться. Речь шла о том, как использовать единственное оставшееся у нас средство передвижения – шлюпку: оставить ее при себе на все время зимовки или выйти на ней в сторону ледяных полей?

Пока капитан Лен Гай не собирался принимать окончательного решения, попросив у экипажа отсрочки на сутки-двое. Он еще раз напомнил, что шлюпка, нагруженная припасами, необходимыми в столь длительном плавании, смогла бы принять на борт не более 11–12 человек. Решившись на выход в море, следовало перенести на берег все припасы, а потом тянуть жребий.

Капитан Лен Гай провозгласил, что ни Джэм Уэст, ни боцман, ни я, ни он сам не требуют себе привилегий и станут тянуть жребий наравне с остальными. Оба старшины с «Халбрейн», Мартин Холт и Харди, вполне сумели бы провести шлюпку в воды, где часто появляются рыбачьи суда и где шныряют пока еще китобои. Отплывающим наказывалось не забывать о товарищах, оставшихся зимовать на 86-й параллели, и направить им на выручку корабль с наступлением лета.

Все это было сказано капитаном спокойным, но твердым тоном. Надо отдать ему должное: чем сложнее становились обстоятельства, тем достойнее вел себя наш капитан.

Никто не осмелился прервать его речь, не вызвавшую ни единого возражения, даже у Хирна. Собственно, спорить тут было не о чем, ибо жребий предлагалось тянуть на условиях полного равенства.

Дослушав капитана, матросы вернулись в лагерь, отужинали благодаря стараниям Эндикотта и в последний раз разошлись спать по палаткам. Дирк Петерс так и не появлялся поблизости, и я напрасно потратил время на его поиски.

Назавтра, 7 февраля, все дружно взялись за дело.

Стояла мягкая погода, дул несильный ветерок, небо затянули легкие облака. Температура воздуха оставалась вполне терпимой – 46°F (7,78 °C).

Первым делом с айсберга с величайшими предосторожностями спустили шлюпку, после чего матросы отволокли ее по песку подальше от полосы прибоя. Шлюпка оказалась целой и невредимой, готовой сослужить добрую службу.

Затем боцман занялся грузом и оснасткой с «Халбрейн»: мебелью, койками, парусами, одеждой, инструментами, посудой и прочей утварью. В пещере все это будет в полной сохранности, чего не скажешь о пребывании на айсберге. Ящики с консервами, мешки с мукой и овощами, бочонки с виски, джином и пивом, спущенные с помощью талей на берег, также были размещены в укрытии.

Я участвовал в работах наравне со всеми, подобно капитану Лену Гаю и Джэму Уэсту, ибо дело это не терпело отлагательств. На сей раз Дирк Петерс пришел на помощь товарищам, однако он трудился молча, ни к кому не обращаясь. Неужели он отказался от надежды отыскать Артура Пима? Я и не знал, что подумать…

8, 9 и 10 февраля продолжалось переселение на берег, завершившееся 10-го под конец дня. Грузы были укрыты в глубине обширного грота, в который можно было проникнуть через небольшое отверстие. Грот соседствовал с пещерой, которой предстояло стать нашим домом, где, следуя совету боцмана, мы нашли местечко и для кухни. Благодаря ей мы могли надеяться на тепло, ибо плита служила бы не только для приготовления пищи, но и для обогрева пещеры на протяжении долгих дней, вернее, одной долгой ночи зимовки.

Мы начали обживать пещеру еще 8 февраля вечером, и остались довольны ее сухими стенами, мелким песочком на дне и достаточным количеством света, проникающего через вход. Здесь же брал начало источник воды, а вход в пещеру, обращенный к берегу, располагался таким образом, что нам не страшны были камнепады, лавины и принизывающие ветры. Здесь было попросторнее, чем в кубрике и каютах шхуны, вместе взятых, так что здесь свободно разместились не только койки, но и столы, сундуки и табуреты, обеспечив необходимое удобство на все месяцы зимовки.

Пока велись эти работы, я не замечал ничего подозрительного в поведении Хирна и остальных моряков с Фолклендов. Все они беспрекословано выполняли команды и подчинялись дисциплине, выказывая недюжинное рвение. Однако метис, как и прежде, охранял шлюпку, ибо столкнуть ее по песку в воду не составило бы никакого труда.

Харлигерли, не спускавший глаз с гарпунщика и его дружков, как будто успокоился, не ожидая теперь от них никаких выходок.

Тем не менее настало время принимать решение об отплытии и тянуть жребий – если отплытие не отменялось. Настало 10 февраля. Еще месяц, от силы полтора – и сезон путины у Полярного круга завершится. Не встретившись с китобоями, шлюпка, даже успешно преодолевшая припай и Полярный круг, ни за что не сумеет самостоятельно достичь Австралии или Новой Зеландии.

Наступил вечер. Собрав весь экипаж, капитан Лен Гай объявил, что решение будет принято на следующий день, добавив, что если матросы выскажутся за отплытие, то мы тут же станем тянуть жребий. Все молча согласились. Я не сомневался, что решение об отплытии будет принято без лишних разногласий.

Был поздний вечер. Берег окутало подобие сумерек, ибо солнце к этому времени уже едва показывалось из-за горизонта, за которым ему вскоре предстояло и вовсе исчезнуть.

Рухнув на койку в полном облачении, я забылся сном. Я проспал, должно быть, несколько часов, когда меня разбудили крики, раздававшиеся неподалеку.

Я вскочил и выбежал из пещеры вместе с капитаном Леном Гаем и Джэмом Уэстом, которых, как и меня, разбудили голоса.

– Шлюпка! Шлюпка! – кричал Джэм Уэст.

И действительно, место, где прежде караулил шлюпку Дирк Петерс, зияло пустотой. Шлюпка качалась на волнах, в ней уже сидели трое, успевшие побросать на дно ящики и бочонки; еще десять пытались скрутить метиса, рвавшегося к шлюпке. Среди них находились Хирн и Мартин Холт; последний, впрочем, не принимал участия в потасовке.

Итак, эти презренные создания решили захватить шлюпку и устремиться на ней в море еще до того, как будет устроен жребий!.. Им удалось застать Дирка Петерса врасплох, и они давно бы прикончили его, однако он защищал свою жизнь в отчаянной борьбе.

Удостоверившись, что произошел бунт, и зная, что мы находимся в меньшинстве и не можем безоглядно рассчитывать даже на старых членов команды, капитан Лен Гай и помощник поспешили в пещеру, чтобы вооружиться и оказать сопротивление Хирну и его сообщникам, раздобывшим где-то оружие. Я последовал за ними, однако в это мгновение на берегу прозвучали слова, заставившие меня прирасти к месту.

Метис, не в силах побороть такое количество нападавших, рухнул на землю. Мартин Холт, вспомнив, должно быть, что он обязан этому человеку жизнью, бросился было ему на помощь. И тут Хирн, обращаясь к нему, крикнул:

– Оставь его, поплыли с нами!

Старшиной-парусником завладели колебания.

– Оставь его! – кричал Хирн. – Оставь Дирка Петерса, он убил твоего брата!

– Убил моего брата?! – вскричал Мартин Холт.

– Твоего брата, погибшего на «Дельфине»!..

– Дирк Петерс убил моего брата?

– Да, убил, и сожрал, сожрал, сожрал! – прокричал Хирн страшные слова. Подчинясь его знаку, два его сообщника подхватили Мартина Холта и потащили в шлюпку, готовую отчалить. Хирн поспешил за ними. Подлое бегство вот-вот стало бы свершившимся фактом.

В этот момент Дирк Петерс сумел подняться и набросился на фолклендского матроса, уже занесшего ногу, чтобы ступить на планшир шлюпки. Подняв его на вытянутых руках, он крутанул его несколько раз в воздухе и ударил головой о камень…

Прогремел пистолетный выстрел. Пуля впилась Дирку Петерсу в плечо, и он рухнул на песок. Шлюпка тем временем резво скользила прочь от берега.

Капитан Лен Гай и Джэм Уэст, выскочившие из пещеры, – вся эта сцена заняла не более сорока секунд – бросились к берегу, сопровождаемые боцманом, старшиной Харди и матросами Франсисом и Стерном. Однако шлюпка, попавшая в струю течения, находилась уже в кабельтове от берега.

Джэм Уэст вскинул ружье и выстрелил. Один из матросов упал на дно шлюпки. Вторая пуля, выпущенная капитаном Леном Гаем, оцарапала гарпунщику грудь и со звоном отрикошетила от ближней льдины. Шлюпка скрылась за айсбергом.

Нам осталось только поторопиться на противоположную сторону мыса, где должны были показаться несчастные, прежде чем исчезнуть за северным горизонтом. Мы надеялись, что они окажутся на расстоянии ружейного выстрела. Если бы нам удалось подстрелить гарпунщика, то, будь он убит или даже только ранен, остальные могли бы взяться за ум и вернуться…

Прошло полчаса. Наконец, мы увидели шлюпку, однако она обогнула мыс на таком отдалении от нас, что целиться в беглецов уже не было ни малейшего смысла.

Вскоре Хирн поднял парус, и шлюпка, подгоняемая бризом и увлекаемая течением, превратилась в белую точку, а вскоре и вовсе растворилась в бескрайнем океане.

XIII Дирк Петерс в море

Вопрос о зимовке решился сам собой. Из 33 человек, отошедших на «Халбрейн» с Фолклендов, до этой не имеющей пока имени земли добрались 23, 13 из которых спаслись бегством, надеясь преодолеть припай и добраться до мест, где часто появляются рыбацкие суда. Нет, их судьбой распорядился не слепой жребий, они сами отпраздновали труса, устрашившись испытаний жестокой зимовки.

На беду, Хирн увлек за собой не только своих давних дружков, но и двоих членов старой команды – матроса Берри и старшину-парусника Мартина Холта, возможно, не отдававшего себе отчета в происходящем из-за страшного разоблачения, сделанного гарпунщиком…

Однако для тех, кто волею судьбы был обречен оставаться на суше, положение было прежним. Нас насчитывалось теперь девять человек: капитан Лен Гай, старший помощник Джэм Уэст, боцман Харлигерли, старшина-конопатчик Харди, кок Эндикотт, матросы Френсис и Стерн, Дирк Петерс да я. Какие еще испытания припасла для нас зимовка в трескучие полярные морозы?.. Нам предстояло вынести лютые холода, несравнимые с холодами в любой другой точке глобуса, мирясь в придачу с полярной ночью, которая продлится полгода!.. Нельзя было без ужаса даже помыслить о том, сколько моральной и физической энергии потребуется всем нам, дабы выстоять в этих условиях, превосходящих слабые человеческие возможности…

Однако при всем при том шансы тех, кто решил покинуть нас, вряд ли были предпочтительнее. Окажется ли море свободным до самого припая? Удастся ли им добраться до Полярного круга? И повстречаются ли им рыбацкие суда, покидающие антрактические воды в конце сезона? Хватит ли им пищи, чтобы пропутешествовать добрую тысячу миль? Что могло поместиться в шлюпке, и так набитой до отказа тринадцатью беглецами? Еще неизвестно, чье положение было более угрожающим – их или наше. На этот вопрос могло ответить только будущее!..

Удостоверившись, что шлюпка исчезла за горизонтом, капитан Лен Гай и верные ему люди побрели назад в пещеру. Именно здесь нам предстояло коротать бесконечную ночь, страшась высунуть наружу даже кончик носа.

Я тут же подумал о Дирке Петерсе, упавшем после выстрела Хирна и оставшегося лежать, когда мы бросились на противоположную сторону мыса. В пещере его не оказалось. Неужели он серьезно ранен? Не хотелось думать, что нам придется оплакивать еще и этого верного человека, не изменявшего нам так же, как и памяти своего бедного Пима…

Я надеялся – вернее, все мы питали эту надежду, – что рана его окажется легкой. Однако и в этом случае ее надо было бы перебинтовать, однако Дирк Петерс как сквозь землю провалился.

– Давайте разыщем его, мистер Джорлинг! – воскликнул боцман.

– Идем, – отвечал я.

– Мы пойдем вместе, – решил капитан Лен Гай. – Дирк Петерс был верен нам. Он ни разу не бросил нас, не годится и нам бросать его.

– Только захочет ли бедняга возвращаться, – усомнился я, – после того, как то, во что были посвящены только он да я, стало известно всем?

Я поведал своим товарищам, почему имя Неда Холта было заменено в рассказе Артура Пима на имя Паркера и при каких обстоятельствах метис раскрыл мне свою тайну. Я постарался выложить все, что говорило в его пользу.

– Хирн крикнул, что Дирк Петерс ударил Неда Холта, – говорил я. – Да, верно! Нед Холт плавал на «Дельфине», и Мартин Холт имел основания предполагать, что он погиб во время бунта или при кораблекрушении. Но нет! Нед Холт выжил вместе с Августом Барнардом, Артуром Пимом и метисом, однако их поджидали чудовищные муки голода… Один из них был принесен в жертву – один, на которого указал перст судьбы… Несчастные тянули жребий… Неудачником оказался Нед Холт, он и пал под ножом Дирка Петерса. Однако будь судьбе угодно, чтобы жертвой оказался он, то эта участь постигла бы не Неда, а его.

– Дирк Петерс осмелился доверить свою тайну вам одному, мистер Джорлинг? – осведомился капитан Лен Гай.

– Одному мне, капитан.

– И вы хранили ее?

– Свято!

– Тогда остается загадкой, как о ней стало известно Хирну!

– Сперва я подумал, что Дирк Петерс проболтался во сне, – отвечал я, – и так, волей случая, гарпунщик стал обладателем его тайны. Однако, поразмыслив, я припомнил следующее обстоятельство: метис рассказывал мне о событиях на «Дельфине» и о том, что Паркер был не Паркером, а Недом Холтом, у меня в каюте, при приоткрытом иллюминаторе… Вот я и подумал, что разговор наш мог подслушать человек, находившийся в тот момент у штурвала… А ведь вахтенным был тогда Хирн, который, чтобы лучше слышать, бросил, должно быть, штурвал, из-за чего «Халбрейн» чуть не перевернулась…

– Помню, помню! – сказал Джэм Уэст. – Я отчитал подлеца и засадил его в трюм.

– С тех самых пор, капитан, – продолжал я, – Хирн и сошелся с Мартином Холтом, на что обратил мое внимание Харлигерли…

– Вот именно, – поддержал меня боцман. – Ведь Хирн не смог бы сам управлять шлюпкой, завладеть которой он задумал, и нуждался поэтому в паруснике Мартине Холте…

– … и не уставал подстрекать Мартина Холта, чтобы тот поинтересовался у метиса судьбой братца. Теперь вы знаете, при каких обстоятельствах она перестала быть для него секретом, – молвил я. – Мартин Холт обезумел от такого известия. Остальные воспользовались этим, чтобы увлечь его в шлюпку. И теперь он с ними!

Слушатели сошлись во мнении, что все так и произошло. Теперь, когда открылась правда, у нас были все основания полагать, что Дирк Петерс, пребывая в крайнем унынии, захочет схорониться от наших взоров. Согласится ли он снова занять свое место среди нас?..

Все мы немедленно покинули пещеру и по прошествии часа обнаружили метиса.

Первым его побужденим, стоило ему завидеть нас, было скрыться. Однако он и не подумал сопротивляться, когда Харлигерли с Франсисом настигли его. Я заговорил с ним, остальные последовали моему примеру, а капитан Лен Гай протянул ему руку… Сперва он колебался, пожимать ли ему руку капитана, но потом, не говоря ни слова, побрел вместе с нами к пещере.

С тех пор никто из нас никогда не напоминал ему о происшествии на «Дельфине».

Что касается раны Дирка Петерса, то о ней не пришлось беспокоиться. Пуля осталась под кожей левого плеча, и он сам извлек ее несильным нажатием пальцев. Затем мы перебинтовали плечо метиса чистой парусиной, он натянул фуфайку и уже со следующего дня как ни в чем не бывало возвратился к повседневным трудам.

Все наши старания были направлены на то, чтобы подготовиться к длительной зимовке. Зима подкрадывалась все ближе, и солнце уже несколько дней почти не показывалось из-за густого тумана. Температура упала до 36°F (2,22 °C) и не собиралась более расти. Редкие солнечные лучи, отбрасывавшие на землю длиннейшие тени, уже совершенно не грели. Капитан Лен Гай велел нам облачиться в шерстяную одежду, не дожидаясь настоящих холодов.

Тем временем с юга во все возрастающем числе прибывали айсберги и дрейфующие льды различных размеров и нрава. Одни из них застревали у берега, где и так уже было тесно от льдин, большая же часть устремлялась дальше на северо-восток.

– Все эти кусочки льда пойдут на укрепление припая, – объяснил мне боцман. – Если шлюпка этого негодника Хирна не сумеет их обогнать, то, боюсь, компания уткнется в запертую дверь и не сможет отыскать ключа, чтобы ее отпереть…

– Так значит, Харлигерли, – отвечал я, – вы полагаете, что, зимуя здесь, мы меньше рискуем, чем если бы мы отправились на север на шлюпке?

– Полагаю и всегда полагал, мистер Джорлинг! Хотите, я скажу вам еще одну вещь? – спросил он меня по своему обыкновению.

– Говорите, Харлигерли.

– Так вот, спустившим шлюпку суждено раскаяться! Я уже говорил: если бы мне выпал жребий плыть, я бы уступил свое место кому-нибудь другому. Понимаете, ощущать под ногами твердую землю – это что-нибудь да значит! Но, пусть они струсили и сбежали, я никому из них не желаю смерти. Вот только если Хирну с друзьями не удастся преодолеть припай и придется зимовать во льдах, имея провизии всего на несколько недель, то нетрудно догадаться, какая судьба их ожидает!..

– Да, похуже нашей, – отвечал я.

– И учтите, – продолжал боцман, – одним Полярным кругом дело не кончится. Если китобои уже ушли из тех вод, то перегруженная шлюпка ни за что не доплывет до австралийских берегов.

Того же мнения придерживался и я, и капитан Лен Гай, и Джэм Уэст. Верно, при попутном ветре, несильной загрузке, с запасом провизии на несколько месяцев и при сильной удаче шлюпка, быть может, и могла бы совершить этот переход. Однако разве так обстояло дело? К несчастью, вовсе нет.

Четыре следующие дня, 14, 15, 16 и 17 февраля ушли на обустройство экипажа и размещение припасов и скарба. Кроме того, мы совершили несколько вылазок в глубь суши. Почва повсюду оставалась одинаково бесплодной. Единственное, что еще умудрялось на ней произрастать, – это какие-то колючие стебли, которыми были в изобилии покрыты прибрежные пески.

Если капитан Лен Гай и сохранял еще какую-то надежду найти своего брата и моряков с «Джейн», убеждая себя, что, покинув остров Таслал на шлюпке, они могли оказаться у этих берегов благодаря течению, то он вынужден был признать, что нам на глаза не попалось ни одного следа, говорящего об их высадке.

Как-то раз мы отошли от берега мили на четыре и оказались у подножия крутой горы высотой в 600–700 саженей. Однако и столь дальний поход не открыл капитану Лену Гаю, помощнику, матросу Френсису и мне ничего нового. К северу и западу тянулась бесконечная вереница голых холмов с верхушками замысловатых очертаний. Скоро их укроет снег, и станет трудно отличить их от айсбергов, застывших в замерзшем море.

На востоке же действительно тянулись берега, освещенные предзакатным солнцем, и их холмистые очертания были ясно видны в окуляре подзорной трубы.

Что же представало нашему взору на противоположной стороне пролива – континент или просто остров? Так или иначе, там должно было оказаться не больше жизни, чем здесь, по западную сторону пролива…

Мои мысли то и дело уносились назад, к острову Тсалал с его буйной, судя по описаниям Артура Пима, растительностью. Я уже не знал, что и подумать. Конечно, запустение, представшее нашим взорам, более соответствовало обычным представлениям о полярных областях. И все же архипелаг, частью которого был остров Тсалал, расположенный, между прочим, почти на той же широте, был плодородным и населенным, пока землетрясение не разрушило его почти целиком.

В тот день капитан Лен Гай предложил, чтобы мы дали имя суше, на которой оказались по воле течения. Она получила имя Земли Халбрейн в память о нашей шхуне. Проливу, разделяющему полярный континент на две части, было присвоено имя Джейн-Саунд, дабы два корабля навечно оставались неразлучными.

Прочие наши занятия состояли в добыче пингвинов, во множестве населявших прибрежные скалы, и ластоногих, выбиравшихся на берег, ибо мы ощущали потребность в свежем мясе. Тюленье и моржовое мясо, приготовленное Эндикоттом, пришлось нам вполне по вкусу. Кроме того, жир этих животных мог послужить для отопления пещеры и разогрева пищи. Мы ни на минуту не забывали, что самым нашим лютым врагом будет мороз, для борьбы с которым сгодятся любые средства. Однако с приближением холодов ластоногие вполне могли откочевать к северу, в края с менее суровым климатом…

На наше счастье, на берегу оставались еще сотни зверей, что должно было обезопасить нашу крохотную колонию от голода, да и от жажды. У кромки моря хватало галапагосских черепах, названных по имени архипелага, лежащего на самом экваторе. Именно ими, если верить Артуру Пиму, питались островитяне, они же оказались на дне туземного челна, унесшего его с Дирком Петерсом прочь от острова Тсалал.

Эти огромные черепахи, с медлительным достоинством передвигающие по песку свое тяжелое туловище, с тощей шеей, вытягивающейся на два фута, и с треугольной змеиной головой, способны годами оставаться без пропитания. На этой земле, где не было ни петрушки, ни дикого портулака, они довольствовались колючками, прячущимися среди камней.

Артур Пим недаром окрестил их дромадерами антарктической пустыни: они, подобно верблюдам, носят с собой запас свежей пресной воды, только не на спине, а у основания шеи, где у них помещается мешок, вмещающий 2–3 галлона влаги. Из рассказа Артура Пима выходит, что именно такая черепаха помогла продержаться какое-то время жертвам событий на «Дельфине», прежде чем им пришлось тянуть страшный жребий. Правда, галапагосские черепахи весят от 1200 до 1500 фунтов. Обитательницы Земли Халбрейн тянули только на 700–800 фунтов, однако их мясо не становилось от этого менее питательным и вкусным.

Итак, даже при том, что наступил канун зимовки, заставшей нас менее чем в пяти градусах от Южного полюса, положение наше, каким бы тяжелым оно ни было, все же не вселяло в наши суровые сердца полного уныния. Единственным нерешенным вопросом – но до чего же сложным! – оставалось возвращение с наступлением весны. Для того чтобы мы могли хоть на что-то надеяться, требовалось: 1) чтобы наши бывшие товарищи, уплывшие на шлюпке, сумели спастись; 2) чтобы их первым помыслом было направить нам на выручку корабль. Здесь мы могли надеяться на Мартина Холта, который, в отличие от остальных, не должен был забыть о нас. Однако удастся ли ему и его спутникам добраться на китобойном судне до какого-нибудь тихоокеанского острова? Да и окажется ли следующий летний сезон столь же подходящим для дальнего плавания в антарктические моря?..

Мы часто заводили беседу о своих шансах на спасение. Более остальных верил в нашу счастливую звезду боцман, которому помогал держаться легкий характер и редкая выносливость. Кок Эндикотт разделял его уверенность и не слишком задумывался о будущем, продолжая беззаботно стряпать, словно находится не в пещере, а в кухне «Зеленого баклана». Матросы Стерн и Франсис слушали нас, не произнося ни слова; кто знает, не приходилось ли им жалеть, что они не оказались вместе с Хирном и его дружками?.. Что касается старшины Харди, то он был готов к любым событиям и предпочитал не гадать, что приподнесет нам судьба через пять, а то и шесть месяцев.

Капитан Лен Гай и его помощник, как обычно, мыслили одинаково и приходили к одним и тем же умозаключениям. Готовности сделать все, что только возможно, во имя общего спасения, им было не занимать. Они мало надеялись на удачу уплывших в шлюпке и, возможно, готовы были предпринять пеший рывок на север через ледяные поля. Все мы без колебаний пошли бы за ними следом. Впрочем, время для такой попытки еще не настало; оно наступит позже, когда все море до самого Полярного круга будет сковано льдами.

Таково было наше положение, и ничто как будто не предвещало перемен, когда 19 февраля произошло событие, которое ни за что не могло бы произойти, не будь на то воли Провидения – во всяком случае, именно так отнесся бы к нему тот, кто верит во вмешательство Провидения в людские дела.

Было 8 часов утра. Стояла безветренная погода, небо очистилось от облаков, термометр показывал 32°F (О°С). Все мы, не считая боцмана, собрались в пещере, дожидаясь завтрака, и уже готовились усесться за стол, когда снаружи раздался крик, заставивший нас позабыть о еде.

Голос принадлежал Харлигерли. Он кричал, не переставая, и мы заторопились наружу.

Завидя нас, он крикнул:

– Скорее сюда!

Он стоял на верхушке утеса, венчающего мыс, и показывал пальцем в сторону моря.

– Что там такое? – спросил капитан Лен Гай.

– Лодка!

– Лодка?.. – вскричал я.

– Уж не возвращается ли это шлюпка с «Халбрейн»? – спросил капитан Лен Гай.

– Нет, это не она, – отвечал Джэм Уэст.

И верно, представшая нашим взором лодка ни формой, ни размерами не походила на шлюпку с нашей шхуны. Она плыла по течению без весел и руля и казалась брошенной.

Мы загорелись единственной мыслью – любой ценой поймать лодку, ибо в ней одной могло заключаться наше спасение. Однако как это сделать, как заставить ее причалить к Земле Халбрейн?

До лодки оставалась еще целая миля. Мы знали, что минут через двадцать она пройдет мимо мыса, ибо не похоже было, что она может повернуть к берегу. Минет еще двадцать минут – и она пропадет из виду…

Мы стояли, как вкопанные, следя за лодкой, все так же скользившей по океанский глади, не думая сворачивать к берегу. Напротив, течение уже начинало сносить ее в открытое море. Внезапно у подножия утеса раздался всплеск, словно в воду что-то плюхнулось, и мы увидели Дирка Петерса, который, сбросив одежду, прыгнул вниз и плыл теперь уже в десяти морских саженях от берега, приближаясь к лодке.

Из наших глоток вырвалось дружное «ура». Метис на мгновение повернул голову на крик и тут же мощным прыжком поднырнул под невысокую волну, как сделал бы дельфин, силой и быстротой которого обладал этот необыкновенный человек. Никогда прежде я не видел ничего подобного! Однако от этого здоровяка приходилось ожидать и не таких сюрпризов.

Мы беззвучно молились, чтобы Дирк Петерс достиг лодки, прежде чем течение унесет ее на северо-восток. Однако даже если бы ему сопутствовала удача, как он сумеет направить лодку, лишенную весел, к берегу, от которого она, напротив, отдалялась по примеру айсбергов, бесконечной чередой проплывавших мимо мыса?..

Прокричав «ура» и подбодрив тем самым метиса, мы застыли, слыша, как громко бьются наши сердца. Один боцман продолжал покрикивать:

– Давай, Дирк, давай!

Всего за несколько минут метис преодолел наискосок несколько кабельтовов. Его голова казалась теперь всего лишь черной точкой среди длинных волн. Однако он, как видно, не ведал усталости. Мерно загребая руками и производя ногами сильные толчки, он плыл себе вперед с прежней скоростью, словно толкаемый мощными винтами.

Теперь у нас не оставалось сомнений, что Дирк Петерс достигнет лодки. Только что произойдет дальше? Не суждено ли ему исчезнуть за горизонтом с нею вместе – или он наделен воистину фантастической силой, чтобы отбуксировать ее к берегу?..

– А вдруг в лодке найдутся весла? – предположил боцман.

Нам оставалось ждать всего несколько минут, хотя мы видели, что Дирку Петрсу придется подналечь, поскольку лодка могла опередить его.

– На всякий случай нам надо пройти дальше по течению, – предложил Джэм Уэст. – Если лодка причалит к берегу, то гораздо дальше этого утеса.

– Поплыл, доплыл! Ура! Ура, Дирк! – закричал боцман, не в силах совладать с радостью. К его крику присоединился сильный глас Эндикотта.

И действительно, метис сумел добраться до лодки, схватился огромной лапищей за ее борт и, немного повисев на планшире, перевалился на дно, рискуя опрокинуть видавшую виды посудину. Не успел он присесть, чтобы перевести дыхание, как до наших ушей донесся его торжествующий крик…

Что же нашел он на дне лодки? Весла! Мы видели, как он, усевшись на баке, с удвоенной силой заработал руками, стараясь вывести лодку из течения и направить ее к берегу.

– Давай! – крикнул капитан Лен Гай.

Мы сбежали с утеса и, огибая черные камни, устремились дальше по берегу. Через три-четыре сотни саженей лейтенант сделал нам знак остановиться. Мы отыскали глазами лодку и удостоверились, что она находится теперь под защитой мыса, далеко вдающегося в море, и быстро приближается к нам.

До лодки оставалось теперь всего пять-шесть кабельтовов, и она резво перепрыгивала с волны на волну. Неожиданно Дирк Петерс отложил весла, наклонился и снова появился над бортом, поддерживая безжизненное тело.

Что за крик разорвал тишину!..

– Мой брат, мой брат!..

Лен Гай узнал в человеке, лежавшем на руках у метиса, Уилльяма Гая…

– Жив, жив! – крикнул метис.

Еще минута – и лодка уткнулась в берег. Капитан Лен Гай бросился вперед и заключил брата в объятия.

На дне лодки лежали без сознания еще три человека. Капитан и эти трое – вот и все, что осталось от экипажа «Джейн»!..

XIV Одиннадцать лет на нескольких страницах

Название главы свидетельствует о том, что в ней очень кратко будут изложены приключения Уилльяма Гая и его товарищей, последовавшие за гибелью английской шхуны, и их жизнь на острове Тсалал после исчезновения Артура Пима и Дирка Петерса.

Очутившись в пещере, Уилльям Гай и трое моряков – Тринкл, Робертс и Ковен – вернулись к жизни. Причиной слабости этих несчастных, поставившей их на грань гибели, оказался голод. Проглотив немного пищи и выпив по несколько чашек горячего чая с виски, они очень скоро пришли в себя.

Не стану расписывать волнующую сцену, растрогавшую нас до глубины души, когда Уилльям узнал наконец своего брата Лена. Наши глаза наполнились слезами, а губы сами по себе зашептали слова благодарности Провидению. Позабыв об испытаниях, которые нам сулило будущее, мы всецело отдались радости этой встречи, понимая при этом, что появление лодки у берегов Земли Халбрейн может стать предзнаменованием коренных перемен в нашей участи…

Надо сказать, что прежде чем начать свой рассказ, Уилльям Гай выслушал историю наших злоключений. Теперь он знал все, о чем ему не терпелось узнать, – и о нашей встрече с трупом Паттерсона, и о плавании нашей шхуны к острову Тсалал, и об ее отплытии дальше на юг, и о кораблекрушении, и об айсберге, и об измене части экипажа, бросившей нас в этом пустынном краю.

Ему было рассказано также о том, какими сведениями об Артуре Пиме располагал Дирк Петерс и на какие хрупкие предположения опиралась надежда метиса разыскать друга, гибель которого вызывала у Уилльяма Гая не меньше сомнений, нежели участь остальных моряков с «Джейн», раздавленных камнями вблизи деревни Клок-Клок.

Выслушав все это, Уилльям Гай поведал нам о событиях тех одиннадцати лет, что он провел на острове Тсалал.

Как помнит читатель, 8 февраля 1828 года экипаж «Джейн», ни капельки не подозревая жителей Тсалала и их вождя Ту-Уита в недобрых замыслах, высадился на берег, дабы прибыть в деревню Клок-Клок, успев, однако, подготовить к обороне шхуну, на которой оставалось шесть человек.

Высадившихся, считая самого капитана Уилльяма Гая, старшего помощника Паттерсона, Артура Пима и Дирка Петерса, набралось 32 человека; все были вооружены ружьями, пистолетами и кинжалами. Шествие замыкал пес Тигр.

При подходе к узкой горловине, ведущей к деревне, группа, в голове и в хвосте которой передвигалось немалое число воинов Ту-Уита, разделилась: Артур Пим, Дирк Петерс и матрос Аллен забрались в расселину, навечно сгинув для своих товарищей.

Спустя короткое время произошел толчок чудовищной силы. Ближайший холм рухнул целиком, погребая под собой Уилльяма Гая и 28 его спутников. 22 человека были раздавлены на месте, и место обвала навечно стало их могилой. Однако остальные семеро, чудесным образом укрывшиеся в большой яме, остались целы. Это были Уилльям Гай, Паттерсон, Робертс, Ковен и Тринкл, а также Форбс и Лекстон, погибшие в дальнейшем. Что касается пса Тигра, то оставшиеся в живых не знали, сгинул ли он под камнями или избежал смерти.

Тем временем Уилльям Гай и шестеро его товарищей поторопились выбраться из темной ямы, где нечем было дышать. Первой их догадкой, совсем как у Артура Пима, была мысль о землетрясении. Однако, подобно ему, им вскоре открылось, что миллионы тонн земли и камней, заполнивших овраг, – результат искусственного обвала, устроенного Ту-Уитом и остальными туземцами. Первой их задачей было как можно быстрее выбраться из потемок, где вместо чистого воздуха им приходилось вдыхать невыносимые испарения сырой земли и где, пользуясь словами Артура Пима, их терзало страшное сознание, что они находятся «за гранью всякой надежды, превратившись в мертвецов, засыпанных в отведенной им могиле».

В этом холме, точно так же, как и в холме слева, существовали лабиринты, пройдя которыми Уилльям Гай, Паттерсон и все остальные оказались в выемке, куда обильно проникал воздух и дневной свет. Наблюдая за морем, они стали свидетелями нападения на «Джейн», предпринятого шестьюдесятью пирогами, сопротивления, оказанного шестью моряками, остававшимися на борту, которые засыпали туземцев ядрами и камнями, захвата шхуны дикарями и ее взрыва, стоившего жизни доброй тысяче туземцев, после которого на воде остались одни обломки.

Едва оправившись от потрясения, вызванного чудовищным взрывом, Ту-Уит и его воины почувствовали разочарование: их инстинкт мародеров не мог быть теперь удовлетворен, ибо от корпуса, оснастки и груза судна остались никому не нужные доски. Рассчитывая, что весь экипаж погиб под обрушившимся холмом, они не догадывались, что кто-то мог спастись. По этой причине Артур Пим и Дирк Петерс по одну сторону оврага и Уилльям Гай со своими людьми по другую смогли столь долго прожить в лабиринтах, питаясь выпями, которых легко было поймать, и орехами, в изобилии произраставшими на склонах холма. Для добывания огня они наловчились тереть мягкие кусочки дерева о твердые, благо что древесины вокруг было хоть отбавляй.

Как известно, после недели заточения Артур Пим с метисом ухитрились выбраться на волю, спуститься к берегу, завладеть пирогой и отплыть с острова Тсалал. Уилльям Гай и его спутники провели в лабиринте гораздо больше времени.

Спустя 3 недели капитан «Джейн» и его товарищи истребили всех птиц, которыми доселе питались. Для того чтобы не погибнуть от голода (жажда им не грозила, ибо в лабиринте обнаружился источник), им оставалось единственное средство: добраться до берега и попытаться выйти в море на туземной лодке. Куда бы они направились и что бы с ними стало без провизии?.. Тем не менее они наверняка попытали бы счастья, спустись хотя бы на несколько часов ночная тьма. На их беду, время, когда солнце восемьдесят четвертой широты прячется за горизонт, еще не наступило.

Вполне возможно, что смерть положила бы конец всем их страданиям, если бы не последующие события.

Как-то утром – дело было 22 февраля – Уилльям Гай и Паттерсон, снедаемые беспокойством, беседовали у выемки, из которой можно было обозревать окрестности. Они терялись в догадках, как выжить дальше всемером, ибо единственной доступной им пищей остались орехи, от которых у всех развились головные боли и расстройство кишечника. Их взору предстали огромные черепахи, которыми кишела прибрежная полоса. Но как было до них добраться, если берег населяли не только черепахи, но и сотни туземцев, занимавшихся повседневными делами и издававших свой излюбленный клич «текели-ли»…

Неожиданно толпу охватило смятение. Мужчины, женщины и дети бросились врассыпную. Некоторые дикари попрыгали в лодки, словно им угрожала страшная опасность… Что же стряслось?

Вскоре Уилльям Гай и его спутники нашли объяснение паники, воцарившейся на берегу.

Какое-то четвероногое животное, очутившись среди туземцев, принялось кусаться направо и налево и рвать горла замешкавшимся, издавая при этом громоподобное рычание. Однако животное напало на дикарей в одиночку, и они вполне могли бы прикончить его, взявшись за камни и за луки со стрелами… Отчего же многие сотни туземцев испытали при виде его подобный ужас, почему обратились в бегство, почему и не подумывали защититься от рассвирепевшего зверя?..

Все дело в том, что животное было покрыто белой шерстью, и при виде его жителей острова Тсалал охватила свойственная им паника, рождаемая белым цветом… Трудно даже представить себе, с каким отчаянием они голосили свое «текели-ли», «анаму-му» и «лама-лама»!

Каково же было изумление Уилльяма Гая и всех остальных, когда они узнали в грозном звере пса Тигра!..

Да, это был Тигр, спасшийся из-под обрушившихся в пропасть камней и спрятавшийся в глубине острова. Теперь, пробродив несколько дней вокруг деревни Клок-Клок, он принялся сеять ужас среди дикарей.

Читатель помнит, что однажды, попав в трюм «Дельфина», бедный пес едва не стал жертвой водобоязни. На этот же раз бешенство сделало свое дело, и он был готов перекусать все население острова…

Перед лицом такой беды дикари, в том числе сам Ту-Уит и вампу, главные вельможи острова, стали уносить с Тсалала ноги. Вскоре опустела и деревня, и весь остров, включая самые отдаленные его уголки, и не было такой силы, которая сумела бы их удержать!..

Однако некоторая часть туземцев не смогла уместиться в пирогах и спастись на соседних островах. Несколько сот из них вынуждены были остаться на Тсалале; кое-кто был искусан Тигром, и через какое-то время среди дикарей вспыхнула эпидемия бешенства. И тогда – о, ужас! – они стали кидаться друг на друга и рвать друг друга зубами… Кости, найденные нами вблизи деревни Клок-Клок, и были останками этих несчастных, которые уже 11 лет белели там на ветру!..

Что касается злосчастного пса, то он забрался в дальний угол острова, где и издох и где Дирк Петерс обнаружил его скелет с ошейником, на котором навечно осталась надпись «Артур Пим».

Итак, вот какая катастрофа – вполне под стать гениальной фантазии Эдгара По – стала причиной бегства жителей с острова Тсалал. Укрывшись на островах юго-западной оконечности архипелага, дикари навечно прокляли остров Тсалал, где отныне «белый зверь» сеял ужас и гибель…

Дождавшись, пока эпидемия бешенства покончит с последними туземцами, Уилльям Гай, Паттерсон, Тринкл, Ковен, Робертс, Форбс и Лекстон покинули постылый лабиринт, где им грозила голодная смерть.

Как же просуществовали на острове столько лет семеро, оставшиеся от экспедиции? Жизнь их оказалась не столь тяжела, как можно было бы вообразить. Они кормились растительностью, обильно произраставшей на плодородной островной почве, и мясом домашних животных. Единственное, чего им недоставало, – это чего-нибудь, способного держаться на воде, чтобы они смогли покинуть остров, добраться до ледяных полей и до Полярного круга, пересечение которого стоило «Джейн» стольких трудов, ибо все – и ярость ураганов, и льды, и заряды снега и града – ополчилось тогда против нее!

О том, чтобы самим построить лодку, на которой можно было бы пуститься в столь длительное и опасное путешествие, не могло идти и речи: Уилльям Гай и его товарищи были совершенно беспомощны, ибо у них не было никаких инструментов, если не считать таковыми ружья, пистолеты и ножи.

Увы, единственной их заботой стало устроиться поудобнее и уповать на счастливую случайность, которая позволила бы им покинуть остров. Помочь им теперь могло одно лишь Провидение…

Капитан и старший помощник решили, что лагерь следует разбить на северо-западном берегу острова, поскольку от деревни Клок-Клок не было видно океана, тогда как людям следовало постоянно наблюдать за горизонтом, на случай, если какой-нибудь корабль, как это ни невероятно, окажется вблизи острова Тсалал.

Капитан Уилльям Гай, Паттерсон и пятеро их товарищей проделали обратный путь по оврагу, заваленному камнями, шлаками, обломками черного гранита и раздробленным мергелем, в котором поблескивали металлические вкрапления. Таким предстал овраг и взору Артура Пима, сравнившего его с «местом, где некогда находился древний Вавилон, а теперь царит запустение».

Прежде чем выйти из горловины, Уилльям Гай принял решение исследовать правый склон, где исчезли Артур Пим, Дирк Петерс и Аллен. Однако здесь царил такой хаос, что проникнуть в глубь массива не было никакой возможности. Уилльям Гай так никогда и не узнал о существовании то ли естественного, то ли искусственного лабиринта, служившего продолжением тому, в котором провел столько времени он сам, и, возможно, соединявшегося с ним под руслом высохшего горного потока.

Перебравшись через нагромождение камней, люди двинулись на северо-запад. Оказавшись на побережье, примерно в трех милях от деревни Клок-Клок, они принялись обживать грот, напоминавший наше убежище на берегу Земли Халбрейн.

Именно здесь семеро с «Джейн» прожили долгие годы, все больше переполняясь отчаянием, подобно тому, как это предстояло теперь нам, – правда, в несравнимо лучших условиях, ибо плодородие почвы острова Тсалал дарило им все то, чего мы были лишены на Земле Халбрейн. Ведь мы были обречены на гибель с того момента, когда у нас выйдут последние припасы, их же не подстерегала эта участь. Они могли ждать бесконечно долго… – и ждали!

Им и в голову не приходило, что Артур Пим, Дирк Петерс и Аллен могли пережить обвал, и они были правы, если говорить о последнем. Разве могли они представить, что Артур Пим и метис, захватив челн, повернули в открытое море?..

По словам Уилльяма Гая, ничто не нарушало монотонности их существования на протяжении всех 11 лет, даже возвращение туземцев, которые испытывали теперь ужас от одного вида берегов острова Тсалал. Никакая опасность не угрожала им. Однако они чем дальше, тем больше утрачивали надежду на спасение. В первые годы всякий раз с наступлением лета и освобождением моря ото льда они уговоривали сами себя, что на поиски «Джейн» будет отправлен корабль. Однако спустя лет пять надежда оставила их…

Уилльям Гай воспользовался не только росшими вблизи деревни плодами земли, в том числе растениями, помогающими от цинги – ложечницей и бурым сельдереем, которые бойко пустили корни вблизи пещеры, но и домашней птицей – курами и превосходными утками, а также черными свиньями, размножившимися на острове в большом количестве. Кроме того, новые островитяне наловчились добывать, не прибегая к огнестрельному оружию, выпей с черным как смоль оперением. Они использовали в пищу и сотни яиц альбатросов и галапагосских черепах, зарытых в песок; одних этих черепах, отличающихся огромными размерами и изысканным мясом, вполне хватило бы, чтобы спастись от голода во время антарктической зимовки.

Осталось упомянуть неисчерпаемые ресурсы моря, нареченного нами именем Джейн, в бухтах которого кишмя кишела всяческая рыба – лососи, треска, скаты, морские языки, барабульки, лобаны, камбалы, рыбы-попугаи, а также бесчисленные моллюски во главе с вкуснейшими трепангами, которыми собиралась загрузить свои трюмы английская шхуна, дабы продать их на рынках Поднебесной империи…

Не станем останавливаться на жизни этих людей с 1828 по 1839 год. Разумеется, нешуточным испытанием были зимы. При том, что лето на островах архипелага неизменно было очень мягким, зима приносила дожди, а затем снега и ураганы. Потом все антарктические края оказывались во власти лютых морозов. Море, забитое дрейфующими льдами, замерзало на 6–7 месяцев. Лишь когда над горизонтом снова появлялось солнце, можно было рассчитывать, что море снова очистится ото льдов и примет тот вид, который поразил Артура Пима, а потом и нас, стоило нам пройти южнее пакового льда.

В целом же существование на острове Тсалал не было изнурительным. Ожидала ли нас та же судьба здесь, на берегу Земли Халбрейн? Ведь наши припасы, при всем их обилии, в конце концов иссякнут, а черепахи вполне могут с приближением зимы откочевать в более низкие широты…

Так или иначе, еще семь месяцев назад все те, кто пережил вместе с капитаном Уилльямом Гаем засаду туземцев, оставались живы, ибо это были как на подбор люди недюжинной силы, отменной выносливости, с мужественным характером… Увы, совсем скоро на них обрушились невзгоды.

Уже в мае – а месяц этот соответствует в южных широтах северному ноябрю – мимо острова Тсалал поплыли льдины, увлекаемые течением на север. Как-то раз в пещере недосчитались одного из семерых. Его долго окликали, потом ждали, потом отправились на поиски… Все тщетно! Моряк пал, должно быть, жертвой несчастного случая и утонул в морской пучине.

То был Паттерсон, старший помощник с «Джейн», верный друг Уилльяма Гая. Исчезновение товарища, да еще такого незаменимого, повергло отважных островитян в уныние. Уж не было ли это предзнаменованием будущих катастроф?..

Уилльям Гай не знал того, что знали мы: Паттерсон при обстоятельствах, так и оставшихся неведомыми, был унесен льдиной, на которой был обречен погибнуть голодной смертью. На этой-то льдине, занесенной течениями и ветрами на широту острова Принс-Эдуард и подтачиваемой теплыми водами, наш боцман и обнаружил замерзший труп старшего помощника со шхуны «Джейн»…

Услышав от капитана Лена Гая, как, прочитав записи из дневника несчастного моряка, экипаж «Халбрейн» устремился в антарктические моря, Уилльям Гай не смог сдержать слез…

Следом за первой бедой явилась вторая… От команды «Джейн» оставалось уже не семь, а шесть человек, а вскоре им было суждено остаться вчетвером и искать спасения в открытом море.

Со времени исчезновения Паттерсона минуло всего пять месяцев, когда в середине октября остров Тсалал содрогнулся от землетрясения, почти полностью уничтожившего все остальные острова архипелага, лежащие к юго-западу от него. Трудно представить себе силу, с какой разгулялась подземная стихия. Мы могли только догадываться об этом, оказавшись на скалах, оставшихся от островов, о существовании которых упоминал Артур Пим. Уилльяма Гая и пятерых его товарищей ждала бы смерть от истощения, если бы они не поторопились покинуть остров, на котором невозможно было более найти пропитание.

Спустя два дня они обнаружили в нескольких сотнях саженей от своей пещеры прибитую ветром к берегу лодку. Оставалось только нагрузить ее провизией как можно полнее и не мешкая покинуть этот ставший необитаемым остров. Так и поступили Уилльям Гай, Робертс, Ковен, Тринкл, Форбс и Лекстон.

Как назло, море трепал в это время страшный шторм, вызванный содроганием земной коры, поколебавшим сами небеса. Моряки не смогли совладать с ветром, и он отнес их к югу, где их подхватило то же течение, которое принесло наш айсберг к берегу Земли Халбрейн…

Два с половиной месяца носило лодку в открытом море, и несчастные были не в силах изменить ее курс. Лишь 2 января текущего, 1840 года они заметили землю – ту самую, что омывали к востоку от нас воды пролива Джейн.

Теперь-то мы знали, что землю эту отделяли от Земли Халбрейн какие-то пятьдесят миль. Да, именно на таком расстоянии от нас находились те, ради спасения которых мы забрались в эти антарктические моря, те, которых мы не чаяли больше отыскать!

Лодку Уилльяма Гая снесло гораздо дальше к юго-востоку. Однако глазам путешественников предстал край, разительно не похожий на остров Тсалал, зато как две капли воды напоминающий Землю Халбрейн: непригодная для возделывания земля, состоящая из песка и камней, ни единого кустика, даже ни травинки! Уничтожив последние припасы, Уилльям Гай с товарищами мучились от голода. Двое – Форбс и Лекстон – не вынесли мучений…

Четверо оставшихся в живых – Уилльям Гай, Робертс, Ковен и Тринкл – не захотели ни дня больше оставаться на этом берегу, где им грозила голодная смерть. Снова погрузившись в лодку, они доверились течению, не будучи даже в состоянии, из-за отсутствия инструментов, определить свое местоположение.

Плавание их продолжалось 25 дней… Несчастные доели последние крошки и приготовились к смерти, ибо не ели уже двое суток, когда лодка, на дне которой лежали их почти уже безжизненные тела, очутилась у берега Земли Халбрейн. Боцман заметил лодку, а Дирк Петерс прыгнул в море и настиг ее…

Стоило метису очутиться в ней, как он узнал капитана «Джейн» и матросов Робертса, Тринкла и Ковена. Удостоверившись, что они еще дышат, он схватился за весла. Когда до берега оставался всего один кабельтов, он положил голову капитана Уилльяма Гая себе на колени и крикнул до того громко, что до нас долетели его слова:

– Жив, жив!

Так произошла встреча двух братьев на берегу затерянной в антарктическом океане Земли Халбрейн.

XV Ледяной сфинкс

По прошествии двух дней в этой точке антарктического побережья не осталось ни одного человека ни с той, ни с другой погибшей шхуны.

21 февраля в 6 часов утра лодка, в которую погрузились все тринадцать душ, вышла из бухты и обогнула мыс, которым оканчивалась Земля Халбрейн.

Два дня ушло у нас на обсуждение отплытия. Решившись же, мы не могли медлить ни одного дня. Еще целый месяц в этой части моря, заключенной между восемьдесят шестой и восемьдесят второй параллелями, то есть между двумя полосами сплошных льдов, еще можно было плыть по свободному ото льдов морю. Дальше, если нам будет сопутствовать удача, мы могли рассчитывать на встречу с китобоями, заканчивающими сезон, а то и – чем черт не шутит? – английским, французским или американским судном, возвращающимся из экспедиции в антарктические широты… Но уже со второй половины марта даже там, у Полярного круга, не останется ни китобоев, ни каких-либо иных мореплавателей – и тогда прощай, надежда…

Сперва мы задались вопросом, не лучше ли было бы зазимовать там, где мы намеревались это сделать до появления Уилльяма Гая, переждать 7–8 месяцев темноты и морозов, которые не заставят себя ждать? А уж потом, когда снова наступит лето и снова очистится ото льдов море, выйти на лодке в сторону Атлантического океана, имея в запасе куда больше времени, чтобы успеть проплыть ту же самую тысячу миль. Не был бы такой поступок куда осмотрительнее и мудрее?..

Но при всей нашей готовности принять удары судьбы, мы приходили в ужас при одной мысли о зимовке на этом пустынном берегу, хотя пещера и могла служить достаточным убежищем, где мы наверняка продержались бы, имея достаточно пищи. Да, покорность покорностью, но лишь тогда, когда она диктуется обстоятельствами. Но теперь, когда нам представился случай спастись, как было отказаться от последней попытки, как было лишить себя возможности, которая стала непреодолимым соблазном для Хирна и его друзей, но только в куда более благоприятных условиях?..

Мы внимательнейшим образом изучили все «за» и «против». Затем каждый получил право высказать свое мнение. Мы учитывали, что в самом крайнем случае, если лодка натолкнется на непреодолимое препятствие, мы еще успеем вернуться обратно, ибо знаем координаты своего берега. Капитан «Джейн» выступал за немедленное отплытие, Лен Гай и Джэм Уэст склонялись к тому же. Я с готовностью поддержал их, тем более что и все остальные не выдвинули возражений.

Сопротивление оказал один лишь Харлигерли. Он находил рискованным отказываться от надежного положения в обмен на полную неизвестность. Разве хватит трех-четырех недель, чтобы преодолеть расстояние между Землей Халбрейн и Полярным кругом? Как повернуть назад, если это станет необходимым, раз течение устремялет свои воды к северу? Одним словом, к доводам боцмана было не грех прислушаться. И все же один лишь Эндикотт выступил в его поддержку, ибо давно уже привык смотреть на все его глазами. Дискуссия была продолжена, и Харлигерли заявил, что готов уступить, раз таково желание большинства.

Приготовления отняли немного времени, и уже в 7 часов утра 21 февраля, подгоняемые ветром и увлекаемые течением, мы оставили оконечность земли Халбрейн в пяти милях позади кормы. К полудню скрылись из виду вершины холмов, с самого высокого из которых мы заметили в свое время землю по западную сторону пролива Джейн.

Наша лодка представляла собой одну из тех пирог, какими пользовались туземцы архипелага Тсалал для сообщения между островами. Из повествования Артура Пима известно, что эти пироги бывают похожими на плоты или плоскодонки, а бывают и весьма прочными каноэ. Наша лодка принадлежала к последней категории, имела 40 футов в длину, 6 футов в ширину, приподнятый нос и корму, что делало ее весьма устойчивой на волнах; управлялась она с помощью двух весел.

Должен особо отметить, что лодка не несла в себе ни единого кусочка стали: в ее форштевне и ахтерштевне не было ни гвоздя, ни шпильки, ни переборки, ибо обитатели Тсалала не имели ни малейшего представления о металле. Найтовы, сплетенные из лиан, но приближающиеся по прочности к медной проволоке, крепили борта не хуже самых надежных заклепок. Вместо пакли был использован мох, пропитанный смолой, обретавшей в воде прочность стали.

Такова была лодка, названная нами «Паракутой», ибо так называется водящаяся в этих водах рыба, грубым изображением которой был украшен планшир.

Мы загрузили «Паракуту» чем только могли, лишь бы это не создавало неудобств пассажирам: одеждой, одеялами, рубахами, фуфайками, нижним бельем, штанами из грубой шерсти в брезентовых чехлах, парусами, шестами; в нашем хозяйстве оказалась кошка, весла, багры, навигационные приборы, оружие и боеприпасы на случай крайней необходимости – ружья, пистолеты, карабины, порох, свинец и пули. Мы запаслись несколькими бочонками питьевой воды, виски и джина, ящиками с мукой, солониной, сушеными овощами, а также чаем и кофе. У нас был небольшой очаг и несколько мешков угля, которого должно было хватить не на одну неделю. Правда, если припай совершенно преградит нам путь и нам придется зазимовать во льдах, все эти припасы быстро подойдут к концу, и нам придется приложить все силы, чтобы вернуться на Землю Халбрейн, где грузов, снятых со шхуны, хватило бы на долгие месяцы зимовки.

Что ж, неудача была вполне возможна, но стоило ли из-за этого поддаваться унынию? Нет, человеческая природа такова, что мы готовы следовать за самым слабым лучиком надежды. Вспоминаю слова Эдгара По об «Ангеле причуд» – «гении, который присутствует при всех жизненных невзгодах и чья задача – вызывать их, ибо они, при всей их невероятности, порождаются логикой фактов…». Почему же не надеяться на появление этого ангела в решающий момент жизни?..

Само собой, большая часть груза с «Халбрейн» осталась в пещере, где ему не была страшна непогода и лютый холод, чтобы им смогли воспользоваться в будущем потерпевшие кораблекрушение, окажись они на этом берегу. Шест, водруженный боцманом на нашем утесе, наверняка навел бы их на этот клад. Однако какой еще корабль рискнет подняться в столь высокие широты, где плавают теперь обломки двух прекрасных шхун?..

Итак, «Паракута» взяла на борт следующих смельчаков: капитана Лена Гая, лейтенанта Джэма Уэста, боцмана Харлигерли, старшину-конопатчика Харди, матросов Франсиса и Стерна, кока Эндикотта, метиса Дирка Петерса и меня – с «Халбрейн»; капитана Уилльяма Гая и матросов Робертса, Ковена и Тринкла – с «Джейн». Всего нас набралось 13 душ – роковое число…

Перед выходом в море Джэм Уэст и боцман поставили мачту высотой в одну треть длины лодки. Мачта эта, удерживаемая штагом и вантами, могла нести широкий фок, вырезанный из марселя нашей шхуны, хотя, маневрируя им, мы были ограничены шириной лодки, не превышавшей 6 футов.

Конечно, при такой оснастке мы не смогли бы идти бейдевинд. Однако при ветрах от попутного до бокового наш парус позволил бы нам пройти недель за пять ту самую тысячу миль, что отделяла нас от припая, делая в сутки примерно по 30 миль. Мы могли спокойно полагаться на такую скорость, если течение и ветер будут совместными усилиями увлекать «Паракуту» на северо-восток. В штиль нам придут на помощь весла: если восемь человек станут грести четырьмя парами весел, то это обеспечит лодке немалую скорость и в безветренную погоду.

Первая неделя плавания прошла без происшествий. Ветер все так же дул с юга, и в проливе Джейн не обнаружилось опасных для нас течений.

До тех пор, пока берега Земли Халбрейн не станут отклоняться слишком далеко на запад, капитаны намеревались плыть всего в одном-двух кабельтовов от берега, дабы иметь возможность высадиться в случае течи или иной неприятности. Правда, лучше было не задумываться, что бы сделалось с нами на этой бесплодной земле накануне зимы…

В течение первой недели мы плыли по ветру, когда же он стихал, налегали на весла, поэтому «Паракута» не утрачивала средней скорости, необходимой, чтобы в короткое время выйти в Тихий океан. Нашим взорам представала все та же земля – бесплодная, покрытая черными камнями и песком вперемежку с галькой, на котором произрастала чахлая колючка, с поднимающимися на заднем плане голыми холмами. Что касается моря, то в нем начали понемногу появляться дрейфующие льдины округлой и удлиненной формы, причем длина последних составляла от 150 до 200 футов, а также айсберги, обогнать которые нашей лодке не составляло никакого труда. Однако мы не могли радоваться этому зрелищу, ибо все льды плыли в одну сторону – к припаю, грозя закупорить проходы, которым в это время года еще полагалось оставаться открытыми.

Нечего и говорить, что все 13 пассажиров «Паракуты» понимали друг друга с полуслова. Среди нас не было ни одного человека, подобного Хирну, который мог бы стать зародышем бунта. Мы часто задавались вопросом, какая судьба постигла несчастных, втянутых гарпунщиком в безнадежную авантюру. Ведь в перегруженной шлюпке, которая может перевернуться даже при слабом волнении, столь длительное плавание превращалось в крайне опасное предприятие… Впрочем, одному небу было ведомо, не суждено ли Хирну добиться успеха там, где нас поджидает неудача, – по той простой причине, что он вышел в море десятью днями раньше нас…

Замечу, что Дирк Петерс, зная, что мы удаляемся от тех мест, где он тщетно надеялся отыскать своего бедного Пима, стал еще более неразговорчив, чем обычно, – если только такое возможно! – и отмалчивался даже в ответ на мои вопросы.

Поскольку 1840 год был високосным, я пометил в своем дневнике дату 29 февраля. Как оказалось, это был день рождения Харлигерли, и он попросил шумно отпраздновать столь замечательное событие.

– Даром что ли, – пророкотал он, смеясь, – мне выпадает такое счастье всего раз в четыре года?

Мы с радостью выпили за здоровье этого славного малого, немного грешащего болтливостью, но зато самого надежного и выносливого среди нас, к тому же постоянно поднимающего наш дух своим неизменно радостным настроением.

В тот день мы находились на 79°17′ южной широты и 118°37′ восточной долготы. Берега пролива Джейн располагались между 118-м и 119-м меридианами; теперь «Паракуту» отделяло от Полярного круга всего 12 градусов.

Произведя наблюдения, хотя сделать это было крайне трудно из-за того, что солнце едва высунулось из-за горизонта, братья расстелили на скамейке весьма неполную в те времена карту антарктического бассейна. Я присоединился к ним, и мы попытались хотя бы приблизительно определить, какие известные земли лежали к северу от нас.

Не забудем, что с того момента, как наш айсберг достиг Южного полюса, мы оказались в Восточном полушарии, отсчитываемом от Гринвича до 180-го меридиана. Нам нечего было и надеяться оказаться на Фолклендах или повстречаться с китобойными судами, бороздящими море в окрестностях Южных Сандвичевых, Южных Оркнейских островов и Южной Георгии. Это, по крайней мере, вполне можно было определить, исходя из нашего местоположения.

Естественно, капитан Уилльям Гай ничего не знал об антарктических экспедициях, предпринятых после начала путешествия «Джейн». Ему было известно только об открытиях Кука, Крузенштерна, Уэдделла, Беллинсгаузена и Моррела. Для него стали новостью последующие экспедиции: второй поход Моррела и плавание Кемпа, несколько раздвинувшие представления об этих отдаленных краях. От своего брата он узнал и о нашем открытии, согласно которому широкий морской пролив, названный по имени его корабля «Джейн», разделяет Антарктиду на два обширных континента.

В тот же день капитан Лен Гай обмолвился о том, что в случае, если пролив и дальше пройдет примерно по 118-му – 119-му меридианам, то «Паракута» проплывет вблизи предполагаемого местоположения южного магнитного полюса. Как известно, в этой точке сходятся воедино все магнитные меридианы, а располагается она на обратной стороне Земного шара по отношению к северному магнитному полюсу; магнитная стрелка принимает в ней вертикальное положение. Должен заметить, что в то время местоположение этого полюса еще не было известно с точностью; для этого потребовались новые экспедиции[16].

Впрочем, для нас эти географические рассуждения были лишены всякого смысла. Гораздо больше заботило нас другое: пролив Джейн неуклонно сужался, и его ширина сократилась до 10–12 миль. Теперь мы могли видеть одновременно оба его берега.

– Ух! – заметил как-то боцман. – Будем надеяться, что он останется достаточно широким, чтобы могла протиснуться наша лодочка! Вдруг пролив окажется тупиком…

– Этого не приходится опасаться, – отвечал капитан Лен Гай. – Раз течение несет нас в этом направлении, значит, на севере есть проход, так что нам не остается ничего иного, кроме как доверять течению.

Спорить с этим не приходилось. «Паракута» приобрела незаменимого лоцмана – океанское течение. Однако в случае, если бы течение внезапно поворотило вспять, мы бы не смогли продвинуться дальше без помощи весьма сильного попутного ветра.

Кто знает, вдруг в нескольких градусах к северу течение повернет на запад или на восток, в зависимости от изгиба берегов? Однако мы не сомневались, что к северу от припая лежат земли Австралии, Тасмании и Новой Зеландии. Нас мало заботило, в какой именно точке мы возвратимся в цивилизованный мир…

Плавание продолжалось в тех же условиях на протяжении десяти дней. Лодка уверенно ловила парусом ветер. Оба капитана и Джэм Уэст не могли нахвалиться на прочность лодки, учитывая, что при ее постройке не было использовано ни грамма металла. Нам ни разу не пришлось заделывать ее швы, ибо они отличались безупречной герметичностью. Правда, такой безмятежности способствовало и море, на котором почти не отмечалось волнения.

10 марта, оставаясь на том же меридиане, мы достигли 76°13′ южной широты. С момента отплытия с земли Халбрейн «Паракута» преодолела расстояние в 600 миль, на что ей потребовалось 20 дней; таким образом, ее среднесуточная скорость составила 30 миль.

Мы молили небо, чтобы скорость оставалась прежней и в последующие три недели, ибо тогда мы могли рассчитывать, что проходы в ледяных полях останутся открытыми или что мы хотя бы сможем обогнуть паковые льды, не упустив рыбацких судов…

Солнце теперь буквально цеплялось за горизонт. Приближался момент, когда Антарктида погрузится в полярную ночь. К счастью, наш путь лежал на север, где еще брезжил свет.

Однажды мы стали свидетелями – и участниками – явления, наподобие тех, чьми описаниями наполнено повествование Артура Пима. На протяжении 3–4 часов с наших пальцев, волос и бород снопами сыпались искры, наполнявшие лодку сухим треском. Мы угодили под электрический снег: с неба летели пышные снежные хлопья, соприкосновение с которыми вызывало электрический разряд. Море бурлило, угрожая залить лодку, однако удача не покинула нас.

Небо тем временем становилось все темнее и темнее. Нас все чаще окружали туманы, сохраняя видимость лишь в пределах нескольких кабельтовов. Нам пришлось удвоить бдительность, дабы избежать столкновения с дрейфующими льдами, скорость которых нельзя было сравнить с быстроходностью нашей «Паракуты». Кроме того, на юге небо пронзали яркие вспышки полярного сияния.

Температура резко упала: она не поднималась теперь выше 23°F (-5°′С). Мы встревожились: температура воздуха не могла повлиять на направление течения, однако она тут же сказалась на состоянии атмосферы. С усилением холода ветер стихал, и скорость лодки сокращалась вдвое. А ведь достаточно было двухнедельной задержки, чтобы лишить нас шансов на спасение и вынудить зазимовать у кромки припая! В этом случае лучше было бы воротиться в наш лагерь на Земле Халбрейн. Вот только встретим ли мы на обратном пути такое же свободное море, которым шли, направляясь на север? Тем временем Хирн с товарищами, опередившие нас дней на десять, вполне могли преодолеть ледяной заслон…

Еще через двое суток Лен Гай и его брат решили определить наше местоположение, благо что небо внезапно очистилось, предоставив возможность для наблюдений. Правда, солнечный шар уже не желал показываться из-за южного горизонта, поэтому задача оказалась не из легких. Вот каким был результат: 75°17′ южной широты, 118°3′ восточной долготы.

Итак, 12 марта «Паракута» оказалась всего в 400 милях от Полярного круга.

Мы с облегчением заметили, что пролив, весьма сузившийся в районе 77-й параллели, далее к северу снова стал расширяться. Теперь его восточные берега было невозможно разглядеть даже в подзорную трубу. Это обстоятельство сулило, впрочем, и неприятности, ибо течение, не встречая сопротивления берегов, замедлялось, и мы опасались, что оно пропадет вовсе.

В ночь с 12 на 13 марта ветер стих, и на море лег густой туман, грозя столкновением с плавучими льдами. Однако образование тумана в этих широтах нисколько не могло нас удивить. Удивляло другое: вместо того, чтобы замедлить бег, наша лодка, напротив, разгонялась все сильнее. Мы не могли объяснить это явление ускорением течения, ибо плеск волн за бортом служил доказательством, что мы плывем куда скорее, чем несутся его воды.

Так продолжалось до самого утра. Мы так и не смогли взять в толк, что же происходит. Наконец, к 10 часам утра туман стал рассеиваться. Нашему взору предстал западный берег, усеянный камнями; впрочем, на заднем плане не было заметно привычных гор.

Мы затаили дыхание: в четверти мили над равниной возвышалась фигура высотою примерно в 50 саженей и с окружностью в 200–300 саженей. Формою она напоминала громадного сфинкса с выпрямленной спиной и вытянутыми вперед лапами – то самое чудовище, которое возлежало, согласно греческим мифам, у дороги в Фивы…

Неужели перед нами было живое существо – невиданный монстр, мастодонт, в тысячи раз превосходящий размерами колоссальных слонов, останки которых до сих пор находят в полярной мерзлоте? Наши души пребывали в таком смятении, что мы готовы были поверить в это, как и в то, что мастодонт собирается занести лапу над нашей лодчонкой…

Однако после первого смятения, когда была забыта всякая логика, мы сообразили, что проплываем всего-навсего мимо горного отрога необычных очертаний, вершина которого, напоминающая голову, только что вышла из тумана.

Ах, этот сфинкс!.. Я вспомнил, что в ночь, предшествовавшую кульбиту, проделанному нашим айсбергом, выхватившим из объятий волн «Халбрейн», мне приснилось сказочное создание той же породы, стерегущее полюс и готовое поделиться своей тайной с одним лишь Эдгаром По, наделенным гениальной интуицией…

Однако что за странные явления ждали нас впереди, что за удивление, даже ужас нам еще предстояло испытать!..

Как я сказал, скорость «Паракуты» возрастала уже на протяжении нескольих часов. Теперь лодка не плыла, а летела, при том что течение замедлилось. Внезапно стальной багор, находившийся когда-то на «Халбрейн», а теперь лежавший на баке лодки, сорвался с форштевня и, увлекаемый неведомой силой, исчез во тьме. Канат, к которому был привязан багор, натянулся, подобно струне. Казалось, что багор тянет нас к берегу…

– Что происходит?! – вскричал Уилльям Гай.

– Рубите канат, боцман, – приказал Джэм Уэст, – иначе мы налетим на скалы!

Боцман бросился на бак. Неожиданно нож, извлеченный им из ножен, выскользнул из его рук. Канат лопнул, и багор, подобно ракете, понесся к каменному чудовищу.

В одно мгновение все железное, что только было в лодке, – кухонная утварь, оружие, печка Эндикотта, ножи, висевшие доселе у нас на поясах, – устремилось в том же направлении… Неужели и лодке суждено оказаться на прибрежных скалах?

Что же происходит? Чтобы найти объяснение необъяснимому, оставалось признать, что мы угодили в края, где происходили невероятные события, в которые я отказывался верить, считая их порождением галлюцинаций Артура Пима…

Но нет, мы были свидетелями реальных явлений, происходившее с нами не имело никакого отношения к галлюцинациям!..

Времени на размышления уже не оставалось. Лишь только мы коснулись берега, нам в глаза бросилась шлюпка, лежавшая поблизости на песке.

– Шлюпка с «Халбрейн»! – вскричал Харлигерли.

И верно, то была шлюпка, украденная Хирном, только с проломленными бортами, напоминающая груду досок… Было ясно, что перед нами – шлюпка, разбитая волнами о прибрежные скалы.

Мы заметили также, что со шлюпки исчезли все железные детали: гвозди из обшивки, стержень киля, заклепки форштервня и ахтерштевня, скобы руля…

Что все это значило?..

Крик Джэма Уэста заставил нас собраться справа от шлюпки. Здесь лежали три трупа: Хирна, старшины-парусника Мартина Холта и одного из матросов с Фоклендов… Из тринадцати человек, вышедших в море вместе с гарпунщиком, осталось только трое, да и те мертвые, пусть смерть прекратила их мучения всего несколько дней тому назад…

Что же произошло с остальными десятью? Неужто они унесены в море? Мы обыскали весь берег, обшарили все гроты и рифы, однако не нашли ничего – ни следов стоянки, ни следов высадки людей.

– Похоже на то, что шлюпка натолкнулась в море на дрейфующий айсберг, – заключил Уилльям Гай. – Почти все спутники Хирна утонули, эти же трупы вынесло на берег…

– Однако как объяснить тогда, почему так изуродована шлюпка?.. – возразил боцман.

– А главное, куда делось с нее все железное? – подхватил Джэм Уэст.

– Действительно, – сказал я, – похоже на то, что гвозди выдернуты из бортов со всей силы…

Оставив «Паракуту» под присмотром двоих матросов, мы устремились в глубь берега, дабы охватить поисками более обширную площадь.

Перед нами поднималась та самая глыба, уже не заслоненная туманом, отчего ее формы казались еще более отчетливыми. Она, как я уже говорил, удивительным образом напоминала сфинкса, только цвета не песчаной пустыни, а сажи, словно порода, из которой она была сложена, подверглась сильному окислению под долгим воздействием полярной непогоды.

И тут в моей голове возникла догадка, способная объяснить все эти невероятные явления и события.

– Магнит! – воскликнул я. – Это же магнит, обладающий громадной силой притяжения!

Спутники поняли меня с полуслова, и последняя катастрофа, жертвами которой стали Хирн и все его сообщники, всплыла перед нами во всей своей чудовищной ясности.

Глыба представляла собой колоссальный магнит. Именно под его воздействием все железное, что находилось на шлюпке с «Халбрейн», вырвалось из бортов и понеслось к берегу, словно выпущенное из катапульты! Он же притянул к себе весь металл, бывший на «Паракуте». Нашу лодку постигла бы та же участь, что и несчастную шлюпку, не будь она построена без единого кусочка стали!..

Быть может, все эти явления были связаны с близостью магнитного полюса?.. Мысль об этом пришла в наши головы сразу же, но после размышления была отброшена. Ведь в точке, где перекрещиваются магнитные меридианы, всего лишь встает вертикально магнитная стрелка, притягиваемая с одинаковой силой противоположными точками земного шара. Явление это, уже наблюдавшееся в Арктике, должно было с точностью повториться в Антарктике.

Здесь же мы находились в зоне притяжения сильнейшего магнита. На наших глазах творилось то, что раньше сочли бы сказкой. Ведь никто прежде не хотел признавать, что корабли могут оказываться в зоне притяжения магнита, под воздействием которого рвется металл и разверзаются борта, куда устремляется вода, вследствие чего корабль в одно мгновение погружается в бездну… Однако это – чистая правда!

Вот как можно, по-моему, объяснить это явление: под воздействием пассатов в полярных районах скапливаются облака и туманы, в которых содержится огромное количество электричества, не расходумое целиком во время гроз. Этим объясняется его накапливание у полюсов, где оно проникает в землю. По этой же причине возникают и полярные сияния, полыхающие над горизонтом, особенно в полярную ночь, да так, что особенно яркие из них видны и в умеренных зонах. Высказывается предположение – пока еще, правда, не подтвержденное практикой – что в момент сильнейшего положительного разряда а арктических районах аналогичный разряд, но с противоположным знаком, происходит на другой стороне земного шара – в Антарктике.

Эти непрерывные магнитные токи, бушующие у полюсов, от которых приходит в неистовство магнитная стрелка, обладают колоссальной силой, и если в зоне их воздействия окажется крупная масса металла, то она немедленно превратится в мощный магнит, сила притяжения которого будет пропорциональна интенсивности тока, количеству поворотов электрического винта и квадратному корню диаметра массива намагниченного железа.

Объем же сфинкса, возвышавшегося на этом берегу, составлял несколько тысяч кубических метров… Что же требовалось, чтобы превратить его в индукционный магнит, вокруг которого циркулирует ток? Всего лишь металлическая жила, проникающая бесчисленными витками в глубины земли и соприкасающаяся с основанием глыбы…

Думаю также, что глыба эта располагается на магнитной оси, подобно громадному каламиту, и являет собой неисчерпаемый аккумулятор электрической энергии, затерянный на краю света. К сожалению, наш компас не смог показать, располагается ли этот аккумулятор в магнитном полюсе Земли, ибо он не предназначен для этой цели. Единственное, что можно сказать, – что стрелка словно взбесилась и не показывала буквально ничего. Однако и без этого можно было представить себе, чем является этот искусственный магнит и как облака и металлическая жила в глубине земли подпитывают его электричеством.

Так я объяснил, доверяя своему инстинкту, представшее нашему взору явление. Никто из нас не сомневался, что мы находимся вблизи магнита, сила притяжения которого и была причиной всех этих страшных, но понятных теперь событий.

Я поделился своими соображениями со спутниками, которые согласились, что только так можно было истолковать физические явления, свидетелями коих мы стали.

– Нам не угрожает какая-нибудь опасность, если мы подойдем к подножию глыбы? – спросил капитан Лен Гай.

– Не угрожает, – отвечал я.

– Там, да… Там! – послышался крик.

Я не сумею передать впечатление, которое произвели на нас эти слова, прозвучавшие как бы с того света… Это кричал Дирк Петерс, туловище которого вытянулось в направлении сфинкса, словно он превратился в кусок железа и ощутил на себе силу притяжения магнита.

Еще секунда – и он помчался в указанном направлении. Мы устремились за ним, перепрыгивая через черные камни, обломки морен и куски лавы, усеивавшие землю.

По мере приближения к нему чудище увеличивалось в размерах, нисколько не утрачивая своих удивительных очертаний. Мне не дано описать впечатление, которое оно производило здесь, на безжизненной равнине. Иногда перо и слово становятся бессильными… Нам уже чудилось – но это было, конечно, всего лишь иллюзией, – что нас влечет его магнитное притяжение…

У основания глыбы мы обнаружили различные предметы, оказавшиеся здесь благодаря магнитному притяжению: оружие, утварь, багор с «Паракуты», а также железо со шлюпки, висевшей когда-то над бортом «Халбрейн».

У нас не оставалось теперь сомнений, как погибла шлюпка с Хирном и его товарищами: увлекаемая магнитом, она разбилась о прибрежные скалы. «Паракута» же, на наше счастье, смогла избежать гибельного притяжения…

Магнит притянул к себе наши ружья, пистолеты, утварь и все остальное столь крепко, что нам пришлось отказаться от мысли снова завладеть своим достоянием. Харлигерли кипел от ярости, ибо не мог снова вступить во владение своим ножом, который повис на высоте пятидесяти футов, и кричал, грозя невозмутимому сфинксу кулаком:

– Это не сфинкс, а ворюга!

Не приходилось удивляться, что единственными предметами, перешедшими в распоряжение сфинкса, были вещи с «Паракуты» и со шлюпки: видимо, ни один корабль еще не появлялся в этих широтах. Хирн и его сообщники, а потом капитан Лен Гай вместе с нами оказались первопроходцами на этом берегу антарктического континента. Кроме того, любой корабль, оказавшийся поблизости от этого чудовищного магнита, был бы моментально уничтожен. Нашей шхуне, к примеру, грозила бы в этих водах та же участь, что постигла ее шлюпку, превратившуюся в бесформенные обломки.

Тем временем Джэм Уэст напомнил нам, что было бы неразумно затягивать остановку на Земле Сфинкса – ибо такое имя будет отныне навечно закреплено за этим берегом. Нам было дорого время, и задержка всего на несколько дней могла вынудить нас зазимовать у порога вечных льдов.

Повинуясь команде возвращаться к лодке, мы второй раз услыхали крик метиса, вернее, те же три слова, от которых, казалось, разрывалось его сердце:

– Там, да… Там!

Обогнув правую лапу чудовища, мы увидели Дирка Петерса: он стоял на коленях и протягивал руки к телу, вернее, скелету, обтянутому кожей, сохранившейся благодаря морозам. Белая борода мертвеца спускалась почти до пояса, а ногти на руках и ногах доросли до невероятной длины…

Оставалось гадать, что удерживало труп на склоне глыбы в двух саженях от земли… Но вскоре стало понятно и это: из-за спины мертвеца высовывался изъеденный ржавчиной ствол ружья, державшегося на ремне с медной пряжкой.

– Пим, мой бедный Пим!.. – повторял Дирк Петерс душераздирающим голосом.

Он попытался было приподняться с колен, чтобы припасть губами к останкам своего бедного Пима. Однако ноги его подкосились, рыдание застряло у него в горле, сердце сжала судорога, и он рухнул навзничь, испустив дух.

Так вот где оказалась лодка Артура Пима после их разлуки! Он, подобно нам, оставил позади Южный полюс и оказался в поле притяжения монстра. Его лодка уплыла на север, увлекаемая течением, он же, не успев избавиться от ружья, болтавшегося у него за спиной, оказался пригвожденным к склону глыбы…

С тех пор верный метис покоится на Земле Сфинкса, рядом с Артуром Гордоном Пимом, невероятные приключения которого были пересказаны великим американским поэтом, сделавшись от этого еще более невероятными…

XVI Двенадцать из семидесяти

В тот же самый день после полудня «Паракута» отошла от берега Земли Сфинкса, которую мы непрерывно наблюдали на западе, начиная с 21 февраля.

Нам предстояло преодолеть последние 400 миль, отделявшие нас от Полярного круга. Оказавшись среди волн Тихого океана, мы могли рассчитывать на встречу с китобоями, решившими использовать последние деньки промыслового сезона, а то и с кораблем, принадлежавшим к какой-либо полярной экспедиции.

Последнее предположение не было беспочвенным, ибо во время нашей стоянки на Фолклендах до нас дошли слухи об экспедиции лейтенанта американского морского флота Уилкса. Его отряд в составе четырех кораблей – «Ванкувера», «Фазана», «Порпуаз», «Летучей рыбы» – покинул Огненную Землю в феврале 1839 года, направляясь в антарктические воды.

Мы не ведали, что случилось с его экспедицией в дальнейшем. Однако логика подсказывала, что, попытавшись подняться в высокие широты Западного полушария, он вполне мог предпринять ту же попытку в Восточном[17]. Тогда у «Паракуты» появлялся шанс встретиться с этим мореплавателем.

Главная трудность заключалась в том, чтобы успеть выбраться из этих вод до наступления зимы, пока не замерзло море, ибо в дальнейшем навигация стала бы невозможной.

Смерть Дирка Петерса довела число людей, доверивших свои жизни «Паракуте», до двенадцати. Это было все, что осталось от экипажей двух шхун, на первой из которых плавало 38 человек, а на второй – 32, всего 70! Однако не станем забывать, что поход «Халбрейн» преследовал цель исполнить долг гуманности, и благодаря этому четверо с «Джейн» остались в живых.

Однако к делу. На обратном пути нам благоприятствовали ветры и течение, и все шло как нельзя лучше. Между прочим, записки, послужившие мне для написания этой книги, избежали участи оказаться в бутылке, доверенной волнам и случайно выуженной из студеных антарктических вод: я привез их с собой, ибо завершающая часть путешествия, несмотря на нечеловеческую усталость, голод и холод, опасности и неусыпную тревогу, прошла благополучно, и мы были спасены.

Спустя несколько дней с той поры, как мы распрощались с Землей Сфинкса, солнце спряталось за горизонтом, чтобы больше ни разу не появиться за всю зиму. Дальнейшее плавание «Паракуты» продолжалось в сумерках. Правда, в небе часто вспыхивало полярное сияние – великолепное зарево, впервые представшее взору Кука и Форстера в 1773 году. Всякий раз мы замирали, восхищаясь величественными дугами, протянувшимися по небосклону, внезапно гаснущими, чтобы через секунду разгореться снова, и устремляющими бесконечные лучи в направлении точки, где принимает вертикальное положение магнитная стрелка компаса. Мы не верили собственным глазам, наблюдая за прихотливым преломлением сказочных лучей, окрашенных во все цвета радуги, от рубиново-красного до изумрудно-зеленого…

Однако даже эти фантастические зори, вспыхивающие в кромешной ночи, не могли заменить солнце, надолго скрывшееся в море, ибо полярная ночь оказывает на человека слишком сильное моральное и даже физическое воздействие, от которого любой почувствует себя угнетенным.

Из всех пассажиров «Паракуты» только боцману и Эндикотту удалось сохранить всегдашнее доброе расположение, которое были бессильны поколебать любые невзгоды. Неподвластным черной тоске оказался и Джэм Уэст, каждую минуту готовый отразить опасность и выйти победителем из любой передряги. Что до братьев Гаев, то они никак не могли поверить своему счастью, снова объединившему их, и не желали думать о будущем.

Я не переставал восхищаться славным Харлигерли. Достаточно было услышать его бодрый голос, как уныние снимало как рукой!

– Нас ждет самый лучший порт, – говаривал он, – вот увидите, друзья! Если посчитать хорошенько, то в этом путешествии везение сопутствовало нам гораздо чаще, чем невезение. Знаю, знаю: мы лишились шхуны… Бедная «Халбрейн», сперва взлетевшая в воздух, подобно воздушному шару, а затем низвергнутая в пропасть, как снежный ком! Однако нам на выручку пришел сам айсберг, доставивший нас на сушу, и затем лодка с острова Тсалал, благодаря которой мы воссоединились с капитаном Уилльямом Гаем и тремя его спутниками! Уверяю вас, течение и ветер, доставившие нас так далеко на север, теперь уже не бросят нас. Мне кажется, что удача на нашей стороне. Разве можно проиграть партию, заработав столько очков? Я сожалею лишь об одном: нас ждут берега Австралии или Новой Зеландии, а не Кергелены, где я предпочел бы бросить якорь, не гавань Рождества с уютной таверной «Зеленый баклан»…

Сердечный друг почтенного Аткинса не мог не оплакивать подобное стечение обстоятельств, однако мы были готовы смириться с такой неудачей…

Еще 8 дней мы плыли прежним маршрутом, не отклоняясь ни к западу, ни к востоку, и только 21 марта потеряли из виду Землю Халбрейн, навсегда исчезнувшую за левым бортом.

Я продолжаю именовать эту землю по-прежнему, ибо ее берега протянулись вплоть до этих широт, и мы нисколько не сомневались, что она является составной частью Антарктиды.

Причиной выхода «Паракуты» в открытое море было то обстоятельство, что течение уносило нас на север, берег же закруглялся к северо-востоку.

Море еще не начало сковывать льдом, однако по нему проплывали бесконечные вереницы дрейфующих льдин, похожие на треснувшее стекло, и айсбергов невиданной высоты. Мы без устали маневрировали между ними, разыскивая проходы, чтобы не быть раздавленными в темноте.

Капитан Лен Гай отказался от всяких попыток определить наши координаты. Солнце исчезло, ориентироваться же по звездам было слишком затруднительно. «Паракута» по-прежнему неслась вперед, увлекаемая течением, неуклоннно стремящимся на север, о чем говорила стрелка компаса. Зная, какова средняя скорость нашего движения, мы смогли определить, что достигли к 27 марта 68-го или 69-го градуса северной широты; значит, от Полярного круга нас отделяло теперь каких-то 70 миль!

Если бы и в дальнейшем нам не встретилось в пути никаких преград, если бы мы смогли беспрепятственно выйти в Тихий океан!.. Однако мы знали, что еще через несколько сот миль нашему взору предстанет неподвижная стена паковых льдов, в которой нам придется искать проход; не найдя его, мы будем вынуждены огибать ледяные поля с запада или с востока. Когда же и это препятствие останется позади…

Тогда наша утлая лодчонка вынесет нас в грозный Тихий океан, да еще в ту самую пору, когда в нем бушуют штормы, угрожающие и куда более надежным судам…

Нет, сейчас нам не хотелось об этом думать. Само небо придет нам на помощь… Нас обязательно подберет какой-нибудь корабль! Ведь боцман не переставал твердить об этом, а разве такой человек, как боцман, может заблуждаться?..

Тем временем поверхность моря начала затягиваться ледком, и нам все чаще приходилось пробивать себе дорогу в свежих ледяных полях. Термометр показывал 4°F (-15,56 °C). Нас терзал мороз и порывы ледяного ветра, от которого нас не спасали толстые одеяла.

К счастью, у нас оказалось достаточно мясных консервов, а также три ящика галет и два нетронутых бочонка с джином. Что до пресной воды, то теперь в нашем распоряжении было видимо-невидимо льда.

На протяжении шести дней, до 2 апреля, «Паракута» продиралась через льды припая, гребни которого взметнулись на высоту 600–700 футов над уровнем моря. И на западе, и на востоке, насколько хватало глаз, ледяному барьеру не было видно конца, поэтому нам оставалось надеяться лишь, что перед нами откроется проход, в противном случае нам суждено было застрять среди льдов.

Однако и тут удача не изменила нам: обнаружив проход, мы устремились в него, затаив дыхание от страха перед неизвестностью. Потребовалась невиданная отвага и ловкость командиров и матросов, чтобы сохранить шлюпку и всех нас невредимыми. До конца дней своих я не устану благодарить капитанов Лена и Уилльяма Гаев, лейтенанта Джэма Уэста и боцмана, которым все мы обязаны жизнью.

О, чудо: мы вышли в Тихий океан! Однако долгий путь не прошел для лодки даром: борта ее утратили былую прочность и начали пропускать воду. Теперь мы без передышки вычерпывали со дна воду, которая все прибывала, и не только через швы, но и поверх бортов, ибо волнение становилось все сильнее…

И все же мы не встретили в открытом океане того ветра и тех бурь, которых опасались, поэтому главная опасность заключалась вовсе не в том, что мы сгинем во время шторма. Нет, ужас закрадывался в наши сердца по другой причине: мы пока не увидели ни одного корабля и начинали подозревать, что китобои уже успели покинуть эти края в предверии зимы. Неужели начало апреля – слишком поздний срок, неужели мы опоздали на несколько недель?..

Наверное, мы были правы, полагая, что единственная наша надежда – это корабли американской экспедиции. Но и для встречи с ними следовало оказаться в этих широтах двумя месяцами раньше…

В самом деле, 21 февраля один из кораблей лейтенанта Уилкса находился в точке с координатами 67°17′ южной широты и 95°50′ восточной долготы, открыв незадолго до этого неведомое побережье, протянувшееся к западу и к востоку вдоль семидесятой параллели. Однако вскоре, опасаясь наступления зимы, корабль этот повернул на север и бросил якорь в Хобарте, на Тасмании.

В том же году экспедиция, ведомая французским капитаном Дюмон-Дюрвилем, вышедшая в море в 1838 году и намеревавшаяся достичь полюса, открыла 21 января под 66°30′ южной широты и 38°21′ восточной долготы Землю Адели, а затем, 29 января, под 64°30′ и 129°54′ – берег Клари. Сделав немало крупных открытий, «Астролябия» и «Зеле» покинули антарктическмие воды и также направились в Хобарт.

Итак, все эти корабли не могли стать нашими спасителями. «Паракута», лодчонка из ореховой коры, оказалась в бурных водах совсем одна, и мы были готовы смириться со своей горькой участью. Ведь от ближайшего берега нас отделяло полторы тысячи миль, и уже целый месяц, как наступила зима…

Харлигерли – и тот готов был согласиться, что мы упустили последний шанс, на который он возлагал все надежды…

6 апреля мы остались почти без припасов. Ветер начинал крепчать, и каждая волна, вздымавшаяся над шлюпкой, грозила превратиться в роковую.

– Корабль! – раздался крик боцмана, и все мы увидели в четырех милях к северо-востоку корабль, показавшийся из тумана.

Мы отчаянно замахали всем, что оказалось под рукой. Нас заметили… Корабль лег в дрейф, и к нам устремилась большая шлюпка.

То был «Тасман», трехмачтовый американский парусник из Чарлстона. Нам оказали на его борту самый сердечный прием, а капитан отнесся к капитанам Гаям так, словно они были его соотечественниками.

«Тасман» шел с Фолклендских островов, где проведал, что семью месяцами раньше английская шхуна «Халбрейн» устремилась в антарктические моря на поиски моряков с погибшей «Джейн». Однако «Халбрейн» все не появлялась, наступила зима, и команда сочла, что шхуна сгинула в Антарктике…

Последний переход оказался скорым и удачным. Две недели спустя «Тасман» бросил якорь в Мельбурне, городе провинции Виктория в Новой Голландии, и все мы – остатки экипажей двух шхун – спустились на берег, где матросов ждали щедрые премии, которых они честно заслужили.

Изучив карты, мы уяснили, что «Паракута» вышла в Тихий океан между землей Клари, открытой Дюмон-Дюрвилем, и землей Фабриция, открытой в 1838 году Баллени.

Так завершилось невероятное приключение, стоившее, увы, стольких жертв… Пусть волею случая мы оказались вблизи Южного полюса, забравшись гораздо дальше наших предшественников, – неизведанных краев в антарктических широтах хватит еще на сотни смельчаков!

Артур Пим, отважный путешественник, ставший бессмертным благодаря мастерству Эдгару По, указал дорогу нам и всем им. Пусть другие рискнут, подобно нам, вырвать у Ледяного Сфинкса последние тайны, хранимые загадочной Антарктидой!