Памяти Эдгара По

Моим американским друзьям

I Острова Кергелен

Несомненно, ни один человек на свете не поверит моему повествованию под названием «Ледяной сфинкс». И все-таки его надо, по-моему, предложить на суд публики. Пусть она сама решает, верить ему или нет.

Прежде чем начать рассказ о столь невероятных и ужасающих приключениях, следует сказать, что трудно представить себе менее подходящее для человека место, чем острова Запустения – так их нарек в 1779 году капитан Кук. Что ж, я пробыл там несколько недель и могу утверждать, что они вполне заслуживают грустного наименования, которое присвоил им знаменитый английский мореплаватель. Острова Запустения – этим все сказано…

Я знаю, что составители географических карт придерживаются названия «Кергелены», которым они обычно обозначают этот архипелаг, расположенный на 49°54′ южной широты и 69°6′ восточной долготы. Оправданием им служит то обстоятельство, что первым обнаружил эти острова в южной части Индийского океана французский барон Кергелен. Произошло это в 1772 году. Барон, командовавший эскадрой, вообразил тогда, что открыл новый континент, омываемый антарктическими морями; но уже следующая экспедиция заставила его понять свою ошибку: то был всего лишь архипелаг. Если кого-нибудь интересует мое мнение, то название «острова Запустения» – единственное, которое подходит для этой россыпи из трехсот островов и островков, затерянных среди бескрайних океанских просторов, где шумят, не переставая, бури южных широт.

И все же на этих островах живут люди, и 2 августа 1839 года исполнилось ровно два месяца с тех пор, как благодаря моему присутствию в гавани Рождества общее количество европейцев и американцев, представляющих собой основное ядро здешнего населения, увеличилось на одну душу. Хотя, по правде говоря, я стал с нетерпением дожидаться первого же случая покинуть эти места, как только закончил геологические и минералогические изыскания, которые и стали причиной моего появления здесь.

Гавань Рождества расположена на самом крупном острове архипелага, имеющем площадь 4500 квадратных километров, что в два раза меньше площади Корсики. Это довольно-таки удобный порт, где можно становиться на якорь в нескольких морских саженях от берега. Обогнув с севера мыс Франсуа, на котором возвышается Столовая гора высотой в 1200 футов, отыщите глазами базальтовую гряду, в которой природа проделала широкую арку. Устремив через нее свой взор, вы заметите тесную бухту, защищенную многочисленными островками от бешеных западных и восточных ветров. Это и есть гавань Рождества. Теперь ваш корабль может направляться прямо туда, забирая чуть вправо. На стоянке можно ограничиться одним якорем, что предоставляет свободу для разворота и прочих маневров – во всяком случае, пока бухту не затянет льдами.

Кстати, на Кергеленах насчитывается сотни других фиордов. Берега здесь извилисты, как истрепанные края юбки на нищенке, особено те, что обращены на север и на юго-восток. Прибрежные воды кишат островками разной величины. Вулканическая почва состоит из кварца с примесью голубоватого камня. С наступлением лета камни покрываются зеленым мхом, серыми лишайниками, явнобрачной растительностью и неприхотливыми камнеломками. Единственный здешний кустарник, напоминающий по вкусу горчайшую капусту, не встретишь ни в одной стране мира.

Здесь в привеликом множестве водятся королевские и разные прочие пингвины, которые расхаживают, поблескивая желтыми и белыми грудками, откидывая назад глупые головки и размахивая крыльями, напоминающими опущенные рукава, и походят издали на монахов, вереницами шествующих вдоль могильных плит.

Добавлю, что на Кергеленах находят убежище тюлени, нерпы и морские слоны, охота на которых составляла в те времена основу оживленной торговли, благодаря чему на архипелаг частенько заплывали корабли.

В один прекрасный день я прогуливался в порту, когда меня нагнал хозяин гостиницы, где я расположился, и сказал:

– Если я не ошибаюсь, вы у нас засиделись, мистер Джорлинг?

Это был высокий полный американец, обосновавшийся здесь уже 20 лет назад и владевший единственной гостиницей в порту.

– Вообще-то да, мистер Аткинс, – отвечал я, – если вас не обидит такой ответ.

– Ни в коем случае, – отозвался славный малый. – Как вы догадываетесь, я привык к таким ответам, подобно тому, как скалы мыса Франсуа привыкли к океанским волнам.

– И отражаете их, подобно им…

– Вот именно! В тот самый день, когда вы высадились в гавани Рождества и остановились у Фенимора Аткинса, под вывеской «Зеленый баклан», я сказал себе: «Через две недели, а то и всего через одну, моему постояльцу наскучит здесь, и он пожалеет, что приплыл на Кергелены…»

– Нет, почтенный Аткинс, я никогда не жалею о содеянном!

– Хорошая привычка!

– Кстати, на ваших островах я обнаружил немало любопытного. Я бродил по холмистым плато, обходил торфяники, продирался через жесткие мхи, чтобы раздобыть интересные образцы минералов и горных пород. Я участвовал в охоте на нерпу и тюленя, бывал на птичьих базарах, где мирно соседствуют пингвины и альбатросы, что показалось мне весьма примечательным явлением. Время от времени вы потчевали меня блюдом из буревестника, приготовленным вами собственноручно, которое оказалось вполне съедобным – при условии, если у едока хороший аппетит. Наконец, я встретил в «Зеленом баклане» великолепный прием, за который не устаю благодарить вас… Но, если я умею считать, минуло уже два месяца с того дня, когда трехмачтовое чилийское судно «Пенас» высадило меня в разгар зимы в гавани Рождества…

– … и вам не терпится оказаться снова в вашей, то есть нашей стране, мистер Джорлинг, – закончил за меня мой собеседник, – снова увидеть Коннектикут и Хартфорд, нашу столицу…

– Без всякого сомнения, почтенный Аткинс, ибо вот уже три года я скитаюсь по миру… Пришло время остановиться, пустить корни…

– Хм, когда появляютя корни, – подхватил американец, подмигнув, – то недолго и отрастить ветки!

– Соверешнно справедливо, почтенный Аткинс. Однако у меня нет семьи, и вполне вероятно, что на мне прервется наш род. В сорок лет мне уже вряд ли взбредед в голову отращивать ветки, вы же, мой дорогой хозяин, уже сделали это, ибо вы – настоящее дерево, да еще какое…

– Дуб – даже, если хотите, из породы каменных.

– Вы правильно поступили, подчинившись законам природы. Раз природа снабдила нас ногами, чтобы мы ходили…

– То она не забыла и про место, которым пользуются для сидения! – закончил за меня с громогласным смехом Фенимор Аткинс. – Именно поэтому я очень удобно уселся в гавани Рождества. Кумушка Бетси подарила мне двенадцать ребятишек, а они в свою очередь порадуют меня внуками, которые станут цепляться за мои ноги, как котята…

– Вы никогда не вернетесь на родину?

– Что бы я там делал, мистер Джорлинг? Нищенствовал? Напротив, здесь, на островах Запустения, где мне ни разу не пришлось ощутить пустоту, я добился достатка для себя и своего семейства.

– Несомненно, почтенный Аткинс, и мне остается только поздравить вас, раз вы живете счастливо. И все же не исключено, что в один прекрасный день у вас возникнет желание…

– Пустить корни в иную почву? Куда там, мистер Джорлинг! Я же говорю, что вы имеете дело с дубом. Попробуйте-ка пересадить дуб, вросший по середину ствола в гранит Кергелен!

До чего приятно было слушать этого достойнейшего американца, отлично прижившегося на архипелаге и приобретшего отменную закалку благодаря здешнему неуютному климату! Он обитал здесь со всем своим семейством, напоминавшим жизнерадостных пингвинов, – радушной матушкой и крепышами-сыновьями, пышущими здоровьем и не имеющими ни малейшего понятия об ангине или несварении желудка. Дела у них шли на славу. В «Зеленый баклан», ломящийся от товаров на любой вкус, заглядывали моряки со всех судов – и китобойных, и всех прочих, – которые бросали якоря у берегов Кергелен. Здесь они пополняли запасы жира, сала, дегтя, смолы, пряностей, сахара, чая, консервов, виски, джина, виноградной водки. Кроме того, в гавани Рождества просто не было другой гостиницы и другой таверны. Что до сыновей Фенимора Аткинса, то они трудились плотниками, мастерами по парусам, рыбаками, а в теплый сезон промышляли ластоногих в самых узких расселинах прибрежных скал. Славные парни, без лишних причитаний покорившиеся своей судьбе…

– Да и вообще, почтенный Аткинс, скажу напоследок, что я счастлив, что побывал на Кергеленах. Я увезу отсюда приятные воспоминания, – сказал я. – Однако я с радостью снова вышел бы в море…

– Ну-ну, – ответствовал этот доморощенный философ, – немного терпения! – Никогда не следует торопить час расставания. И не забывайте: хорошие деньки обязательно вернутся. Недель через пять-шесть…

– Пока же, – перебил я его, – горы и долины, скалы и берега покрыты толстым слоем снега, и солнце бессильно проникнуть сквозь туман, тянущийся до самого горизонта…

– Вот тебе на! Мистер Джорлинг, приглядитесь: под белым покровом уже пробивается зеленая травка! Стоит только посмотреть внимательнее, как…

– Ее можно рассмотреть только через лупу! Неужели вы станете утверждать, Аткинс, что сейчас, в августе, то есть в феврале, если пользоваться понятиями Северного полушария, ваши бухты уже очистились ото льда?

– Согласен, мистер Джорлниг. Но мне всего лишь остается вторично призвать вас к терпению! В этом году выдалась мягкая зима. Скоро на горизонте – и на западе, и на востоке – покажутся мачты судов. Сезон рыбной ловли уже не за горами!

– Да услышит вас небо, почтенный Аткинс, и да приведет оно в наш порт корабль! Шхуну «Халбрейн»!..

– Ведомую капитаном Леном Гаем! – подхватил тот. – Отличный моряк, хоть и англичанин – ну, да толковые люди есть повсюду. К тому же он пополняет запасы в «Зеленом баклане».

– И вы полагаете, что «Халбрейн»…

– Уже через неделю появится на траверзе мыса Франсуа. Если этого не произойдет, то придется признать, что капитана Лена Гая больше не существует на свете, а это может означать лишь одно: что шхуна «Халбрейн» сгинула на полпути между Кергеленами и мысом Доброй Надежды!..

С этими словами, подарив мне на прощанье выразительный жест, говорящий о фантастичности подобного предположения, почтенный Фенимор Аткинс оставил меня на берегу в одиночестве.

Впрочем, я питал надежду, что прогнозы моего хозяина в конце концов сбудутся, ибо погода свидетельствовала именно об этом. Все указывало на приближение теплого времени года – теплого для этих мест. Конечно, главный остров архипелага расположен на той же широте, что Париж в Европе или Квебек в Канаде, но речь идет о Южном полушарии, которое, благодаря эллиптоидной орбите, описываемой Землей вокруг Солнца, охлаждается зимой куда сильнее, чем Северное, а летом сильнее разогревается. Во всяком случае, зимой на Кергеленах бушуют страшные бури, и море на протяжении нескольких месяцев треплют шторма, хотя вода не охлаждается сверх меры, оставаясь в пределах двух градусов Цельсия зимой и семи – летом, совсем как на Фолклендских островах и у мыса Горн.

Нечего и говорить, что в это время года в гавань Рождества и другие порты архипелага не осмеливается сунуться ни одно судно. В те времена, о которых я веду речь, паровые суда оставались редкостью. Что же до парусников, то они, дабы не быть затертыми льдами, искали убежища в портах Южной Америки, у западных берегов Чили, или в Африке – чаще всего в Кейптауне, вблизи мыса Доброй Надежды. Несколько баркасов, одни из которых вмерзли в лед, а другие, оказавшись на песчаном берегу, заросли инеем до самых верхушек мачт, – вот все, что представало моему взору в гавани Рождества.

Сезонные различия в температурах на Кергеленах невелики. Здешний климат можно назвать холодным и влажным. Частенько на острова, особенно на западную их часть, обрушиваются ураганы, приносящие с собой дожди и град. На востоке же небо чаще бывает свободным от облаков, хотя солнечным лучам приходится пробиваться сквозь пелену тумана, поэтому здесь граница снегов на горных отрогах останавливается саженях в пятидесяти от береговой линии.

Неудивительно поэтому, что, проведя на Кергеленах два месяца, я теперь с нетерпением ждал возможности отплыть восвояси на шхуне «Халбрейн», достоинства которой с точки зрения непревзойденных качеств ее экипажа и отменной плавучести ее самой не переставал расписывать мне жизнерадостный хозяин гостиницы.

«Ничего лучшего нельзя даже пожелать! – твердил он с утра до вечера. – Среди всех бесчисленных капитанов английского флота ни один не сравнится с моим другм Леном Гаем. Ему не занимать ни храбрости, ни мастерства. Если бы он вдобавок был более разговорчив, ему попросту не было бы цены!»

В конце концов я решил последовать рекомендациям почтенного Аткинса. Как только «Халбрейн» бросит якорь в гавани Рождества, я поспешу договориться с ее капитаном. После шести-семидневной стоянки шхуна возьмет курс на остров Тристан-да-Кунья, где дожидались олова и меди, которыми был загружен ее трюм.

Мой план состоял в том, чтобы остаться на несколько недель на этом острове, после чего вернуться в родной Коннектикут. В то же время я не забывал о случайностях, которые способны вмешиваться в людские планы, ибо всегда следует, руководствуясь советом Эдгара По, «учитывать непредвиденное, неожиданное, невероятное, ибо побочные, второстепенные, случайные обстоятельства часто вырастают в непреодолимые преграды, так что в своих подсчетах нам никогда нельзя забывать про Случай».

И если я цитирую здесь нашего великого американского поэта, то только потому, что, будучи сам человеком практического склада, серьезным и не наделенным богатым воображением, я все-таки не перестаю отдавать должное этому гениальному певцу странностей, присущих человеческой натуре.

Вернемся, однако, к шхуне «Халбрейн», вернее, к обстоятельствам, при которых мне предстояло покинуть гавань Рождества. Я не опасался никаких осложнений. В те времена на Кергелены заходило за год не менее пятисот судов. Охота на китов и ластоногих давала блестящие результаты – достаточно сказать, что, добыв одного морского слона, можно было получить тонну жира – количество, ради которого пришлось бы уничтожить тысячу пингвинов. Правда, в последние годы число кораблей, наведующихся на архипелаг, сократилось до дюжины в год, поскольку неумеренное истребление морской фауны сильно уменьшило привлекательность этих мест.

Поэтому я не испытывал ни малейшего беспокойства относительно перспектив отплытия из бухты Рождества, даже если «Халбрейн» не окажется вовремя в нашей гавани и капитан Лен Гай не сможет пожать руку своему приятелю Аткинсу.

Не проходило дня, чтобы я не выходил на прогулку вокруг порта. Солнце пригревало все сильнее. Скалы и нагромождения застывшей вулканической лавы все решительнее освобождались от белого зимнего одеяния. На нависших над морем скалах появлялся мох цвета забродившего вина, а в море тянулись на 50–60 ярдов ленты водорослей. Внутри острова потихоньку поднимали скромные головки злаки, в том числе явнобрачная лиелла родом из Анд, растения, родственные тем, что образуют флору Огненной Земли, а также единственный здешний кустарник, о котором я уже говорил, – гигантская капуста, весьма ценимая как средство против цинги.

Что же касается сухопутных млекопитающих (морскими млекопитающими прибрежные воды буквально кишели), то мне не довелось наткнуться ни на одного. Не оказалось здесь также земноводных и рептилий. Я наблюдал лишь немногих насекомых, напоминающих бабочек, да и то без крыльев, ибо в противном случае мощные воздушные потоки унесли бы их в бескрайний океан.

Раз-другой я выходил в море на прочном баркасе – из тех, на каких рыбаки борются с бешеными ветрами, обрушивающимися на скалы Кергелен. На таком баркасе можно было бы достичь Кейптауна, хотя подобный переход занял бы много дней. Но в мои намерения ни в коем случае не входило покидать гавань Рождества столь рискованным способом… Нет, я питал надежды на шхуну «Халбрейн», которая вот-вот должна была войти в наши воды.

Тем временем, прогуливаясь от одной бухты до другой, я продолжал с любопытством изучать эти изрезанные берега, напоминающие вулканический скелет, проступающий мало-помалу сквозь белый саван зимы…

Иногда меня охватывало нетерпение, и я напрочь забывал мудрые советы хозяина гостиницы, не мечтавшего ни о чем, кроме счастливого существования в гавани Рождества. Видимо, в этом мире насчитывается не так уж много людей, кого жизнь сумела сделать философами. Пусть мышцы значили для Фенимора Аткинса больше, чем нервы, пусть ум ему заменял инстинкт – он был лучше моего оснащен, чтобы отражать удары судьбы, поэтому его шансы на обретение здесь счастья были куда предпочтительнее моих.

– Где же «Халбрейн»? – твердил я ему каждое утро.

– «Халбрейн», мистер Джорлинг? – откликался он неизменно бодрым тоном. – Разумеется, она придет сегодня же! А если не сегодня, то завтра! Какие могут быть сомнения, что в конце концов наступит день, которому суждено стать кануном утра, когда в бухте Рождества затрепещет флаг капитана Лена Гая!

Я подумывал, не забраться ли мне на Столовую гору, дабы расширить обзор. С высоты 1200 футов взор простирается на 34–35 миль, так что оттуда, несмотря на туман, шхуну можно было бы приметить на целые сутки раньше. Однако идея карабкаться на гору, до сих пор укутанную снегами, могла взбрести в голову только безумцу.

Меряя шагами берег, я часто вынуждал спасаться бегством ластоногих, которые с брызгами погружались в оттаявшую воду. Пингвины же, невозмутимые и тяжеловесные увальни, не думали удирать, как бы близко я ни подошел. Если бы не их глупый вид, с ними вполне можно было бы заговорить, владей я их крикливым языком, от которого закладывает уши. Что касается черных и белых качурок, поганок, крачек и турпанов, то они тут же с шумом взлетали, стоило мне появиться в отдалении.

Как-то раз мне довелось спугнуть альбатроса, которого пингвины напутствовали дружным гвалтом, словно он приходился им добрым другом, с которым они расставались навсегда. Эти громадные птицы могут проделывать перелеты протяженностью до двухсот лье, ни разу не опустившись на твердую землю для отдыха, причем с такой огромной скоростью, что им хватает нескольких часов, чтобы покрыть невероятное расстояние. Альбатрос сидел на высокой скале на краю гавани Рождества и смотрел на прибой, пенящийся вокруг рифов. Внезапно он взмыл в воздух, сложив лапы и вытянув вперед голову, как нос парусника, подгоняемого попутным ветром, издал пронзительный крик и уже через минуту-другую превратился в черную точку в вышине. Еще мгновение – и он исчез в пелене тумана, затянувшего горизонт с южной стороны.

II Шхуна «Халбрейн»

Триста тонн грузоподъемности, наклоненный рангоут, позволяющий улавливать любой ветерок, великолепная быстроходность, парусное оснащение, включающее фок, фор-трисель, марсель и брамсель на фок-мачте, бизань и топсель на грот-мачте, штормовой фок, кливер и стаксель спереди, – вот какую шхуну поджидали в гавани Рождества, вот что представляла собой «Халбрейн»!

На борту корабля находился капитан, старший помощник, боцман, кок и восемь матросов – в общей сложности двенадцать человек, то есть вполне достаточно, чтобы управляться со снастями. Ладно сбитая, с медными шпангоутами, с широкими парусами, шхуна обладала прекрасными мореходными качествами и маневренностью и полностью отвечала требованиям, предъявляемым к кораблям, бороздящим океан между сороковыми и шестидесятыми широтами. Одним словом, кораблестроители Биркенхеда вполне могли гордиться детищем своих рук.

Всеми этими сведениями меня снабдил почтенный Аткинс, да еще с какими похвалами в адрес шхуны!

Капитан Лен Гай оплатил три пятых стоимости «Халбрейн», которой он командовал уже лет пять. Он плавал в южных морях от Южноамериканского континента к Африканскому, от одного острова к другому. Команда шхуны состояла всего из двенадцати человек, поскольку основным ее назначением была торговля. Для того, чтобы охотиться на тюленя и нерпу, потребовался бы более многочисленный экипаж, а также гарпуны, остроги, леска и прочее, без чего невозможны подобные занятия. Однако даже в этих небезопасных водах, куда в те времена нередко наведывались пираты, и вблизи островов, обитатели которых всегда оставались настороже, нападение не застало бы экипаж «Халбрейн» врасплох: четыре камнемета, запас ядер и гранат, пороховой погреб, ружья, пистолеты, карабины, стоящие в пирамиде, наконец, абордажные сети – все это служило гарантией безопасности судна. Кроме того, марсовые почти никогда не смыкали глаз: плавать по этим морям, не заботясь об охране, было бы недопустимым ротозейством.

Утром 7 августа я еще подремывал, нежась в постели, когда меня поднял громовой голос хозяина и полновесные удары кулаком в дверь.

– Мистер Джорлинг, вы проснулись?

– Конечно, почтенный Аткинс, как же можно спать при таком шуме?! Что произошло?

– В шести милях к северо-востоку показался корабль, и он держит курс на гавань Рождества!

– Уж не «Халбрейн» ли это? – вскричал я, сбрасывая одеяло.

– Мы узнаем это через несколько часов, мистер Джорлинг. Во всяком случае, это первый корабль с начала года, так что мы просто обязаны оказать ему должный прием!

Я наскоро оделся и побежал на набережную, где присоединился к Фенимору Аткинсу, который выбрал местечко, откуда открывался самый лучший обзор, не заслоняемый выступающими в море скалами, окружающими бухту.

Погода стояла довольно ясная, последний туман рассеялся, по воде пробегали лишь невысокие барашки. Кстати, благодаря неизменным ветрам небо по эту сторону острова всегда менее облачное, чем по другую. Человек двадцать островитян – в основном, рыбаки – обступили Аткинса, заслужившего славу наиболее знающего и значительного человека на всем архипелаге, к которому не грех прислушаться.

Ветер благоприятствовал заходу судна в бухту. Однако ввиду отлива оно – а это была шхуна – неторопливо плыло с приспущенными парусами, дожидаясь, как видно, подходящей волны.

Собравшиеся затеяли спор, и я, с трудом скрывая нетерпение, прислушивался к спорящим, не пытаясь вмешаться. Мнения разделились, спорящие упрямо настаивали каждый на своем.

Должен признаться, что, к моему унынию, большинство придерживалось мнения, что перед нами – вовсе не шхуна «Халбрейн». Лишь двое или трое осмеливались утверждать обратное. Среди них был и хозяин «Зеленого баклана».

– Это «Халбрейн»! – твердил он. – Где это видано, чтобы капитан Лен Гай не прибыл на Кергелены самым первым!.. Это он, я уверен в этом, как если бы он уже стоял здесь, треся меня за руку и выторговывая несколько мешочков картофеля, необходимых ему для пополнения продуктовых запасов!

– Да у вас туман в глазах, мистер Аткинс! – возражал кто-то из рыбаков.

– Поменьше, чем у тебя в мозгах! – не отступал тот.

– Этот корабль вовсе не похож на английский! – напирал еще один рыбак. – Смотрите, какой заостренный нос и седловатая палуба! Вылитый американец!

– Нет, англичанин! Я даже могу сказать, на каких стапелях он построен… Это стапели Биркенхеда в Ливерпуле, где обрела жизнь «Халбрейн»!

– Бросьте! – вмешался моряк постарше. – Эта шхуна построена в Балтиморе, на верфи «Ниппер и Стронг», и первыми водами под ее килем были воды Чесапикского залива.

– Ты бы еще сказал – воды Мерси, простофиля! – стоял на своем почтенный Аткинс. – Протри-ка лучше свои очки и приглядись, что за флаг развевается на гафеле!

– Англичанин! – крикнули хором все встречающие.

И действительно, над мачтой взмыло красное полотнище – флаг Соединенного Королевста.

Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что к причалу гавани Рождества направляется английский корабль. Однако из этого еще не следовало, что он окажется шхуной капитана Лена Гая.

Прошло два часа, и все споры утихли. Ближе к полудню «Халбрейн» бросила якорь в самой середине гавани Рождества, в четырех морских саженях от берега.

Последовала вспышка радости со стороны почтенного Аткинса, сопровождаемая бурными жестами и приветственными речами, обращенными к капитану «Халбрейн», который повел себя более сдержанно. Лет сорока пяти, краснолицый, такой же коренастый, как и его шхуна, с крупной головой, седеющими волосами, пылающими черными глазами, скрытыми густыми ресницами, загорелый, с поджатыми губами и превосходными зубами, украшающими мощные челюсти, короткой рыжеватой бородкой, сильными руками и твердой поступью – таким предстал передо мной капитан Лен Гай. У него была внешность скорее не сурового, а бесстрастного человека, никогда не выдающего своих секретов, – именно таким он и был согласно описаниям более знающего субъекта, нежели славный Аткинс, как последний ни изображал из себя лучшего друга капитана. По-видимому, никто не мог бы похвастаться тесной дружбой с этим замкнутым моряком.

Лучше сразу признаться, что субъект, которого я упомянул, был боцманом с «Халбрейн» по фамилии Харлигерли – уроженцем острова Уайт сорока четырех лет от роду, среднего роста, плотным силачом с торчащими в разные стороны руками, кривоногим, с шарообразной головой на бычьей шее и с такой широкой грудью, что в ней вполне поместились бы сразу две пары легких, – кстати, иногда мне казалось, что их там действительно больше, чем положено, настолько шумно сопел этот неутомимый говорун, насмешливо кося глазом и беспрерывно смеясь, отчего под его глазами собирались морщинки, а скулы находились в постоянном движении. Отметим также наличие серьги – одной! – которая болталась в мочке его левого уха. Что за контраст с командиром шхуны! И как только удавалось настолько разным людям ладить друг с другом! И все же они прекрасно ладили, причем уже пятнадцать лет, ибо именно столько времени они проплавали вместе – сперва на бриге «Пауэр», потом – на шхуне «Халбрейн», на борт которой они взошли за шесть лет до начала этой истории.

Еще не успев оглядеться на берегу, Харлигерли уже узнал от Фенимора Аткинса, что их кораблю предстоит взять на борт меня, если не будет возражать капитан Лен Гай. Вот почему в тот же день боцман подошел ко мне, даже не удосужившись представиться. Он уже знал мое имя и обратился ко мне с такими словами:

– Приветствую вас, мистер Джорлинг!

– И я приветствую вас, дружище! – откликнулся я. – Что вам угодно?

– Предложить вам свои услуги.

– Свои услуги? Это с какой же стати?

– А с той, что вы намерены подняться на борт «Хилбрейн».

– Кто вы?

– Боцман Харлигерли, каковым и числюсь в поименном списке экипажа, а также верный спутник капитана Лена Гая, к которому он охотно прислушивается, хоть и заслужил репутацию человека, не желающего слушать никого на свете.

Я решил, что будет разумным и впрямь прибегнуть к услугам этого человека, раз он спешит их мне предложить, тем более что он определенно не сомневался в степени своего влияния на капитана Лена Гая. Поэтому я ответил ему:

– Что ж, дружище, давайте поболтаем, если долг не требует от вас в данный момент присутствия на судне…

– У меня впереди еще два часа, мистер Джорлинг. Впрочем, сегодня у нас немного работенки. Да и завтра… Один товар разгрузить, другой загрузить… Все это – попросту отдых для экипажа. Так что, коли вы свободны, как и я…

И с этими словами он увлек меня в глубину порта, явно неплохо ориентируясь в этих местах.

– Разве мы не могли бы неплохо поболтать и здесь? – удивился я, пытаясь его удержать.

– К чему разговаривать стоя, мистер Джорлинг, да еще с пересохшим горлом, когда было бы так просто забраться в уголок в «Зеленом баклане» и, сидя перед чайными чашками, доверху наполненными виски…

– Я не пью, боцман.

– Что ж, тогда я выпью за нас двоих. Только не воображайте, будто имеете дело с пьяницей! Нет! Не больше, чем нужно, но и не меньше!

Я последовал за моряком, которому портовые кабачки были знакомы не меньше, чем океанские волны. Пока почтенный Аткинс оставался на шхуне, выторговывая за свои товары выгодную цену, мы уселись в просторном помещении его таверны. Первыми моими словами, обращенными к боцману, были:

– Я рассчитывал, что Аткинс сведет меня с капитаном Леном Гаем, поскольку их, если я не ошибаюсь, связывает дружба…

– Подумаешь! – бросил Харлигерли. – Конечно, Фенимор Аткинс – славный малый, пользующийся уважением капитана. Но со мной он не сравнится! Так что предоставьте это дело мне, мистер Джорлинг!

– Такое ли уж это сложное дело, боцман? Разве на «Халбрейн» не найдется свободной каюты? Мне подойдет любая, даже самая тесная. Я готов заплатить…

– Отлично, мистер Джорлинг! Есть такая каюта, по соседству с рубкой, которая до сих пор пустовала, и коли вы согласны вывернуть карманы, если возникнет такая необходимость… Но вообще-то – только это между нами – потребуется больше хитрости, чем это кажется вам и моему старому приятелю Аткинсу, чтобы уговорить капитана Лена Гая взять к себе на борт пассажира. Здесь понадобится вся изворотливость, на которую только способен тот, кто выпьет сейчас за ваше здоровье, сожалея, что вы не составили ему компанию!

И Харлигерли сопроводил свое восклицание настолько выразительным подмигиванием левым глазом при зажмуренном правом, что можно было подумать, что вся живость, обычно делящаяся поровну между обоими его глазами, перекочевала в это мгновение в один. Нечего и говорить, что завершение столь цветистой фразы утонуло в виски, превосходные свойства которого боцман не приминул похвалить, что и неудивительно, раз единственным источником для пополнения погребов «Зеленого баклана» был камбуз все той же «Халбрейн».

Затем хитрюга-боцман вытащил из кармана короткую черную трубку, щедро набил ее табачком и, крепко зажав ее в углу рта коренными зубами, окутался густым дымом, подобно пароходу на полном ходу, так что его лицо совершенно исчезло в сером облаке.

– Мистер Харлигерли! – позвал я его.

– Мистер Джорлинг?..

– Почему вашему капитану может не понравиться идея взять меня на шхуну?

– А потому, что он вообще не берет на борт пассажиров и до сих пор неизменно отвергал предложения такого рода.

– Так в чем же причина, я вас спрашиваю?

– Да в том, что он не любит, когда хоть что-то сковывает его действия! Вдруг ему вздумается свернуть в сторону, на север или на юг, на закате или на восходе? Неужели он должен пускаться в объяснения? Он никогда не покидает южных морей, мистер Джорлинг, а ведь мы болтаемся вместе с ним по волнам уже много лет, порхая между Австралией на востоке и Америкой на западе, от Хобарта до Кергелен, от Тристан-да-Кунья до Фолклендов, останавливаясь лишь для того, чтобы сбыть груз, и забираясь порой в антарктические воды. Сами понимаете, что в таких условиях пассажир может превратиться в обузу. Да и найдется ли человек, которому захочется оказаться на шхуне, не вступающей в спор с ветрами и несущейся туда, куда они влекут ее?

Я уже подумывал, не пытается ли боцман выдать свою шхуну за корабль-загадку, шныряющий по морям, доверившись судьбе, и пренебрегающий заходами в порты, – что-то вроде бродячего призрака высоких широт, подчиняющегося прихоти обуряемого фантазиями капитана. Поэтому я поспешил спустить его на бренную землю:

– Как бы то ни было, «Халбрейн» отойдет от Кергеленов через четыре-пять дней?

– Верно.

– И пойдет курсом на запад, по направлению к Тристан-да-Кунья?

– Возможно.

– Что ж, боцман, такой маршрут меня вполне устраивает. Коль скоро вы предлагаете мне свое посредничество, то возьмитесь уговорить капитана взять меня пассажиром.

– Считайте, что уже уговорил.

– Вот и чудесно, Харлигерли. Вам не придется в этом раскаиваться.

– Эх, мистер Джорлинг, – проговорил живописный моряк, тряся головой, словно он только что выбрался из воды, – мне никогда не приходится в чем-либо раскаиваться, и я хорошо знаю, что, оказав вам услугу, буду должным образом вознагражден. Теперь же, если позволите, я вас оставлю, не дожидаясь возвращения своего приятеля Аткинса, и вернусь на судно.

И, опорожнив одним глотком последнюю чашку с виски – я даже испугался, не проглотит ли он ее саму вместе с горячительным напитком, – Харлигерли одарил меня напоследок покровительственной улыбкой. Затем, с трудом удерживая массивное туловище на кривых ногах и извергая из топки своей чудовищной трубки ядовитый дым, он заковылял от «Зеленого баклана» в северо-восточном направлении.

Оставшись сидеть, я предался противоречивым размышлениям. Кто же он такой на самом деле, этот капитан Лен Гай? Почтенный Аткинс превозносил его как непревзойденного моряка и превосходного человека. Пока ничто не позволяло мне усомниться ни в одном, ни в другом, хотя, если судить по рассказу боцмана, капитан был вдобавок и большим оригиналом. Ни разу до этого мне не приходило в голову, что осуществление моего нехитрого намерения уплыть с архипелага на «Халбрейн» может оказаться сопряженным с какими-либо трудностями, коль скоро я был готов на любую плату и на моряцкое существование. Что же может заставить капитана Лена Гая отказать мне? Разве мыслимо допустить, что ему придется не по нраву мысль о необходимости выполнять взятое на себя обязательство и плыть в заранее оговоренное место, когда посреди океана ему неожиданнно взбредет на ум фантазия отклониться от маршрута?.. Уж не занимается ли он контрабандой или даже работорговлей, еще процветавшей в те времена в южных морях? Вполне обоснованное предположение, хотя мой славный хозяин и ручался за «Халбрейн» и ее капитана собственной головой. Из слов Фенимора Аткинса выходило, что перед нами – честный корабль, ведомый честнейшим капитаном. Это что-то да значило, если только Аткинс не находился во власти иллюзий. Вообще-то он знал капитана Лена Гая всего лишь постольку, поскольку видел его раз в год во время заходов того на Кергелены, где все его занятия оставались всецело в рамках закона и не могли породить ни малейших подозрений.

С другой стороны, я не исключал и того, что боцман, желая придать предложенному им посредничеству больший вес, просто попытался предстать в моих глазах незаменимым человеком. Вдруг капитан Лен Гай, напротив, будет только рад, даже счастлив заиметь на борту такого удобного пассажира, каким я представлялся самому себе, готового не постоять за ценой?..

Спустя час я повстречал в порту хозяина гостиницы и поведал ему о своих сомнениях.

– Ах, этот чертов Харлигерли! – вскричал он. – Вечно он так! Послушать его, так капитан Лен Гай даже не высморкается, не спросив сперва совета у своего боцмана. Видите ли, мистер Джорлинг, этот боцман – любопытный субъект: не злокозненный, не глупый, но по части вытягивания у простаков долларов да гиней ему просто нет равных! Горе вашему кошельку, если вы угодите ему в лапы! Лучше крепко застегните все ваши карманы, как наружные, так и внутренние, и держите нос востро!

– Благодарю за совет, Аткинс! Скажите-ка, вы уже переговорили с капитаном Леном Гаем?

– Еще нет, мистер Джорлинг. Времени у нас достаточно. «Халбрейн» едва вошла в гавань и еще не успела развернуться на якоре во время отлива…

– Пусть так, но вы понимаете, что мне хотелось бы узнать свою участь как можно быстрее…

– Немного терпения!

– Я спешу узнать, на что мне рассчитывать.

– Но вам нет нужды тревожиться, мистер Джорлинг! Все уладится само по себе. И потом, разве на «Халбрейн» свет сошелся клином? В сезон путины в гавани Рождества соберется больше судов, чем рассыпано домишек вокруг «Зеленого баклана»! Положитесь на меня, я обеспечу ваше отплытие!

Итак, мне пришлось довольствоваться одними словами: клятвами боцмана и уверениями почтенного Аткинса. Не доверяя их обещаниям, я решил обратиться к самому капитану Лену Гаю, как ни трудно будет к нему подступиться, и поведать ему о своих чаяниях. Оставалось только повстречать его одного.

Таковая возможность представилась мне только на следующий день. До этого я прогуливался по набережной, разглядывая шхуну и восхищаясь ее изяществом и прочностью. Последнее качество имело особую ценность в этих морях, где льды достигают порой пятидесятой широты.

Дело было во второй половине дня. Стоило мне приблизиться к капитану Лену Гаю, как я понял, что он с радостью уклонился бы от встречи.

Крохотное население гавани Рождества, состоявшее из рыбаков, не пополнялось годами. Лишь изредка кто-то уплывал на рыбацком судне, каких, повторюсь, в те времена бывало в этих водах немало, а кто-то сходил на берег ему на смену. Чаще же капитана поджидали на берегу одни и те же лица, и он знал, должно быть, каждого. Спустя несколько недель, когда одно судно за другим стало бы выпускать на берег свои экипажи, создавая необычное оживление, длящееся, впрочем, не дольше, чем здешний короткий теплый сезон, капитану пришлось бы задуматься, кто же стоит перед ним. Однако сейчас, в августе, пускай и необычно мягком, «Халбрейн» оставалась здесь единственным кораблем.

Итак, капитан ни минуты не сомневался, что перед ним чужак, пусть даже боцман и хозяин гостиницы еще не успели замолвить за меня словцо. Вид его свидетельствовал либо о том, что он не собирается идти мне навстречу, либо о том, что ни Харлигерли, ни Аткинс действительно еще не осмелились обмолвиться о моей просьбе. Выбрав второе объяснение, я должен бы был заключить, что, обходя меня за версту, он просто поступает согласно своему необщительному характеру, запрещающему ему вступать в беседу с незнакомцем.

Как бы то ни было, я не смог совладать с нетерпением. Если этот неприступный человек ответит мне отказом – что ж, так тому и быть. В мои намерения никак не входило заставлять его поступать помимо его воли. В конце концов, я даже не был его соотечественником. На Кергеленах не было ни американского консула, ни торгового агента, которому я мог бы пожаловаться на неудачу. Главным для меня было выяснить, что меня ждет; если мне было суждено нарваться на твердое «нет», то я бы настроился дожидаться другого, более гостеприимного судна, тем более что задержка все равно составила бы не более двух-трех недель.

В тот самый момент, когда я совсем уже собрался подойти к капитану, к нему присоединился его помощник. Капитан воспользовался этим обстоятельством, чтобы устремиться в противоположном мне направлении, сделав помощнику знак следовать за ним. Мне оставалось лишь наблюдать, как они уходят вглубь порта и исчезают там за скалой.

«Ну и черт с ним!» – пронеслось у меня в голове. У меня были все основания догадываться, что на моем пути вырастут преграды. Но пока партия была всего лишь отложена. Завтра, с утра пораньше, я поднимусь на борт «Халбрейн». Хочется этого капитану Лену Гаю или нет, но ему придется меня выслушать и дать мне ответ – или «нет», или «да».

К тому же не исключалось, что капитан Лен Гай явится в «Зеленый баклан» поужинать, ибо именно там всегда обедали и ужинали моряки. После нескольких месяцев, проведенных в море, любому захочется сменить меню, состоящее обычно из галет и солонины. Более того, этого требует забота о здоровье, и, хотя во время стоянки в распоряжение экипажа поступает свежая пища, офицеры предпочитают питаться в таверне. Я не сомневался, что мой друг Аткинс должным образом подготовился к приему капитана, помощника и боцмана со шхуны.

Дожидаясь их появления, я долго не садился за стол. Однако и тут меня поджидало разочарование: ни капитан Лен Гай, ни кто-либо другой со шхуны не почтил этим вечером своим посещением «Зеленый баклан». Мне пришлось ужинать одному, как я делал это ежевечерне вот уже два месяца, ибо, как легко себе представить, клиентура почтенного Аткинса не обновлялась на протяжении всего холодного сезона.

В 7.30 вечера, покончив с ужином, я вышел в потемки, намереваясь прогуляться вдоль домов. На набережной не было ни души. Единственными источниками света, да и то весьма тусклого, были окна гостиницы. Экипаж «Халбрейн» в полном составе удалился на ночь к себе на шхуну. На приливной волне покачивались на стопорах приведенные к борту шлюпки.

Шхуна напомнила мне казарму, ибо только в казарме можно заставить служивых улечься в постели с заходом солнца. Подобные правила должны были быть весьма не по душе болтуну и выпивохе Харлигерли, с радостью посвятившему бы все время стоянки прогулке по кабачкам, будь их на острове числом поболее. Однако и он появлялся в окрестностях «Зеленого баклана» не чаще, чем капитан шхуны.

Я продежурил у шхуны до девяти часов вечера, упорно вышагивая взад-вперед. Корабль все больше погружался во тьму. В воде бухты осталось лишь одно отражение – носового сигнального огня, раскачивающегося на штаге фок-мачты.

Я возвратился в гостиницу и нашел там Фенимора Аткинса, пыхтящего в дверях трубкой.

– Аткинс, – сказал я ему, – держу пари, что капитан Лен Гай разлюбил ваше заведение!

– Он иногда заглядывает сюда по воскресеньям, а сегодня только суббота, мистер Джорлинг.

– Вы с ним не говорили?

– Говорил… – ответил хозяин тоном, в котором слышалось смущение.

– Вы сообщили ему, что один из ваших знакомых хотел бы уплыть отсюда на «Халбрейн»?

– Сообщил.

– Каким же был его ответ?

– Не таким, какого хотелось бы вам или мне, мистер Джорлинг…

– Он отказал?

– Похоже на то. Во всяком случае, вот что он мне ответил: «Аткинс, моя шхуна не берет пассажиров. Никогда прежде не брал их на борт, не стану делать этого и впредь».

III Капитан Лен Гай

Спал я плохо. Мне то и дело «снилось, будто я вижу сон», если воспользоваться выражением Эдгара По, – то есть я просыпался при первом же подозрении, что мне что-то снится. Проснувшись, я тут же переполнялся дурными чувствами по отношению к капитану Лену Гаю. Идея покинуть Кергелены на его шхуне «Халбрейн» слишком прочно втемяшилась мне в голову. Почтенный Аткинс добился своего, без устали восхваляя это судно, неизменно открывающее в гавани Рождества летний сезон. Я считал дни, да что там дни – часы, и уже видел себя стоящим на палубе этой прекрасной шхуны, оставляющей позади постылый архипелаг и держащей курс на запад, в направлении американского берега. У хозяина гостиницы не вызывала ни малейшего сомнения готовность капитана Лена Гая оказать мне услугу, ибо не враг же он собственным интересам! Трудно представить себе, чтобы торговое судно отказалось взять пассажира, если это не связано с изменением маршрута, раз пассажир сулит щедрую плату. Кто бы мог подумать!..

Теперь понятно, почему я задыхался от ярости при одной мысли об этом нелюбезном субъекте. Я чувствовал, как разливается по моему телу желчь, как напряжены мои нервы. На моем пути выросла преграда, и я, как разгоряченный конь, взвивался на дыбы…

Я провел беспокойную ночь, не в силах унять гнев, и лишь к рассвету отчасти пришел в себя. Этому способствовало принятое мною решение объясниться с капитаном Леном Гаем, чтобы послушать его доводы в защиту столь скандального решения. Возможно, размышлял я, такой разговор ничего не даст, но я по крайней мере смогу облегчить душу.

Почтенный Аткинс уже имел с капитаном беседу, приведшую к известному результату. Что касается услужливого боцмана Харлигерли, торопившегося предложить мне свое заступничество, то я не знал пока, сдержал ли он свое обещание, ибо он больше не попадался мне на глаза. Но все равно он вряд ли мог оказаться более удачливым парламентером, чем владелец «Зеленого баклана».

В восемь часов утра я вышел на берег. Погода стояла прескверная – попросту «собачья», как выражаются французы: с запада мело снегом вперемежку с дождем, а облака плыли настолько низко, что, казалось, вот-вот обволокут саму землю. Было трудно себе представить, чтобы капитан Лен Гай вздумал ступить в такое утро на берег, где он тут же вымок бы до нитки.

На набережной и впрямь не было ни души. Несколько рыбачьих баркасов оставили гавань еще до шторма и сейчас наверняка прятались в укромных заводях, где их не могли настигнуть ни океанские валы, ни ураганный ветер. Для того, чтобы добраться до «Халбрейн», мне потребовалось бы окликнуть шлюпку, однако боцман не осмелился бы взять на себя ответственность и выслать ее за мной.

Помимо всего прочего, рассуждал я, на палубе своей шхуны капитан чувствует себя хозяином положения, и если я собираюсь упрямиться, не желая принимать его невиданный отказ, то лучше делать это на нейтральной территории. Лучше уж я буду высматривать его, сидя у окошка своей конуры, и как только его шлюпка устремится к берегу, выйду ему навстречу. Вот когда он не сможет уклониться от объяснений!

Вернувшись в «Зеленый баклан», я занял позицию у запотевшего окна и, то и дело вытирая стекло, замер, убеждая себя, что хорошо хотя бы то, что я спрятался от порывов ветра, которому оставалось только бессильно завывать в дымоходе и ворошить пепел в очаге. Я приготовился к терпеливому ожиданию, хотя чувствовал, что нервы мои уже натянуты до предела, как удила у лошади, перебирающей копытами в предвкушении галопа.

Так прошло два часа. Прихотливые ветры Кергелен умерили свою ярость еще до того, как утихомирился я. К одиннадцати утра низкие тучи унеслись прочь, и буря улеглась. Я открыл окошко.

Как раз в это мгновение на «Халбрейн» приготовились к спуску шлюпки со стопора. На скамеечку уселся матрос, взявшись руками за рукояти весел, а на корме устроился еще кто-то, не прикасаясь к фалрепам руля. Шхуна покачивалась на волнах всего в пятидесяти саженях от берега. Шлюпка преодолела это расстояние за минуту-другую, и человек с кормы ступил на песок. Это был капитан Лен Гай.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы выбежать на берег и предстать перед капитаном, тут же изготовившимся к отражению атаки.

– Сэр! – обратился я к нему сухим и холодным тоном – не менее холодным, чем погода, установившаяся из-за восточных ветров.

Капитан Лен Гай смерил меня пристальным взглядом, и меня поразила грусть, залегшая в его черных глазах. Голос его был тих и скорее напоминал шепот:

– Вы иностранец?

– Во всяком случае, я не житель Кергелен, – ответил я.

– Англичанин?

– Нет, американец.

Он резким движением ладони отдал мне честь. Я ответил ему таким же приветствием.

– Сэр, – продолжил я, – полагаю, что почтенный Аткинс, хозяин «Зеленого баклана», говорил с вами о моем предложении. Мне кажется, что такое предложение должно быть воспринято благосклонно, ибо вы…

– Предложение об отплытии на моей шхуне? – прервал меня капитан Лен Гай.

– Совершенно верно.

– Сожалею, сэр, но я не могу удовлетворить вашу просьбу.

– Не скажете ли, по какой причине?

– Потому что у меня нет привычки брать на борт пассажиров – это первое.

– А второе, капитан?

– Маршрут шхуны «Халбрейн» никогда не прокладывается заранее. Она выходит в море, направляясь в один порт, а оказывается совсем в другом, если я вижу в этом резон. Учтите, что я не нахожусь на службе у судовладельца. Шхуна – почти полная моя собственность, и я не подчиняюсь в плаваньях ничьим приказам.

– Выходит, что вам одному и решать, брать ли меня на борт…

– Это так, но мне приходится ответить вам отказом – к моему величайшему сожалению.

– Возможно, вы примете иное решение, узнав, что для меня не имеет значения, куда следует ваша шхуна. Мне достаточно уверенности, что она куда-то да следует…

– Вот именно – «куда-то».

Мне показалось, что при этих словах капитан Лен Гай устремил взор на юг.

– Так вот, сэр, – не унимался я, – мне почти безразлично, куда вы плывете. Мне просто не терпится убраться с Кергелен, воспользовавшись первым предоставившимся случаем.

Капитан Лен Гай ничего не ответил, погрузившись в раздумья, однако я видел, что он пока не стремится спасаться от меня бегством.

– Имею ли я честь владеть вашим вниманием, сэр? – с живостью спросил я.

– О, да.

– Тогда позвольте мне добавить к сказанному, что, если я не ошибаюсь и если в дальнейший маршрут вашей шхуны не внесено изменений, то в ваши намерения входило уйти из гавани Рождества в направлении Тристан-да-Кунья?

– Возможно, на Тристан-да-Кунья, возможно, к мысу Доброй Надежды, возможно, на Фолкленды, возможно, еще куда-то…

– Так вот, капитан Гай, именно «еще куда-то» я и желал бы направиться! – вскричал я, не скрывая иронии, но стараясь сдержать раздражение.

С этой минуты манера капитана Лена Гая решительно переменилась. Он заговорил более резко и отрывисто. Ограничиваясь самыми точными и необходимыми словами, он дал мне понять, что настаивать дальше нет никакого смысла, что наша беседа и так слишком затянулась, что ему дорого время, что дела требуют его присутствия в конторе порта и что мы уже сказали друг другу все, что могли…

Я протянул руку, чтобы удержать его – вернее, просто схватить за рукав, – и наш разговор, так неудачно начавшийся, мог бы завершиться еще более плачевно, если бы этот странный человек не повернулся ко мне и не произнес более мягким голосом такие слова:

– Можете поверить, сэр, что мне нелегко отвергать просьбу о помощи, звучащую из уст американца. Однако я не могу поступить иначе. Во время плавания «Халбрейн» может случиться непредвиденное, и тогда присутствие на борту пассажира, даже такого необременительного, как вы, превратится в серьезную помеху, и мне придется от многого отказаться. Вот чего я стремлюсь избежать.

– Я уже говорил вам, капитан, и готов повторить еще раз, что в мои намерения входит возвратиться в Америку, в Коннектикут, но при этом мне совершенно безразлично, когда эти намерения осуществятся – через три месяца или через шесть, – и каким путем мне придется для этого пройти. Пусть даже ваша шхуна окажется во льдах антрактических морей…

– Антарктических морей?! – изумленно вскричал капитан Лен Гай, насквозь пронзая меня взглядом, словно это был не взгляд, а острое копье. – Почему вы говорите об антарктических морях? – переспросил он, хватая меня за руку.

– Я мог бы с тем же успехом упомянуть и северные моря. Для меня все едино – что Северный полюс, что Южный…

Капитан Лен Гай ничего не ответил, но мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. Потом, желая, видимо, покончить с этой темой, связанной для него с какими-то мучительными воспоминаниями, он проговорил:

– Кто же осмелится двинуться к Южному полюсу?..

– Достичь его было бы нелегким делом, – отвечал я, – да к тому же и бесполезным. Однако встречаются любители приключений, способные на подобные авантюры.

– Вот именно, авантюры… – прошептал капитан Лен Гай.

– Между прочим, Соединенные Штаты рискнули послать туда группу кораблей под командованием Чарлза Уилкса – «Ванкувер», «Порпуаз», «Фазана», «Летучую рыбу», да еще вспомогательные суда…

– Вы говорите, Соединенные Штаты, мистер Джорлинг? Вы утверждаете, что федеральное правительство направило в южные моря целую экспедицию?..

– Это факт. В прошлом году, еще до отплытия из Америки, я узнал, что эти корабли вышли в море. С тех пор минул год, и вполне вероятно, что отважный Уилкс забрался дальше, чем другие первооткрыватели, побывавшие в тех широтах до него.

Капитан Лен Гай надолго умолк. Наконец, его труднообъяснимое молчание было прервано следующими словами:

– Как бы то ни было, даже если Уилксу и удастся пересечь Южный полярный круг и преодолеть паковые льды, сомнительно, чтобы он достиг более высоких широт, чем…

– Чем его предшественники Беллинсгаузен, Форстер, Кендалл, Биско, Моррелл, Кемп, Беллени? – подхватил я.

– Чем… – вымолвил было капитан Лен Гай.

– Кого вы имеете в виду? – полюбопытствовал я.

– Вы родом из Коннектикута, сэр? – неожиданно спросил капитан Лен Гай.

– Из Коннектикута.

– А точнее?

– Из Хартфорда.

– Вам знаком остров Нантакет?

– Я бывал там несколько раз.

– И вы, должно быть, знаете, – продолжал капитан Лен Гай, глядя мне прямо в глаза, – что именно там родился герой вашего писателя Эдгара По, Артур Гордон Пим?

– Действительно, – отвечал я, – я припоминаю… Сперва действие романа происходит на острове Нантакет.

– Вы сказали «романа»? Вы воспользвались именно этим словом?

– Безусловно, капитан…

– Да… Вы говорите так же, как и все остальные… Но прошу меня извинить, сэр, я не могу больше задерживаться. Сожалею, искренне сожалею, что не смогу оказать вам услугу. Не воображайте, что, поразмыслив, я изменю отношение к вашему предложению. Да и ждать вам осталось всего несколько дней! Скоро начнется сезон… В гавани Рождества бросят якорь торговые и китобойные суда, и вы легко сядете на одно из них, будучи уверенным, что оно доставит вас именно туда, куда следует. Сожалею, сэр, весьма сожалею. Позвольте откланяться!

С этими словами капитан Лен Гай ретировался, завершив нашу встречу не совсем так, как я опасался… то есть я хочу сказать, что ее завершение было скорее любезным, нежели отчужденным.

Поскольку «нельзя» и есть «нельзя», сколько ни упрямься, я расстался с надеждой выйти в море на борту шхуны «Халбрейн», затаив обиду на ее несговорчивого капитана. И все же признаюсь, что с того дня мне не давало покоя любопытство. Я чувствовал, что в душе этого моряка скрывается какая-то тайна, которую я был бы не прочь разгадать. Неожиданный оборот, который принял наш разговор, столь внезапно прозвучавшее имя Артура Пима, вопросы насчет острова Нантакет, впечатление, произведенное на него новостью об экспедиции в южные моря под водительством Уилкса, утверждение, что американский мореплаватель не продвинется дальше на юг, чем… Кого же собирался назвать капитан Лен Гай? Все это давало богатую пищу для размышлений такому беспокойному уму, как мой.

В тот же день Аткинсу потребовалось поинтересоваться, проявил ли капитан Лен Гай сговорчивость и добился ли я его согласия занять одну из кают на борту шхуны. Я был вынужден сознаться, что в переговорах с капитаном мне сопутствовало не больше удачи, чем хозяину гостиницы. Аткинс был этим весьма удивлен. Он не понимал причин отказа, ему было невдомек, в чем подоплека подобного упрямства. Одним словом, он не узнавал старого знакомого. Откуда взялась такая перемена? Более того – и это уже касалось его напрямую – вопреки традиции, сложившейся во время былых стоянок, ни команда «Халбрейн», ни офицеры шхуны на этот раз не наведывались в «Зеленый баклан». Казалось, экипаж подчиняется какому-то приказу. Раза два-три за неделю в таверне объявлялся боцман, но этим дело и ограничивалось. Неудивительно, что почтенный Аткинс был весьма огорчен подобным оборотом дел.

Что касается Харлигерли, столь неосторожно похваставшегося своим влиянием на капитана, то я понял, что он не намеревается продолжать со мной каких-либо отношений, раз из этого все равно не выходило никакого толку. Не могу утверждать, что он не пытался преодолеть упрямство своего капитана, однако одно было ясно: капитан оставался непоколебим, как скала.

На протяжении последующих трех дней – 10, 11 и 12 августа – на шхуне кипели работы по ремонту и пополнению запасов. Матросы то и дело появлялись на палубе, карабкались по снастям, меняли такелаж, укрепляли ванты и бакштаги, провисшие во время последнего перехода, покрывали свежей краской релинги, полинявшие от морской соли, крепили на реях новые паруса и чинили старые, которые еще могли сгодиться при благоприятной погоде, и конопатили трещины на боковой обшивке и на палубе, со всей силы размахивая деревянными колотушками.

Все эти работы протекали с редкой слаженностью, совершенно без криков и ссор, которые обычно вспыхивают среди матросов, пока их судно стоит на якоре. Экипаж «Халбрейн», судя по всему, беспрекословно подчинялся командам, соблюдал строжайшую дисциплину и не отлитчался любовью к громким разговорам. Видимо, исключение составлял один боцман – уж он-то показался мне смешливым добряком, не чурающимся шуток и болтовни. Оставалось предположить, что язык развязывался у него только на твердой земле.

На берегу прослышали, что 15 августа шхуна выходит в море. Накануне этого дня мне и в голову не могло прийти, что капитан Лен Гай отменит свое столь категоричное решение. Да я и не мечтал об этом, смирившись с неудачей и не собираясь никого в ней винить. Я бы не позволил Аткинсу вторично заступаться за меня. Когда мне доводилось сталкиваться с капитаном Леном Гаем на набережной, мы делали вид, что не знаем друг друга и видимся впервые. Он шел своей дорогой, я – своей. Должен, однако, отметить, что раза два замечал в нем какое-то колебание… Мне казалось даже, что он хотел бы ко мне обратиться, побуждаемый каким-то таинственным инстинктом. Однако он так и не сделал этого, а я не из тех, кто склонен бесконечно выяснять отношения. Вдобавок – я узнал об этом в тот же день – Фенимор Аткинс пренебрег моим запретом и вновь просил за меня капитана Лена Гая, так, впрочем, ничего и не добившись. Дело было, как говорится, «закрыто». Однако боцман придерживался на этот счет иного мнения. В разговорах с хозяином «Зеленого баклана» он утверждал, что об окончательном проигрыше говорить рано.

– Вполне возможно, – твердил он, – что капитан еще не произнес последнего слова!

Однако полагаться на утверждения этого краснобая было бы не меньшей ошибкой, чем вводить в уравнение заведомо неверную величину, так что я относился к предстоящему отплытию шхуны с полнейшим безразличием. Мною владело одно стремление – дождаться появления на горизонте других кораблей.

– Пройдет неделя-другая, – успокаивал меня хозяин гостиницы, – и вы будете так счастливы, как никогда не были бы, возьми вас капитан Лен Гай к себе на борт. Вас ждет ни с чем не сравнимая радость…

– Несомненно, Аткинс, только не забывайте, что большинство судов, приходящих на Кергелены, чтобы заняться тут ловлей рыбы, остаются в этих водах на пять-шесть месяцев, так что мне придется долго дожидаться, прежде чем я выйду на одном из них в открытое море.

– Большинство, но не все, мистер Джорлинг, не все! Некоторые заходят в гавань Рождества на денек-другой, не более. Случай не заставит себя ждать, и вам не придется раскаиваться, вспоминая упущенный вместе с «Хилбрейн» шанс…

Не знаю, пришлось бы мне раскаиваться или нет, но ясно одно: мне было предначертано свыше покинуть Кергелены в роли пассажира шхуны, благодаря чему мне предстояло пережить куда более невероятные приключения, чем все то, что содержится по сию пору в аналах истории мореплавания.

Вечером 14 августа, примерно в 7.30, когда на остров опустилась ночь, я отужинал и вышел прогуляться по северной оконечности бухты. Погода стояла сухая, в небе мерцали звезды, щеки пощипывал холод. Прогулка обещала оказаться короткой. И действительно, уже через полчаса я счел за благо отправиться в обратный путь, на огонек «Зеленого баклана». Но в это мгновение мне повстречался человек. Увидев меня, он, немного поколебавшись, остановился.

Было уже совсем темно, поэтому мне было нелегко разглядеть черты его лица. Однако его негромкий голос, переходящий в шепот, не оставлял никаких сомнений: передо мной стоял капитан Лен Гай.

– Мистер Джорлинг, – обратился он ко мне, – завтра «Халбрейн» поднимает паруса. Завтра утром, с приливом…

– К чему мне это знать, – отвечал я, – раз вы отказали мне?..

– Я поразмыслил и принял другое решение. Если вы не передумали, то можете подняться на борт завтра в семь утра.

– Честное слово, капитан, я уже не чаял, что вы ляжете на другой галс!

– Повторяю, я передумал. Кроме того, «Халбрейн» направится прямиком на Тристан-да-Кунья, а это вам как раз на руку, верно?

– Как нельзя лучше, капитан! Завтра в семь утра я буду у вас на борту.

– Для вас приготовлена каюта.

– Что касается платы, то…

– Поговорим об этом позже, – отвечал капитан Лен Гай. – Вы останетесь довольны. Значит, до завтра.

– До завтра.

Я протянул этому непостижимому человеку руку, чтобы скрепить нашу договоренность рукопожатием, однако он, видимо, не разглядел моего жеста в кромешной тьме, потому что, не приняв руки, быстрым шагом удалился к своей шлюпке. Несколько взмахов весел – и я остался в темноте один.

Я был несказанно удивлен. Не меньшим было и удивление почтенного Аткинса, которого я посвятил в курс событий, лишь только переступил порог «Зеленого баклана».

– Вот видите, – проговорил он, – выходит, старая лиса Харлигерли был прав! А все-таки этот его чертов капитан ведет себя, как невоспитанная и капризная девица! Не передумал бы он еще раз, уже перед самым отплытием!

Я отнесся к этой гипотезе как к совершенно невероятной, тем более что действия капитана не указывали, на мой взгляд, ни на капризность, ни на склонность предаваться фантазиям. Если капитан Лен Гай пересмотрел свое первоначальное решение, то потому, видимо, что усматривал какой-то интерес в том, чтобы заполучить меня на борт в качестве пассажира. Меня посетила догадка, что этой перемене я был обязан своим словам о Коннектикуте и острове Нантакет. Будущее долно было показать, почему это вызвало у него такой интерес…

Я быстро завершил все приготовления. Я отношусь к путешественникам практического склада, никогда не обременяющим себя неподъемным багажом и способным объехать мир, довольствуясь дорожной сумкой и небольшим чемоданчиком. Больше всего места заняла меховая одежда, необходимая при плавании в высоких широтах. В южной Атлантике к таким предосторожностям принуждает простая осмотрительность.

Утром 15 августа, не дожидаясь восхода солнца, я простился со славным Аткинсом. Оставалось лишь пожалеть о расставании со столь внимательным и чутким соотечественником, нашедшим вместе с семьей счастье на затерянных в океане островах Запустения. Достойнейший малый расчувствовался, услыхав адресованные ему слова благодарности. Однако он ни на секунду не забывал, что мне надо побыстрее очутиться на борту, ибо продолжал опасаться, как бы капитан Лен Гай не сменил галс еще раз. Он все время твердил мне об этом и даже признался, что несколько раз на протяжении ночи подходил к окошку, дабы удостовериться, что «Халбрейн» еще не снялась с якоря. Опасания – которые я, впрочем, совершенно не разделял – оставили его только при проблесках зари.

Почтенный Аткинс пожелал проводить меня до самой шхуны, чтобы лично проститься с капитаном и боцманом. Мы погрузились в шлюпку, ждавшую нас у берега, и вскоре поднялись на борт корабля.

Первым, кого я там встретил, был Харлигерли. Он торжествующе подмигнул мне, что явно означало: «Вот видите! Наш упрямый капитан все-таки сдался! И кому вы этим обязаны, если не бравому боцману, воспользовавшемуся своим влиянием и сделавшему ради вас невозможное?»

Действительно ли дело обстояло именно так? У меня были все основания придерживаться на сей счет иного мнения. Но в конце концов это было уже не столь важно. Главное, «Халбрейн» поднимала якорь и выходила из гавани со мной на борту!

Не прошло и минуты, как на палубе появился капитан Лен Гай, который словно и не заметил моего присутствия, чему я не подумал удивляться, ибо был готов к любым сюрпризам.

Приготовления к отплытию шли полным ходом: расчехлялись паруса, готовился такелаж, фалы и шкоты. Лейтенант, стоя на баке, наблюдал за разворотом шпиля; прошло немного времени – и якорь был подведен к ноку гафеля.

Аткинс приблизился к капитану и проникновенно произнес:

– До встречи через год!

– Если это будет угодно Господу, мистер Аткинс!

Они обменялись рукопожатиями. Боцман дождался своей очереди и тоже сильно стиснул руку хозяину «Зеленого баклана», после чего шлюпка доставила последнего на берег.

В восемь утра, дождавшись прилива, «Халбрейн» распустила нижние паруса, легла на левый галс, покинула гавань Рождества, воспользовавшись слабым северным ветерком, и, очутившись в открытом море, взяла курс на северо-запад.

Наступил день, и острые верхушки Столовой горы и горы Хавергал, взметнувшиеся одна на 2, а другая на 3 тысячи футов над уровнем моря, окончательно скрылись из виду…

IV От островов Кергелен до острова Принс-Эдуард

Наверное, ни одно морское путешествие не складывалось поначалу так удачно! Случаю было угодно, чтобы вместо томительных недель бесцельного сидения в гавани Рождества из-за необъяснимого отказа капитана Лена Гая взять меня к себе на шхуну я все больше удалялся от тех безрадостных мест на быстроходной шхуне, подгоняемой веселым ветерком, посвистывающим среди рей, любуясь лениво плещущимися океанскми волнами и наслаждаясь скоростью в восемь-девять миль в час.

Изнутри шхуна «Халбрейн» была не менее совершенна, чем снаружи. Здесь повсюду, от рубки до трюма, царило помешательство на чистоте, роднившее шхуну с образцовым голландским галиотом. Перед рубкой, слева по борту, располагалась каюта капитана Лена Гая, который мог наблюдать за происходящим на палубе через забранный стеклом иллюминатор и отдавать приказания вахтенным, несущим дежурство между грот-мачтой и фок-мачтой. Справа по борту располагалась точно такая же каюта помощника капитана. У каждого было по узкой койке, небольшому шкафчику, плетеному креслу, привинченному к полу столику, свисающей с потолка лампе, а также по набору навигационных приборов, состоящему из барометра, ртутного термометра, секстанта и судового хронометра, покоящегося на опилках в дубовой шкатулке и извлекаемого оттуда лишь при крайней необходимости.

Позади рубки располагались еще две каюты, при которых имелась небольшая кают-компания с обеденным столом, окруженным скамеечками со съемными спинками.

Одна из этих кают ждала моего появления. Свет в нее проникал через два иллюминатора, один из которых выходил в боковой проход, ведущий к рубке, а другой на корму. Здесь всегда стоял рулевой, вертящий штурвал, над которым свисал гик бизани, выходящий далеко за края парусного оснащения, что делало шхуну чрезвычайно быстроходной.

Моя каюта имела восемь футов в длину и пять в ширину. Мне, привыкшему к лишениям, неизбежным в морских переходях, и не требовалось большего пространства; вполне устраивала меня и скудная меблировка: стол, шкаф, кресло, туалетный столик на железных ножках и койка с весьма жиденьким матрасом, вызвавшим бы нарекания у более прихотливого пассажира. Да и то сказать, переход предстоял достаточно короткий, ибо я собирался сойти с «Халбрейн» на Тристан-да-Кунья, так что каюта была предоставлена в мое распоряжение на четыре, максимум на пять недель.

Перед фок-мачтой, смещенной к центру палубы (это удлиняло штормовой фок), прочные найтовы удерживали на месте камбуз. Дальше находился люк, накрытый грубым брезентом. Отсюда шла лестница в кубрик и в трюм. Во время шторма люк задраивали, и в кубрик не проникало ни единой капельки воды, тоннами обрушивавшейся на палубу.

Экипаж состоял из восьми моряков: старшин – парусника Мартина Холта и конопатчика Харди, а также Роджерса, Драпа, Френсиса, Гратиана, Берри и Стерна – матросов от двадцати пяти до тридцати пяти лет от роду; все они были англичанами с берегов Ла-Манша и канала Сент-Джордж, все отлично разбирались в своем ремесле и безукоризненно подчинялись дисциплине, насаждавшейся на судне железной рукой – принадлежавшей, однако, отнюдь не капитану.

Я приметил это с самого начала: человеком, обладавшим кипучей энергией, которому экипаж подчинялся с первого слова, по мановению руки, был и впрямь не капитан «Халбрейн», а его старший помощник, лейтенант Джэм Уэст, которому шел тогда тридцать второй год.

Ни разу за все годы моих океанских скитаний мне не приходилось встречать человека такого склада. Джэм Уэст родился и то на воде: детство его прошло на барже, хозяином которой был его отец и на которой обитало все семейство. Ему ни разу в жизни не доводилось дышать иным воздухом, кроме соленого воздуха Ла-Манша, Атлантики и Тихого океана. Во время стоянок он сходил на берег только по делам службы – будь то государственным или торговым. Если ему приходилось перебираться с одного судна на другое, то он просто переносил в новую каюту свой холщовый мешок, чем переезд и завершался. Эта была воистину морская душа, не ведавшая в жизни никакого иного ремесла, кроме моряцкого. Если он не выходил в плавание наяву, то мечтал об океане. Он побывал юнгой, младшим матросом, просто матросом, старшим матросом, старшиной, теперь же дослужился до лейтенанта и стал старшим помощником Лена Гая, капитана шхуны «Халбрейн».

Джэм Уэст не стремился к высоким постам; его не влекло богатство; он не занимался куплей-продажей грузов. Другое дело – закрепить груз в трюме, ибо без этого судно не обретет устойчивости! Что же касается тонкостей искусства кораблевождения – установки оснастки, использования площади парусов, маневров на любой скорости, отплытия, вставания на якорь, борьбы с немилосердной стихией, определения широты и долготы – короче, всего того, что относится к неподражаемому творению человеческих рук, каковым является парусник, – то эдесь Джэму Уэсту не было равных.

Вот как выглядел старший помощник: среднего роста, худощавый, мускулистый, с порывистыми движениями, плечистый, ловкий, как гимнаст, с необыкновенно острым глазом, какой бывает у одних моряков, с темным от загара лицом, короткими густыми волосами, лишенными растительности щеками и подбородком и правильными чертами лица, воплощавшего энергию, отвагу и недюжинную силу.

Джэм Уэст был неразговорчив и ограничивался краткими ответами на задаваемые ему вопросы. Он отдавал команды звонко, четко выговаривая слова, и никогда не повторял их дважды, ибо командира должны понимать с первого слова. Так оно на самом деле и было.

Я недаром обращаю внимание читателя на этого образцового офицера торгового флота, преданного душой и телом своему капитану Лену Гаю и своей шхуне «Халбрейн». Казалось, он превратился в необходимейший орган сложнейшего организма, каким представал корабль, и это сооружение из дерева, железа, парусины, меди и конопли именно у него черпало одухотворяющую силу, благодаря чему происходило полное слияние творения человеческих рук и Божьего промысла. Если у «Халбрейн» было сердце, то оно билось в груди Джэма Уэста.

Завершая рассказ об экипаже шхуны, я упомяну судового кока – африканского негра по имени Эндикотт, восемь последних лет из своих тридцати проколдовавшего в камбузах кораблей, которыми доводилось командовать капитану Лену Гаю. Его и боцмана связывали отношения теснейшего приятельства, и они частенько болтали, как закадычные дружки. Надо сказать, что Харлигерли считался кладезью отменных кулинарных рецептов, которые Эндикотт нередко пытался воплотить в жизнь, хотя безразличные к еде посетители кают-компании никогда не обращали внимания на плоды его героических усилий.

«Халбрейн» вышла в море при самой благоприятной погоде. Было, правда, очень холодно, поскольку на сорок восьмом градусе южной широты август – это зимний месяц. Однако море оставалось спокойным, а ветерок дул как раз оттуда, откуда нужно, – с юго-востока. Если бы такая погода установилась надолго – а на это можно было не только уповать, но и надеяться, – то нам ни разу не пришлось бы ложиться на другой галс, а наоборот, мы могли бы ослабить шкоты, ибо ветер сам донес бы нас до Тристан-да-Кунья.

Жизнь на борту текла как по нотам, отличалась простотой и вполне допустимой на море монотонностью, в которой присутствовало даже некоторое очарование. Ведь путешествие по морю – это отдых в движении, когда так хорошо мечтается под мягкую качку… Я и не думал жаловаться на одиночество. Разве что никак не могло уняться мое любопытство, ибо я все не находил объяснения, почему капитан Лен Гай вдруг передумал и не стал больше возражать против моего путешествия на шхуне. Спрашивать об этом лейтенанта было бы напрасной тратой времени. Да и был ли он посвящен в секреты своего командира? Ведь они вряд ли имели непосредственное отношение к его служебным обязанностям, а он, как я успел заметить, не занимался ничем иным, кроме них. Да и что я смог бы почерпнуть из односложных ответов Джэма Уэста?.. За завтраком, обедом и ужином мы не обменивались и десятком слов. Однако должен признаться, что время от времени я ощущал на себе пристальный взгляд капитана Лена Гая, словно его так и подмывало задать мне какой-то вопрос. Казалось, ему хочется выпытать у меня что-то, хотя на самом деле вопросы следовало бы задавать мне. В результате помалкивали мы оба.

Впрочем, мне было к кому обратиться, если бы меня обуревала жажда почесать языком, – к боцману. Вот уж кто не лез за словом в карман! Однако что бы он мне поведал на интересующую меня тему? Зато он никогда не забывал пожелать мне доброго утра и доброй ночи, причем даже эти пожелания выходили у него весьма многословными: он неизменно интересовался, доволен ли я жизнью на борту, устраивает ли меня кухня и не следует ли ему посоветовать чернокожему Эндикотту сготовить что-нибудь особенное.

– Благодарю вас, Харлигерли, – ответил я ему как-то раз. – Мне достаточно самой простой пищи. Она мне вполне по вкусу, тем более что у вашего приятеля в «Зеленом баклане» меня кормили не лучше.

– А-а, чертяка Аткинс! Славный вообще-то человек…

– И я того же мнения.

– А как насчет того, мистер Джорлинг, что он, американец, сбежал на Кергелены со всей своей семейкой?..

– Что ж в этом такого?

– Да еще обрел там счастье!

– А ведь это далеко не так глупо, боцман!

– Если бы Аткинс предложил мне поменяться с ним местами, то у него ничего бы не вышло, потому что моя жизнь куда приятнее.

– С чем вас и поздравляю, Харлигерли!

– А известно ли вам, мистер Джорлинг, что очутиться на борту такого корабля, как «Халбрейн», – это удача, какая выпадает всего раз в жизни? Наш капитан не слишком-то речист, это верно, а старший помощник еще реже раскрывает рот…

– Я заметил это, – согласился я.

– И все же, мистер Джорлинг, они настоящие, гордые моряки, смею вас в этом уверить. Вы будете опечалены, когда на Тристан-да-Кунья настанет время расставаться с ними.

– Рад услышать это из ваших уст, боцман.

– Ждать этого придется недолго, коли нас подгоняет такой добрый юго-восточный ветер, а море волнуется лишь тогда, когда китам и кашалотам приходит блажь показаться на поверхности! Вот увидите, мистер Джорлинг, не пройдет и десяти дней, как мы преодолеем тысячу триста миль, разделяющих Кергелены и острова Принс-Эдуард, а потом деньков пятнадцать – и позади еще две тысячи триста миль до Тристан-да-Кунья!

– Что толку загадывать, боцман… Ведь для этого нужно, чтобы сохранилась столь же благоприятная погода, а нет менее благодарного занятия, чем ее предсказывать. На этот счет существует мудрая морская поговорка, которую неплохо было бы помнить!

Как бы то ни было, погода оставалась отменной, и уже 18 августа пополудни марсовой крикнул с мачты, что видит справа по борту горы, что вздымаются на островах Крозе, лежащих на 42°59′южной широты и 48° восточной долготы, на высоту 600–700 саженей над уровнем моря.

На следующий день мы оставили слева по борту острова Поссессьон и Швейн, посещаемые только рыбаками в сезон путины. В это время года их единственными обитателями были морские птицы, пингвины да белые ржанки, прозванные китобоями ввиду их очевидного сходства с пернатыми жителями европейских городов «белыми голубями». На причудливых скалах островов Крозе поблескивали ледники, шероховатая поверхность которых еще долго отражала солнечные лучи, даже когда берега островов давно уже скрылись за горизонтом. Наконец, от них осталась лишь белая полоска, увенчанная заснеженными вершинами.

Приближение земли – один из самых волнующих моментов океанского плавания. Я надеялся, что капитан хотя бы по этому случаю прервет молчание и перекинется парой слов с пассажиром своего судна. Однако этого не произошло…

Если предсказаниям боцмана суждено было сбыться, то уже через три дня на северо-западе должны были показаться острова Марион и Принс-Эдуард. Однако шхуна не собиралась приставать к их берегам, ибо запасы воды решено было пополнить на Тристан-да-Кунья.

Я уже надеялся, что монотонность нашего путешествия не будет нарушена штормом или какой-либо иной неприятностью. Утром 20 августа вахту нес Джэм Уэст. Сняв показания приборов, капитан Лен Гай, к моему величайшему изумлению, поднялся на палубу, прошел одним из боковых проходов к рубке и встал сзади, рядом с нактоузом, поглядывая время от времени скорее по привычке, чем по необходимости, на шкалу.

Заметил ли капитан меня – ведь я сидел совсем рядом? Этого я не знаю. Во всяком случае, он никак не отреагировал на мое присутствие. Я тоже не собирался проявлять к нему интерес, раз он не обращал на меня внимания, поэтому остался сидеть неподвижно, облокотившись на планшир.

Капитан Лен Гай сделал несколько шагов, свесился над релингами и устремил взор на длинный след за кормой, напоминающий узкую и плоскую кружевную ленту, – настолько резво преодолевала шхуна сопротивление океанской толщи.

Нас мог бы услыхать здесь всего один человек – стоящий за штурвалом матрос Стерн, сосредоточенно перебиравший рукоятки, дабы шхуна не уклонялась от курса.

По всей видимости, капитана Лена Гая одолевали в тот момент совсем иные заботы, ибо, подойдя ко мне, он произнес, как водится, вполголоса:

– Мне нужно поговорить с вами…

– Я готов выслушать вас, капитан.

– Я дотянул до сегодняшнего дня, так как, должен сознаться, не слишком расположен к беседам… Кроме того, я не знаю, представляет ли для вас интерес этот разговор…

– Напрасно вы в этом сомневаетесь, – отвечал я. – Разговор с вами наверняка окажется весьма интересным.

Думаю, он не заметил в моем ответе иронии, – во всяком случае, не подал виду.

– Я весь внимание, – подбодрил я его.

Капитан Лен Гай все еще колебался, словно, решившись на разговор, в последний момент засомневался, не лучше ли было бы и дальше хранить молчание.

– Мистер Джорлинг, – спросил он наконец, – не хочется ли вам узнать о причине, заставившей меня изменить первоначальное решение о вашем присутствии на борту?

– Еще как, капитан! Но я теряюсь в догадках. Возможно, все дело в том, что, будучи англичанином, вы не видели смысла уступать настояниям человека, не являющегося вашим соотечественником?

– Именно потому, что вы – американец, мистер Джорлинг, я и решил в конце концов предложить вам стать пассажиром на «Халбрейн»!

– Потому что я – американец? – удивился я.

– А также потому, что вы из Коннектикута…

– Признаться, я никак не возьму в толк…

– Сейчас поймете: мне пришла в голову мысль, что, будучи уроженцем Коннектикута, посещавшим остров Нантакет, вы, возможно, знакомы с семьей Артура Гордона Пима…

– Героя удивительных приключений, о которых поведал наш романист Эдгар По?

– Да – основываясь на рукописи, в которой излагались подробности невероятного и гибельного путешествия по антарктическим морям!

Я был готов поверить, что весь этот разговор с капитаном Леном Гаем – всего-навсего сон. Выходит, он верит в существование рукописи Артура Пима!.. Но разве роман Эдгара По – не обычный вымысел, не плод воображения чудеснейшего американского писателя? Чтобы человек в здравом уме принимал этот вымысел за чистую монету…

Я ничего не отвечал, мысленно спрашивая себя, с кем же на самом деле имею дело.

– Вы слышали мой вопрос? – донесся до меня настойчивый голос капитана Лена Гая.

– Без сомнения, без сомнения, капитан… Только не знаю, правильно ли расслышал его…

– Тогда я повторю его более понятными словами, мистер Джорлинг, ибо мне необходим ясный ответ.

– Буду счастлив прийти вам на помощь.

– Я спрашиваю вас, не были ли вы, находясь в Коннектикуте, знакомы лично с семейством Пимов, обитавшим на острове Нантакет и состоявшим в родстве с одним из видных юристов штата. Отец Артура Пима, поставщик флота, слыл крупнейшим негоциантом острова. Его сын пережил приключения, о странностях которых сам поведал позднее Эдгару По…

– Странностей могло бы оказаться и куда больше, капитан, поскольку вся история порождена могучим воображением великого поэта… Ведь это – чистый вымысел!

– Чистый вымысел?! – Произнося нараспев это восклицание, капитан Лен Гай умудрился трижды пожать плечами. – Значит, вы не верите?..

– Ни я, ни кто-нибудь еще в целом свете, капитан Гай! Вы – первый, от кого я слышу, что эта книга – не просто роман…

– Послушайте, мистер Джорлинг! Оттого, что этот «роман», как вы изволили выразиться, появился только в прошлом году, описываемые в нем события не делаются менее реальными. Если со времени этих событий прошло одиннадцать лет, рассказ о них не утрачивает достоверности. Остается лишь отыскать разгадку, а этого, возможно, никогда не произойдет…

Капитан Лен Гай, несомненно, лишился рассудка! Видимо, с ним случился кризис, расстроивший его умственные способности. К счастью, если он утратил разум, то Джэм Уэст, не колеблясь, примет на себя командование шхуной. Мне же оставалось только выслушать капитана, а поскольку я неоднократно перечитывал роман Эдгара По и знал его почти наизусть, мне было любопытно, что он скажет о нем.

– Выходит, мистер Джорлинг, – заговорил капитан более резким голосом, дрожание которого выдавало раздражение, – вы не знали семью Пимов и не встречались с ее членами ни в Хартфорде, ни на Нантакете…

– Ни в других местах, – закончил я за него.

– Пусть так! Но остерегайтесь заявлять, что этой семьи не существовало, что Артур Гордон Пим – всего лишь литературный герой, что все его путешествие – плод вымысла!.. Да! Опасайтесь этого, подобно тому, как вы опасаетесь отрицать догмы нашей святой Церкви! Разве способен простой человек – хотя бы даже ваш Эдгар По – сотворить такое?

По гневным ноткам, прозвучавшим в тоне капитана Лена Гая, я понял, что мне придется воздержаться от спора, считаясь с его навязчивой идеей.

– А теперь запомните хорошенько то, что я вам скажу… Речь пойдет об убедительных фактах, в которых не приходится сомневаться. Вы сделаете из них выводы, которые придутся вам по душе. Надеюсь, вы не пожалеете, что взошли пассажиром на борт «Халбрейн»!

В 1838 году, когда появилась книга Эдгара По, я находился в Нью-Йорке. Я немедленно отправился в Балтимор, где проживала семья писателя, дед которого служил квартирмейстером во время войны за Независимость. Надеюсь, вы не станете оспаривать существование семьи По, хотя и не признаете существование семьи Пимов?

Я хранил молчание, предпочитая не прерывать бредни собеседника.

– Я разузнал кое-что об Эдгаре По, – продолжал он. – Мне показали его дом. Я явился к нему… Но тут меня подстерегало первое разочарование: его в то время не оказалось в Америке, и я не смог с ним увидеться.

Я подумал, что это было в высшей степени плачевное обстоятельство, ибо, учитывая непревзойденное внимание, которое проявляет Эдгар По к различным видам безумия, наш капитан наверняка привел бы его в полный восторг…

– К несчастью, – продолжал капитан, – не сумев повстречаться с Эдгаром По, я не смог узнать ничего нового и об Артуре Гордоне Пиме… Этот отважный пионер антарктических земель умер. Согласно заключительным строкам книги американского поэта, публика была осведомлена о его смерти, поскольку о ней сообщали газеты…

Капитан Лен Гай говорил чистую правду; но я, как и все прочие читатели романа, полагал, что это сообщение также было вымыслом романиста. Не посмев предложить развязку столь блистательной игры своего воображения, автор решил убедить читателей в том, что Артур Пим не смог предоставить ему трех последних глав, ибо жизнь его прервалась при самых печальных обстоятельствах, неизвестных, впрочем, автору в необходимых подробностях.

– Итак, Эдгар По отсутствовал, Артура Пима уже не было в живых, поэтому мне оставалось одно: найти человека, сопровождавшего Артура Пима в его путешествии, – Дирка Петерса, следовавшего за ним до самых высоких широт, откуда оба они вернулись оставшимся неведомым способом. Проделали ли они обратный путь бок о бок? Книга не проясняет этого, как и многого другого. Однако Эдгар По сообщает, что Дирк Петерс мог бы поведать кое-что из того, что должно было составить сюжет неопубликованных глав, и что он проживает в Иллинойсе. Я направился в Спрингфилд и навел там справки об этом человеке – индейце-полукровке. Оказалось, что искать его надо в местечке под названием Вандалия. Я добрался и туда…

– Но его там не оказалось? – не смог я сдержать улыбки.

– Второе разочарование: его там не оказалось, вернее, он там больше не жил. Уже много лет тому назад Дирк Петерс покинул Иллинойс и сами Соединенные Штаты, что отправиться… неизвестно куда! Однако я побеседовал в Вандалии с людьми, знавшими его, у которых он жил до отъезда и которым рассказывал о своих приключениях, так и не обмолвившись, впрочем, об их развязке, оставшись единственным обладателем тайны.

Как же так? Выходит, что Дирк Петерс существовал, что он жив по сию пору? Да, я чуть было не пошел на поводу у командира «Халбрейн», чуть было не заразился его уверенностью. Еще мгновение – и я спятил бы так же, как и он…

Так вот что за невероятная история завладела рассудком капитана Лена Гая, вот до чего расстроенным оказался его ум! Он вообразил, что и впрямь ездил в Иллинойс и видел в Вандалии людей, знавших Дирка Петерса! Я был готов поверить в исчезновение этого персонажа: ведь если он когда-либо и существовал, то только в воображении романиста!

Однако мне не хотелось перечить капитану Лену Гаю, ибо это могло бы усугубить его состояние. Поэтому я делал вид, будто доверяю его словам, даже когда он договорился до следующих речей:

– Как вам известно, мистер Джорлинг, в книге говорится о бутылке с запечатанным в нее письмом, которую капитан шхуны, взявшей на борт Артура Пима, спрятал у подножья горы на Кергеленах.

– Да, там действительно рассказано об этом, – согласился я.

– Так вот, недавно я предпринял поиски места, где должна была находиться эта бутылка… И я нашел и ее, и само письмо, в котором сказано, что капитан и его пассажир Артур Пим предпримут все возможное, чтобы добраться до южного предела антарктических морей!

– Вы нашли эту бутылку? – с живостью вскричал я.

– Да.

– И письмо?

– Да.

Я пристально посмотрел на капитана Лена Гая. Подобно всем одержимым, он верил в собственные фантазии. Я чуть было не воскликнул: «Дайте мне взглянуть на письмо!», но вовремя одумался: разве он не мог написать его сам?

Поэтому мой ответ прозвучал осмотрительно:

– Весьма жаль, капитан, что вы не повидались в Вандалии с Дирком Петерсом! Это помогло бы вам узнать по крайней мере, как ему и Артуру Пиму удалось возвратиться из столь дальних краев. Припомните-ка предпоследнюю главу! Оба путешественника сидят в шлюпке, подошедшей к завесе белых паров… Шлюпка приближается к бездне водопада, но тут перед ней возникает укутанная дымкой человеческая фигура… Дальше следуют лишь две строчки сплошных многоточий!

– О, да, было бы замечательно, если бы мне тогда удалось повстречаться с Дирком Петерсом! Было бы занятно узнать о развязке всех этих приключений. Но еще интереснее для меня было бы проследить судьбу остальных…

– Остальных?.. – вскричал я помимо собственной воли. – Что вы хотите этим сказать?

– Судьбу капитана и экипажа английской шхуны, подобравшей Артура Пима и Дирка Петерса после страшного кораблекрушения, постигшего «Дельфин», и пронесшей их через полярные льды до острова Тсалал…

– Мистер Лен Гай, – заметил я, словно не ставил больше под сомнение реальность событий, описанных в романе Эдгара По, – разве все эти люди не погибли во время нападения на шхуну и при искусственном обвале, устроенном туземцами острова?

– Кто знает, мистер Джорлинг? – прочувственно отозвался капитан Лен Гай, – кто знает, не пережил ли кто-нибудь из этих несчастных резню или обвал, не вырвался ли кто-нибудь из рук туземцев?

– Но и в этом случае, – упорствовал я, – было бы трудно надеяться, что спасшиеся смогли дожить до наших дней.

– Почему же?

– А потому, что события, о которых мы ведем речь, происходили более одиннадцати лет тому назад…

– Сэр, – ответствовал капитан Лен Гай, – раз Артур Пим и Дирк Петерс сумели подняться от острова Тсалал до самой восемьдесят третьей широты и даже дальше, раз они нашли способ выжить в антарктических широтах, то почему их спутникам, при условии, что им удалось избежать гибели от рук туземцев, не могла улыбнуться удача, почему бы им не добраться до соседних островов, замеченных в пути, почему бы этим несчастным, моим соотечественникам, не начать там новую жизнь? Вдруг кто-нибудь из них до сих пор ждет спасения?

– Вас вводит в заблуждение ваша доброта, капитан, – отвечал я, стараясь успокоить его. – Это невозможно…

– Невозможно? А если все-таки возможно? Если цивилизованный мир содрогнется от неопровержимых доказательств, если обнаружится материальное доказательство существования этих несчастных, забытых на самом краю света, то станете ли вы и тогда восклицать «невозможно»?

Я не смог ему ответить, ибо после этих слов грудь капитана Лена Гая содрогнулась от рыданий и он отвернулся, устремив взгляд на юг, словно пытаясь разглядеть что-то, скрытое за горизонтом.

Оставалось только недоумевать, какие обстоятельства жизни капитана Лена Гая довели его до столь очевидного помешательства. Не из острого ли чувства сострадания переживал он за потерпевших кораблекрушение, с которыми этого на самом деле никогда не происходило – по той простой причине, что и их самих никогда не существовало в природе?..

Капитан Лен Гай подошел ко мне вплотную, положил мне руку на плечо и прошептал мне в самое ухо:

– Нет, мистер Джорлинг, нет, об экипаже «Джейн» еще не произнесено последнего слова!

Сказав это, он удалился.

Именем «Джейн» называлась в романе Эдгара По шхуна, подобравшая Артура Пима и Дирка Петерса среди обломков «Дельфина». Капитан Лен Гай впервые за весь разговор произнес это слово.

А ведь «Гаем» звался и капитан «Джейн», которая тоже была английским судном, подумал я. Только что это доказывает и каковы должны быть выводы? Капитан «Джейн» существовал разве что в воображении Эдгара По, в то время как капитан «Халбрейн» жив и как бы здоров… Единственное, что есть у двоих капитанов общего, – это фамилия, весьма распространенная, впрочем, в Великобритании… Однако именно это сходство, продолжал я рассуждать, и стало, по всей видимости, причиной помешательства несчастного капитана. Должно быть, он вбил себе в голову, что приходится родственником командиру «Джейн»! Да, это и довело его до такого состояния, вот почему он потерял покой, испытывая острую жалость к жертвам вымышленного кораблекрушения!

Было бы любопытно узнать, знает ли о чем-нибудь Джэм Уэст, говорил ли и ему капитан те же безумные вещи, о которых поведал мне. Однако то был слишком деликатный вопрос, касавшийся состояния рассудка капитана Лена Гая. Кроме того, со старшим помощником было затруднительно повести беседу на любую тему, тем более на столь опасную…

Взвесив все, я решил проявить осмотрительность. В конце концов, на Тристан-да-Кунья я сойду на берег – значит, мое путешествие на шхуне завершится уже через несколько дней. Воистину никогда не поверил бы, что мне было суждено столкнуться на жизненном пути с человеком, уверовавшим в вымысел Эдгара По!

Через день, 22 августа, как только забрезжила заря, мы оставили по левому борту остров Марион с его вулканом, южная вершина которого вздымается на 4 тысячи футов, и впервые заметили вдали очертания острова Принс-Эдуард, лежащего на 46°53′ южной широты и 37°46′ восточной долготы. Но и этот остров исчез у нас за бортом; прошло часов двенадцать – и его скалы растаяли в вечерних сумерках.

Следующим утром «Халбрейн» взяла курс на северо-запад, устремившись к самой северной точке Южного полушария, какой ей предстояло достичь в этом плавании.

V Роман Эдгара По

Вот вкратце содержание знаменитого произведения американского романиста, увидевшего свет в Ричмонде под названием «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Мне придется уделить время его пересказу, чтобы стало ясно, были ли у кого-нибудь основания усомниться в вымышленности его героев. Да и нашелся ли бы среди многочисленных читателей хоть один, кто бы уверовал, пусть даже на минуту, в их подлинность – не считая, разумеется, капитана Лена Гая?..

Эдгар Пор ведет повествование от имени главного героя. Уже в предисловии Артур Пим говорит о том, что, вернувшись из путешествия по антарктическим морям, он повстречал среди виргинских джентльменов, проявляющих интерес к географическим открытиям, Эдгара По, в ту пору – редактора журнала «Южный литературный вестник», печатавшегося в Ричмонде. По словам рассказчика, Эдгар По получил от него разрешение печатать в газете «под видом вымышленной повести» первую часть приключений. Публикация была благосклонно принята публикой, в результате чего вышел целый том, в котором повествовалось обо всем путешествии, на этот раз за подписью Эдгара По.

Как явствует из моего разговора с капитаном Леном Гаем, Артур Гордон Пим родился на Нантакете, где он до шестнадцати лет учился в нью-бедфордской школе.

Перейдя из этой школы в другую, которой заведовал мистер Е.Роналд, он подружился с Августом Барнардом, сыном капитана морского корабля, который был старше его на два года. Этот молодой человек уже ходил с отцом в южные моря на китобойном судне и не переставал подбрасывать хворост в и без того пылкое воображение Артура Пима, рассказывая о чудесах, которыми изобилуют морские путешествия.

Тесная дружба двух молодых людей положила начало неодолимой тяге Артура Пима к рискованным приключениям, и именно этот инстинкт завел его в высокие широты Антарктики.

Свою первую вылазку в море Август Барнард и Артур Пим предприняли на утлом шлюпе, носившем название «Ариэль», принадлежавшем семейству Артура. Как-то вечером друзья, будучи порядком навеселе, невзирая на холодную октябрьскую погоду, тайком проникли на шлюп, подняли паруса и устремились в открытое море, увлекаемые бодрым юго-западным ветром.

Скоро они попали в шторм, благодаря которому, а также отливу, «Ариэль» потерял из виду землю. Отчаянные юнцы были пьяны. Они забыли про штурвал и не подумали взять рифы. Порывы ветра оборвали все паруса на мачте. Прошло некоторое время, и «Ариэль» столкнулся с большим судном, подмявшим его, как пушинку.

Далее Артур Пим подробно рассказывает об обстоятельствах их спасения, которое, несмотря на трудности, увенчалось успехом. Благодаря старшему помощнику с судна «Пингвин» из порта Нью-Лондона, погубившего их посудину, друзей выловили полумертвыми из воды и доставили на Нантакет.

Я вовсе не утверждаю, что уже этому эпизоду не присуще правдоподобие, более того, готов признать, что он правдив. Он умело готовит читателя к последующим главам. Все в книге, вплоть до того дня, когда Артур Пим пересекает Полярный круг, вполне достоверно. Читателю предлагается череда событий, которые он с легкостью принимает на веру. Но начиная с Полярного круга и южных паковых льдов все меняется, и я не я, если автор не пошел далее на поводу у своего неистощимого воображения… Но продолжим.

Первое приключение не охладило рвения юнцов. Артур Пим все с большим пылом внимал морским рассказам, которыми его потчевал Август Барнард, хоть и подозревал, что они «полны преувеличений».

Спустя 8 месяцев после истории с «Ариэлем», а именно в июне 1827 года компания «Ллойд и Реденберг» отправляла в южные моря на промысел китов бриг «Дельфин». Судно это было всего-навсего старой калошей, к тому же отремонтированной на скорую руку, зато командовал им Барнард, отец Августа. Сын капитана предложил Артуру Пиму присоединиться к ним, а того не пришлось упрашивать дважды; однако семья Артура, особенно матушка, ни за что не соглашалась отпускать его в море.

Однако это не смогло остановить порывистого юношу, и не помышлявшего подчиняться родительским уговорам. Настойчивые призывы Августа не давали ему покоя. Он принял решение тайно проникнуть на «Дельфин», поскольку старший Барнард не позволил бы ему нарушить запрет, наложенный семьей. Отговорившись, будто собирается провести несколько дней у одного своего приятеля в Нью-Бедфорде, он расстался с семьей и отправился в путь. За двое суток до отплытия брига он проник на борт и спрятался в укромном местечке, приготовленном для него Августом втайне от отца и всего экипажа.

Каюта Августа Барнарда соединялась люком с трюмом «Дельфина», заваленным бочками, тюками и всевозможными и грузами. Через этот люк Артур Пим и пробрался в свой тайник – простой ящик со сдвигающейся вбок стенкой. В ящике для него был приготовлен матрас, одеяла, кувшин с водой, а также галеты, колбаса, кусок жареной баранины, несколько бутылок спиртного и даже письменный прибор. Артур Пим, захвативший с собой лампу, свечи и фосфорные спички, провел в ящике три дня и три ночи. Август Барнард мог навестить его лишь после того, как «Дельфин» снимется с якоря.

Бриг устремился в море, и уже через час Артур Пим ощутил сильную качку. Не выдержав тесноты ящика, он выбрался на волю и, двигаясь в темноте вдоль натянутой из конца в конец трюма веревки, добрался, спотыкаясь о разный хлам, до люка, ведущего в кабину друга. Затем он проделал обратный путь, залез в свой ящик и уснул.

Прошло немало дней, а Август Барнард все не появлялся. Он то ли не мог, то ли не смел спускаться в трюм, опасаясь выдать Артура Пима, и, наверное, мечтал о том моменте, когда можно будет во всем сознаться папаше.

Артур Пим страдал тем временем от духоты и зловония. Его мучили кошмары один хуже другого. Приступы бреда следовали один за другим. Напрасно искал он в хаосе трюма местечко, где бы легче дышалось. Как-то раз в очередном кошмаре ему привиделся лев, готовый растерзать его своими страшными когтями, и он, не в силах сдержать охватившеего его ужаса, огласил трюм отчаянными криками, совершенно забыв об осторожности.

То был, однако, вовсе не сон, только Артур Пим ощутил у себя на груди не львиные лапы, а лапы его белого ньюфаундленда Тигра, молодого пса, тоже тайком проведенного на борт Августом Барнардом, – обстоятельство, вызывающее, надо сказать, большие сомнения. Верный пес, наконец-то нашедший хозяина, в величайшей радости лизал ему руки и лицо.

Итак, у пленника появился друг. К несчастью, пока Артур валялся в беспамятстве, друг вылакал из кувшина всю воду, и Артур не смог утолить жажду. Лампа погасла, ибо беспамятство длилось не один день, а у пленника не было больше ни свечей, ни спичек. Оставалось одно – призвать на помощь Августа Барнарда. Выбравшись из ящика, Артур стал все так же ощупью пробираться вдоль веревки к люку, едва не валясь с ног от удушья и истощения. Неожиданно один из многочисленных ящиков, сорвавшись с места от качки, преградил ему путь. Артуру стоило нечеловеческих трудов преодолеть все препятствия, однако усилия оказались тщетными, ибо, добравшись до люка, расположенного под каютой Августа Барнарда, он все равно не сумел его приподнять. Ухитрившись просунуть в щель свой нож, он понял, что люк придавлен чем-то железным, притом очень тяжелым, словно специально для того, чтобы обречь его на гибель. Ему не оставалось ничего другого, кроме как отказаться от намерения выбраться из трюма, вернуться к своему ящику и свалиться в него бездыханным, к вящей радости Тигра, который принялся утешать его на свой лад.

Собака и ее хозяин умирали от жажды. Протянув руку, он нащупал Тигра, опрокинувшегося на спину и болтающего в воздухе лапами. Поглаживая его шерсть, Артур наткнулся на бечевку, которой оказалось обмотано туловище пса. Под его левой лапой бечевка удерживала клочок бумаги.

Артур Пим умирал от слабости, последние проблески его рассудка уже готовы были померкнуть… Однако после многочисленныз безуспешных попыток высечь огонек он сообразил натереть бумагу фосфором, и только тогда – тут не опишешь всех мельчайших деталей его мучений, которые живописует Эдгар По, – его глазам предстали страшные слова, завершавшие жуткое послание, тускло засветившееся на какую-то долю секунды: «…кровью… Хочешь жить, не выходи из убежища».

Представьте себе положение, в котором оказался Артур Пим, запертый в трюме, стиснутый стенками своего ящика, без света, без воды, с одними горячительными напитками, не способными утолить жажду!.. А тут еще призыв продолжать таиться, которому предшествовало слово «кровь» – величайшее из всех слов, вознесшееся над ними на багровом троне, пропитанное тайной, страданием, ужасом!.. Неужели на борту «Дельфина» разгорелось сражение? Может быть, на бриг напали пираты? Или взбунтовался экипаж? И как долго это длится?

Можно было бы предположить, что, пощекотав читателю нервы такой беспредельно кошмарной ситуацией, поэт исчерпал возможности своего воображения. Но куда там! Его кипучий гений и не думал довольствоваться достигнутым!

Артур Пим, простертый на матрасе и погрузившийся в беспокойное забытье, слышит странное хрипение. Это Тигр: он тяжело дышит, его глаза сверкают в темноте, зубы лязгают… Да он взбесился!

Вне себя от ужаса, Артур Пим собирает все оставшиеся силы и уворачивается от клыков бросившегося на него зверя. Замотавшись в одеяло, раздираемое обезумевшим псом, он умудряется выскользнуть из ящика и запереть там Тигра, которому остается в ярости кидаться на стенки…

Артуру Пиму удается протиснуться между ящиков, загромоздивших трюм. Внезапно у него начинает кружиться голова, он цепляется ногой за сундук и падает, теряя свой нож. И вот в тот самый момент, когда ему осталось только испустить дух, он слышит, как кто-то произносит его имя… Чья-то рука подносит к его рту бутылку с водой. Он делает нескончаемый глоток, благодаря которому по его внутренностям растекается этот ни с чем не сравнимый напиток, ощущает высшее блаженство – и возвращается к жизни.

Проходит несколько минут – и вот уже Август Барнард, забившись в угол трюма, рассказывает ему в неверном свете фонаря о событиях, происшедших на бриге после отплытия.

Пока что, повторяю, в описываемые события еще можно с грехом пополам поверить; далее же нас ожидает рассказ о событиях, выходящих своей полнейшей невероятностью за пределы разумного.

Экипаж «Дельфина» состоял из 36 человек, включая отца и сына Барнардов. После того, как 20 июня бриг распустил паруса, Август Барнард неоднократно пытался добраться до Артура Пима, однако все его попытки оказались тщетными. Прошло три или четыре дня – и на корабле вспыхнул мятеж. Предводителем был корабельный кок, такой же негр, как наш Эндикотт на «Халбрейне» – только последнему, спешу оговориться, бунт не привидится и в страшном сне.

В романе повествуется о множестве кровавых событий, стоивших жизни большинству моряков, сохранивших верность капитану Барнарду; в конце концов капитан и еще четверо были посажены вблизи Бермудов в китобойную шлюпку, и более читатель ничего не может о них разузнать. Август Барнард тоже пал бы жертвой бунтовщиков, если бы не заступничество лотового «Дельфина» Дирка Петерса, метиса из племени упшароков, сына торговца пушниной и индианки со Скалистых гор – того самого, которого капитан Лен Гай собирался отыскать в Иллинойсе…

«Дельфин» под командованием старшего помощника взял курс на юго-запад, чтобы заняться в южных морях пиратским промыслом. Что до Августа Барнарда, то он только и думал о том, как бы добраться до Артура Пима, однако его бросили в кубрик с закованными в кандалы руками и ногами, под напутственные слова корабельного кока, что выйдет он оттуда только тогда, когда «бриг перестанет называться бригом». Тем не менее спустя несколько дней Августу Барнарду удалось избавиться от кандалов, пропилить тонкую перегородку, отделявшую кубрик от трюма, и двинуться в сопровождении Тигра в направлении ящика, где томился его товарищ. Он не смог до него добраться, но пес, по счастью, учуял хозяина, благодаря чему Августу Барнарду пришла в голову счастливая идея привязать к шее Тигра записку со словами: «Пишу кровью… Хочешь жить, не выходи из убежища».

Как мы знаем, Артур Пим получил записку. Именно тогда он, умирая от голода и жажды, стал карабкаться по ящикам и выронил нож, звук падения которого привлек внимание его товарища и приблизил их встречу.

Поведав Артуру Пиму всю эту историю, Август Барнард разъяснил, что среди бунтовщиков нет единства: одни хотели бы вести «Дельфин» к Островам Зеленого Мыса, другие же, в том числе Дирк Петерс, – к островам Тихого океана.

Что до молодого пса Тигра, то его хозяин ошибся – он не взбесился. Просто он потерял терпение от иссушающей жажды и дошел бы, вероятно, до водобоязни, если бы Август Барнард не потащил его на бак.

Тем временем проявились немалые недостатки в креплении грузов, недопустимые на торговом корабле, ибо от прочности крепления зависит устойчивость судна. Ящики же, которыми был забит трюм «Дельфина», ездили с места на место при каждом наклоне, поэтому дальнейшее пребывание в трюме грозило Артуру Пиму неприятностями. К счастью, с помощью Августа Барнарда ему удалось добраться до нижней палубы, где он и схоронился неподалеку от кубрика.

Как мы знаем, метис Петерс демонстрировал дружеское расположение к сыну капитана Барнарда, поэтому Август стал задумываться, нельзя ли, опираясь на помощь лотового, вновь овладеть судном. Ждать пришлось недолго. Спустя тринадцать дней после отплытия с Нантакета, а именно 4 июля, промеж бунтовщиков вспыхнула ссора: одни из них хотели пуститься вдогонку за появившимся на горизонте небольшим бригом, другие предпочитали не отвлекаться по пустякам. Ссора привела к гибели матроса, принадлежавшего к сторонникам кока, к которым примыкал Дирк Петерс и которым противостояли сторонники старшего помощника. В результате на борту осталось всего 13 человек, считая Артура Пима.

Следующим испытанием стал страшный шторм, изрядно потрепавший «Дельфин», обшивка которого стала пропускать воду. Пришлось заняться откачиваением воды и устанавливать под носом судна дополнительный парус, ибо в противном случае трюм залило бы водой. Шторм прекратился 9 июля, и в тот же день Дирк Петерс проявил намерение избавиться от старшего помощника. Август Барнард заверил его в своей поддержке, однако о присутствии на борту Артура Пима упоминать не стал.

На следующий день один из матросов, державших сторону кока, по имени Роджерс, умер в страшных судорогах. Никто не сомневался, что старший помощник отравил его. Теперь на стороне кока осталось всего четверо – в том числе Дирк Петерс. За старшего помощника стояло пятеро, и такой перевес мог сыграть решающую роль.

Нельзя было терять ни часа. Как только метис сообщил Августу Барнарду, что настало время действовать, тот выложил ему правду об Артуре Пиме. Пока они договаривались о том, как завладеть судном, на бриг обрушился могучий вал, заваливший его на бок. «Дельфин» кое-как выпрямился, зачерпнув тонны воды, и лег в дрейф под зарифленными парусами фок-мачты.

Это был удобный момент, чтобы нанести удар, хотя бунтовщики заключили между собой перемирие. В кубрике оставалось всего трое – Дирк Петерс, Август Барнард и Артур Пим, а в общей каюте – девять человек. Хорошо вооружен был лишь один из трех – лотовой: у него было два пистолета и кортик. Действовать предстояло очень осторожно.

Артур Пим, о присутствии которого на борту никто из бунтовщиков, за исключением Петерса, не имел понятия, предложил уловку, которая сулила шансы на успех. Поскольку труп отравленного моряка все еще перекатывался по палубе, он сообразил, что, обрядившись в его одежду, внушит ужас суеверным матросам: у них опустятся руки, и они подчинятся Дирку Петерсу…

Когда спустилась ночь, метис двинулся к корме. Оказавшись там, он применил свою гигантскую силу и разом перебросил рулевого через борт. Август Барнард и Артур Пим присоединилсь к нему, вооруженные рукоятками от помпы. Оставив Дирка Петерса у штурвала, Артур Пим, напяливший на себя одежду погибшего, и его товарищ встали у двери каюты. Там собралась вся компания – старший помощник, корабельный кок и прочие: одни спали, другие пили, третьи болтали, но никто не забывал про пистолеты и ружья, стоявшие неподалеку.

В море бушевал шторм, и на палубе было невозможно удержаться на ногах. Старший помощник неожиданно приказал привести Августа Барнарда и Дирка Петерса. Приказ передали рулевому, но это был не кто иной, как лотовой собственной персоной. Он и Барнард-младший ворвались в каюту, где не замедлил оказаться и Артур Пим.

Его появление произвело эффект разорвавшейся гранаты. При виде воскресшего моряка старший помощник в ужасе вскочил, взмахнул в воздухе руками и рухнул замертво. Дирк Петерс воспользовался замешательством и ринулся вперед, сопровождаемый Августом Барнардом, Артуром Пимом и псом Тигром. Через несколько мгновений все было кончено: одни лежали задушенными, другие – с проломленными головами. Победители сохранили жизнь только матросу Ричарду Паркеру.

Теперь их оставалось всего четверо, чтобы управлять бригом в сильнейший шторм, при том, что вода в трюме поднялась на семь футов. Пришлось рубить грот-мачту; поутру та же участь постигла и фок-мачту. Последовал неимоверно трудный день и еще более мучительная ночь. Если бы Дирк Петерс и его подручные не привязали себя к остаткам брашпиля, их посносило бы в море громадными волнами, не перестававшими захлестывать «Дельфин».

Дальше в романе подробно описываются последствия шторма и события, происходившие между 14 июля и 7 августа: выуживание припасов из залитого водой трюма; появление загадочного брига, забитого трупами, который, наполнив воздух невыносимым смрадом, медленно уплывает прочь, как огромный склеп, подгоняемый издыхающим ветром; муки голода и жажды; невозможность добраться до погреба с провизией; жребий, в ходе которого судьбе было угодно, чтобы Ричард Паркер был принесен в жертву, дабы спаслись остальные; смерть несчастного, сраженного Дирком Петерсом, и жуткая участь трупа, подвергнутого растерзанию… Позднее из трюма удалось извлечь окорок, кувшин с маслинами, потом – маленькую черепашку… Из-за перемещения груза в трюме «Дельфин» кренился все сильнее… Под палящим солнцем тропических широт муки жажды превосходят доступные человеку пределы… 1 августа умирает Август Барнард. В ночь с 3 на 4 августа происходит неизбежное: бриг опрокидывается. Артур Пим и метис, забравшиеся на перевернутое днище, питаются ракообразными, покрывающими киль, и в ужасе наблюдают за кружащими поблизости акулами… В конце концов их берет на борт своей шхуны «Джейн» капитан Уильям Гай из Ливерпуля. Это происходит на двадцать пятом градусе северной широты.

Безусловно, все эти события вполне могли произойти на самом деле, и, хотя на долю героев выпали слишком уж нечеловеческие страдания, это вполне естественно, раз описание появилось на свет из-под пера чудесного американского поэта. Но посмотрим, правдоподобны ли хотя в малейшей степени события, разворачивающиеся далее.

Артур Пим и Дирк Петерс, нашедшие на английской шхуне избавление от гибели, быстро набирают силы благодаря хорошему уходу и уже через две недели полностью приходят в себя и не вспоминают более о недавних испытаниях – «настолько сила забывчивости пропорциональна степени противоположности наших переживаний». Выдержав череду штилей и штормов, «Джейн» проходит 13 октября мимо острова Принс-Эдуард, затем, продвигаясь в направлении, обратном маршруту нашей «Халбрейн», оставляет позади острова Крозе и подходит к островам Кергелен, которые я покинул одиннадцать дней тому назад.

Три недели ушло у экипажа «Джейн» на промысел тюленей. Во время этой остановки капитан «Джейн» и оставил на острове свою бутылку, в которой его однофамилец со шхуны «Халбрейн» нашел якобы письмо, написанное Уилльямом Гаем и сообщающее о его намерении предпринять штурм южных морей.

12 ноября шхуна покинула Кергелены и устремилась на запад, к Тристан-да-Кунья – точно так же, как это делали сейчас мы. Достигнув этого острова две недели спустя, она простояла у его причала семь дней, после чего вышла 5 декабря в море, дабы достичь островов Авроры с координатами 53°15′ южной широты и 47°58′ западной долготы – загадочных островов, которые не удалось отыскать даже этому судну, которому сперва сопутствовала удача.

12 декабря «Джейн» устремилась к Южному полюсу. 26 декабря на 73° южной широты были замечены первые айсберги, а чуть позже – паковый лед.

С 1 по 14 января 1828 года шхуну ожидали сложные маневры и пересечение Полярного круга в забитом льдами море; затем паковый лед остался позади, и шхуна вышла в открытое море – знаменитое открытое море, обнаруженное на 81°21′ южной широты и 42° западной долготы, где температура воздуха составляет 47° по Фаренгейту (плюс 8,33° Цельсия), а воды – 34° (1,11^оС).

Как видите, здесь Эдгар По дал волю фантазии. Никогда ни один мореплаватель не забирался в столь высокие широты – даже капитан британского флота Джеймс Уэдделл, который в 1822 году не прошел южнее 74 параллели.

Но если так трудно поверить уже в эти подвиги «Джейн», то что говорить о событиях, которые последовали дальше! Об этих невероятных событиях Артур Пим – иными словами, Эдгар По – повествует с бессознательной смелостью, словно ни на минуту не сомневается, что добрался до Южного полюса!

Прежде всего, в этом фантастическом море не плавает ни единый айсберг. Зато над водой носятся несчетные стаи птиц – в том числе пеликанов, одного из которых удалось подстрелить из ружья!.. Путешественники замечают на льдине (выходит, там все же есть льдины!) медведя наподобие полярного, только совсем уж гигантских размеров… Наконец, справа по борту появляется земля – островок с окружностью в один лье, который нарекают именем Беннета, совместно с капитаном владеющего шхуной «Джейн». Островок расположен на 82°50′ южной широты и 42°20′ западной долготы, отмечает в своем дневнике Артур Пим. Призываю географов не наносить на карты антарктических морей столь фантастических координат!

Естественно, что по мере продвижения шхуны все дальше к югу колебания стрелки компаса уменьшались, зато температура воздуха и воды неуклонно поднималась, небо же оставалось неизменно безоблачным, а с севера тянуло умеренным ветерком.

К несчастью, среди членов экипажа появились симптомы цинги, и, если бы не настойчивые уговоры Артура Пима, капитан Уилльям Гай лег бы на обратный курс.

Само собой разумеется, что в январе месяце в этих широтах властвует полярный день, и «Джейн» не напрасно продолжила рискованное плавание, ибо 18 января в точке с координатами 83°20′ южной широты и 43°5′ западной долготы показалась земля. Это был остров, являющийся частью какого-то архипелага, протянувшегося к западу.

Шхуна приблизилась к острову и бросила якорь на глубине шести саженей. Артур Пим и Дирк Питерс поспешили усесться в шлюпку и устремиться к берегу, однако остановились при виде сразу четырех каноэ, забитых вооруженными людьми – «новыми людьми», как названы они в повествовании.

Действительно, это было что-то новенькое – черные как смоль туземцы, облаченные в звериные шкуры и инстинктивно страшащиеся «белого цвета». Представляю, какой ужас должна была внушать им зима! Должно быть, снег, если он только выпадал там, был черным, как и льды – но образовывались ли они там? Одним словом, вымысел, да и только!

Короче говоря, островитяне не проявляли враждебных намерений, а только кричали свое «анаму-му» и «лама-лама». Их каноэ подошли к шхуне, и вождь Ту-Уит поднялся на борт в сопровождении человек двадцати соплеменников. Здесь их ждало невиданное удивление, ибо они принимали корабль за живое существо и ласково гладили его снасти, мачты и релинги. Они провели шхуну среди рифов к гавани, дно которой было устлано черным песком. Капитан Уилльям Гай бросил якорь в миле от берега и, предусмотрительно оставив на борту шхуны нескольких заложников, высадился на прибрежные скалы.

Остров этот, звавшийся «Тсалал», был, если верить Артуру Пиму, полон чудес. Растущие там деревья не походили ни на один из видов, известных в каком-либо уголке планеты. Скалы являли собой напластование пород, которые привели бы в удивление современного геолога. По камням текла лишенная прозрачности жидкость, изборожденная четко просматриваемыми прожилками, которые не торопились слиться воедино даже при прикосновении к ним лезвия ножа!..

На расстоянии трех миль от места высадки располагалось основное поселение острова, носившее наименование Клок-Клок. Оно состояло из жалких хижин, крытых звериными шкурами; возившиеся вокруг хижин домашние животные напоминали обыкновенных свиней и черношерстных овец; кроме того, путешественники насчитали двадцать видов птицы, в том числе уток и прирученных альбатросов, а также удивились несчетному количеству галапагосских черепах.

К моменту прибытия капитана Уилльяма Гая и его спутников в Клок-Клок его население, по мнению Артура Пима, исчислялось десятком тысяч душ – мужчин, женщин и детей, которых не стоило опасаться, но от которых разумнее было держаться в сторонке, настолько крикливым и вызывающим было их поведение. Наконец, после довольно длительного посещения жилища Ту-Уита путешественники вернулись на берег, где смогли набрать немало трепангов – моллюсков, столь любимых китайцами, – которые водились здесь в огромных количествах, затмевавших все, виденное где-либо еще в южных морях.

Это обстоятельство послужило темой переговоров с Ту-Уитом. Капитан Уилльям Гай попросил у него разрешения построить сараи, где несколько человек с «Джейн» занялись бы приготовлением трепангов, покуда шхуна продолжит продвижение к полюсу. Ту-Уит охотно принял предложение и даже пошел на сделку, согласно условиям которой туземцы должны были оказать помощь в сборе ценного моллюска.

Не прошло и месяца, как все было готово. Троим членам экипажа было велено остаться на Тсалале. Подозревать местных жителей в коварных замыслах не было ни малейших оснований. Прежде чем отправляться в путь, капитан Уилльям Гай решил посетить напоследок Клок-Клок и оставил на всякий случай на борту шесть человек при заряженных пушках, заготовленных абордажных сетках и поднятом якоре, наказав им отразить любое нападение туземцев.

Ту-Уит и сотня его воинов замыкали шествие. Люди со шхуны стали подниматься по узкому ущелью, окруженному холмами из необыкновенных жирных камней, отдаленно напоминающих стеалиты, каких Артур Пим не видывал ни разу в жизни. Пришлось идти чрезвычайно извилистым маршрутом, огибая глыбы в шестьдесят-восемьдесят футов в высоту и сорок футов в ширину. Капитан Уилльям Гай и его люди без малейшей опаски шагали вперед, почти касаясь друг друга, хотя это место самой природой было приготовлено для засады. Артур Пим, Дирк Петерс и матрос по имени Аллен держались чуть позади остальных.

Оказавшись перед расcелиной, ведущей в глубь холма, Артур Пим решил забраться туда, чтобы сорвать пригоршню орешков, гроздьями свисавших с чахлой лещины. Исполнив свое намерение, он собрался было возвращаться, но тут заметил, что метис и Аллен последовали его примеру и тоже рвут орехи. Все трое уже были готовы поспешить назад на тропу, как вдруг ощутили мощный толчок, от которого мигом попадали с ног. В следующее мгновение мылообразная масса, из которой состояли окружающие холмы, рухнула в ущелье, и все трое решили, что останутся здесь похороненными заживо.

Заживо – все трое? Нет! Аллена завалило так сильно, что он перестал дышать.

Передвигаясь на коленях и прокладывая себе путь ножами, Артур Пим и Дирк Петерс добрались до податливых глиняных сланцев, а затем – до площадки на краю заросшего деревцами оврага, над которой уже виднелось голубое небо. Оттуда они сумели оглядеть окрестности.

В овраге произошел обвал – да, искусственный обвал, произведенный туземцами. Капитан Уилльям Гай и двадцать восемь его спутников были погребены под миллионами тонн земли и камней…

Окрестности кишели островитянами, прибывшими, несомненно, со всех островов архипелага, влекомые желанием разграбить «Джейн». К шхуне со всех сторон направлялись семьдесят каноэ с гребцами. Шестеро моряков, оставшихся на судне, сперва встретили их бесполезным залпом, однако во второй раз прицелились лучше, и выпущенные ими ядра и гранаты поубивали несчетное число нападающих. Несмотря на это, «Джейн» была захвачена и предана огню, а ее защитники – смерти. Вскоре после этого, как только огонь добрался до пороха, прогремел оглушительный взрыв, уничтоживший добрую тысячу туземцев и не меньшее число покалечивший, после которого оставшиеся в живых пустились наутек, крича на бегу: «Текели-ли, текели-ли!»

Всю следующую неделю Артур Пим и Дирк Петерс, питаясь орехами, мясом болотной выпи и листьями ложечника, скрывались от туземцев, не подозревавших об их присутствии на острове. Укрытием им служила черная бездна, не имевшая выхода, образовавшаяся в стеалите и мергеле с металлическими вкраплениями. Кружа по ней, они спускались в бесчисленные ямы. Эдгар По приводит геометрический план этой ловушки, смахивающий на слово, образованное от арабского корня, значащего «быть белым», а также египетское слово , обозначающего «юг».

Итак, американский писатель доходит в этой части книги до самой отъявленной нелепицы. К тому же я читал и перечитывал не только этот роман об Артуре Гордоне Пиме, но и другие произведения Эдара По и знал, как относиться к такого рода гениальности, имеющей отношение скорее к сфере чувств, нежели к силе разума. Разве не прав был один из критиков, написавший о нем: «Его воображение владычествует над его умственными способностями… оно само имеет почти божественную силу и проникает в самые глубины взаимосвязей, для него нет секретов, ему с легкостью даются любые аналогии…»

Одно очевидно: никто и никогда не усматривал в этой книге ничего, кроме игры богатого воображения! Что же тогда могло заставить капитана Лена Гая уверовать в истинность событий, не имеющих ничего общего с реальностью, если не безумие?..

Но я продолжаю.

Артур Пим и Дирк Петерс не могли более оставаться в царстве бездонных пропастей; в конце концов им удалось съехать вниз по склону холма. В ту же секунду на них набросились пятеро туземцев. Благодаря пистолетам и невероятной физической силе метиса четверо нападавших были убиты. Пятого беглецы уволокли с собой в стоявший у берега челн, загруженный тремя здоровенными черепахами. Человек двадцать островитян, бросившихся за ними следом, так и не смогли им помешать: их нападение было отбито, и весельный челн устремился к югу.

Итак, Артур Пим забрался выше восемьдесят третьей широты! Шли первые дни марта, то есть приближалась антарктическая зима. На западе виднелось пять-шесть островов, но путешественники проявили осторожность и не стали к ним причаливать. Артур Пим склонялся к мнению, что по мере приближения к полюсу температура будет повышаться. В челне была поставлена мачта, на сооружение которой пошли два весла, и на ней захлопал парус, сделанный из рубашек Дирка Петерса и его товарища, – белых рубашек, что усилило ужас пленного туземца, откликавшегося на имя Ну-Ну. Восемь дней продолжалось это странное плавание, которому способствовал несильный северный ветерок, полярный день и полное отсутствие льда, которого путешественники ни разу не видели южнее острова Беннета, что объяснялось высокой температурой воды.

Вскоре Артур Пим и Дирк Петерс снова достигли удивительных мест. На горизонте поднялась преграда из серых летучих паров, иссеченных длинными штрихами света, напоминающими полярное сияние. На помощь легкому бризу пришло сильное течение. Челн скользил в теплой жидкости, напоминающей по виду молоко и словно бурлящей в глубине. Скоро на море выпал странный беловатый пепел, отчего Ну-Ну прямо-таки зашелся в страхе, широко разевая рот и показывая черные зубы…

9 марта удивительные осадки выпали снова, вода сделалась теплее прежнего, став слишком горячей, чтобы ее можно было зачерпнуть в ладони… Чудовищная туманная пелена, висевшая в южном секторе горизонта, напоминала теперь безбрежный водопад, беззвучно низвергавшийся с безумной высоты, с самых небес…

Прошло еще двенадцать дней, и спустились сумерки, пронзаемые время от времени вспышками света, идущими из молочных глубин антарктического океана, растворявшего беспрерывно валившийся с небес пепел. Челн приближался к водопаду со все возрастающей скоростью, объяснение чему мы напрасно стали бы искать в повествовании Артура Пима. Изредка пелена исчезала, и за кормой вырастали хаотически мечущиеся фигуры, колеблемые мощными потоками воздуха…

Кошмарный мрак пронзали стаи гигантских птиц с мертвенно-бледным оперением, издававших холодящее «текели-ли», чего дикарь, ужас которого превзошел все границы, уже не смог вынести и испустил дух.

Внезапно челн с бешеной скоростью устремился к циклопическому водопаду, в центре которого разверзлась адская бездна, готовая поглотить все живое… И тут перед глазами путешественников выросла неясная фигура человека, превосходящая размерами любого обитателя земли. Кожа человека напоминала белизной свежевыпавший снег!..

Таков этот непостижимый роман, порожденный сверхчеловеческим гением величайшего поэта Нового Света. Этим он и заканчивается, или, вернее сказать, обрывается. По-моему, даже сам не будучи в силах представить себе развязку столь невероятных приключений, Эдгар По прервал свое повествование «внезапной и трагической кончиной» своего героя, оставив читателям надежду, что две или три недостающие главы, будь они когда-либо обнаружены, немедленно станут достоянием публики.

VI Завеса приоткрывается

«Халбрейн» продолжала плыть вперед, подгоняемая ветром и течением, сулящими преодоление расстояния в примерно две тысячи триста миль, разделяющего острова Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья, всего за две недели, причем без единой перемены галса, как и предрекал боцман. Неизменный юго-восточный ветер лишь изредка усиливался, вынуждая команду приспускать паруса.

Капитан Лен Гай полностью доверял Джэму Уэсту проведение всех маневров парусами, и отважный командир отдавал команду брать рифы лишь в тот момент, когда мачты совсем уже грозили обрушиться на палубу. Однако я ничего не боялся, ибо с таким моряком не страшна никакая случайность. Он был истинным знатоком своего дела.

– Наш лейтенант ни с кем не сравнится, – заявил мне как-то раз Харлигерли. – Он вполне мог бы командовать флагманским крейсером.

– Действительно, – согласился я, – Джэм Уэст кажется мне прирожденным моряком.

– А наша шхуна! Какова эта «Халбрейн»! Поздравьте себя, мистер Джорлинг, да и меня в придачу – ведь это я убедил капитана Лена Гая сменить гнев на милость!

– Если это вы добились столь блестящего результата, боцман, то я, конечно, благодарен вам.

– Да, есть за что! Он чертовски упрямился, наш капитан, а ведь мой приятель Аткинс так старался! А вот мне удалось заставить его внять голосу разума.

– Я ни за что не забуду этого, боцман, ни за что: ведь благодаря вашему вмешательству я, вместо того, чтобы томиться от скуки на Кергеленах, уже совсем скоро увижу остров Тристан-да-Кунья!

– Всего через несколько дней, мистер Джорлинг. Как я слышал, в Англии и в Америке строят сейчас суда, во чреве у которых работает машина, а за бортами крутятся колеса – что лапы у утки! Что ж, неплохо… Но посмотрим, какой от них будет толк. Я-то того мнения, что никогда подобный фрегат не сможет тягаться с добрым фрегатом с хорошей осадкой, подгоняемым свежим ветерком! Умелому моряку вполне хватает доброго ветра, мистер Джорлинг, даже если он и дует на три четверти вхолостую, так что колеса ему совсем ни к чему.

Я не собирался оспаривать соображения боцмана по поводу использования силы пара в мореплавании. Паровые суда тогда только появились на свет, и на смену лопастям колеса еще не пришел винт. Что же до будущего, то кому дано его предсказать?..

В эту самую минуту мне пришло в голову, что и «Джейн» – та самая «Джейн», о которой капитан Лен Гай рассказывал мне так, словно она существовала на самом деле, словно он видел ее собственными глазами, – точно так же прошла от острова Принс-Эдвард до Тристан-да-Кунья за две недели. Да, Эдгар По умел заставить служить себе морские ветры!

Впрочем, на протяжении последующих пятнадцати дней капитан Лен Гай большге не заикался об Артуре Пиме. Можно было подумать, что он никогда не произносил даже словечка о приключениях этого персонажа в южных морях. Если бы он попытался убедить меня в подлинности всей этой истории, то это говорило бы о его невысоких умственных способностях. Не боясь повториться, я спрашиваю еще раз: как человек в здравом уме может согласиться обсуждать такие вещи всерьез? Лишь тот, кто утратил рассудок или по меньшей мере находится во власти навязчивой идеи, как это случилось с Леном Гаем, способен разглядеть в повествовавании Эдгара По что-либо иное, кроме игры воображения.

Представить себе только!.. Согласно этому повествованию, английская шхуна достигла восемьдесят четвертого градуса южной широты – уже одного этого было бы достаточно, чтобы претендовать на выдающееся географическое открытие! Разве Артур Пим, вернувшийся из Антарктиды, не заткнул бы за пояс Кука, Уэдделла, Биско? Разве не были бы они с Дирком Петерсом – пассажиры «Джейн», забравшиеся еще выше указанной параллели, – окружены всеобщим почетом? А что сказать об открытом ими море, свободном ото льда?.. О невероятной скорости течений, несших их к полюсу? О теплой воде, подогреваемой снизу, которой можно было обжечься? О завесе паров, встающей на горизонте? О разверзшемся газовом водопаде, позади которого маячат фигуры нечеловеческих размеров?..

Да и вообще, даже не упоминая всех этих несообразностей, остается лишь гадать, как Артуру Пиму и метису удалось вернуться из столь отдаленных мест, как они умудрились пересечь на обратном пути Полярный круг на лодке, служившей им со времени бегства с острова Тсалал, как их подобрали, как доставили домой – вот что мне было бы любопытно узнать! Спуститься на целых двадцать градусов в утлом весельном суденышке, преодолеть паковые льды, достигнуть земли – и не обмолвиться обо всем этом в дневнике?.. Мне возразят, что Артур Пим скончался, не успев передать издателю последних глав своего повествования. Пусть так! Но разве поверит кто-нибудь, что он не поделился об этом даже словечком с редактором «Южного литературного вестника»? И почему Дирк Петерс, проживший в Иллинойсе еще много лет после этого, хранил молчание о последнем этапе своих приключений?.. Может быть, потому, что он счел за благо помалкивать?..

Судя по словам капитана Лена Гая, он и вправду добрался до Вандалии, где, если верить роману, обитал тот самый Дирк Петерс, только их встрече не суждено было состояться… А как же иначе! Мне остается повторить, что и этот персонаж, подобно Артуру Пиму, существовал исключительно в бурном воображении американского поэта. Приходится только восхищаться силой его гения, сумевшего убедить кое-кого в реальности отъявленного вымысла!

И все-таки я понимал, что было бы весьма неуместно вновь заводить этот разговор с капитаном Леном Гаем, одержимым своей навязчивой идеей, и повторять доводы, заведомо неспособные его убедить. Он помрачнел и замкнулся пуще прежнего и появлялся теперь на палубе шхуны строго по необходимости. Его взгляд устремлялся всякий раз к югу, словно ему хотелось заглянуть за горизонт…

Быть может, он надеялся, что его взгляду предстанет та самая завеса из пара, испрещенная глубокими складками, густые черные сумерки, вспышки света, льющегося из молочных глубин моря и белый исполин, указывающий ему путь в пучину водопада?..

Воистину, наш капитан страдал престранной манией! К счастью, во всем остальном он сохранил ясность ума, его умение морехода оставалось на прежней высоте, и все страхи, которые закрались было в мое сердце, оказались напрасными.

Должен сказать, что меня куда больше интересовали причины, по которым капитан Лен Гай проявлял столь болезненный интерес к людям, якобы потерпевшим кораблекрушение на «Джейн». Даже если принять на веру рассказ Артура Пима и согласиться, что английская шхуна забралась туда, куда не заходил никто до нее, причина его печали все равно оставалась загадкой. Пусть горстка матросов с «Джейн», ее капитан или офицеры выжили после взрыва и обвала, устроенного туземцами с Тсалала, – разве можно было рассчитывать, что они живы по сию пору? Судя по датам, приводимым Артуром Пимом, с тех пор минуло 11 лет, так что несчастные, даже если им удалось отбиться от островитян, никак не могли бы выжить в столь тяжелых условиях и должны были погибнуть все до одного.

Выходит, я тоже проявлял готовность всерьез обсуждать столь невероятные гипотезы, не опирающиеся на сколь-нибудь серьезную основу? Еще немного – и я поверил бы вслед за капитаном в существование Артура Пима, Дирка Петерса, всех их спутников и «Джейн», исчезнувшей за паковыми льдами, окаймляющими южные моря… Неужели безумие капитана Лена Гая оказалось заразительным? И то сказать, разве не удивлялся я только что сходством между маршрутом «Джейн», стремившейся к западу, и «Халбрейн», приближающейся к Тристан-да-Кунья?..

Тем временем наступило 3 сентября. При условии дальнейшего беспрепятственного плавания – а препятствием нам мог стать только шторм – мы должны были уже через три дня увидеть порт. Главный остров архипелага расположен таким образом, что в хорошую погоду его можно разглядеть с большого расстояния.

В тот день между 10 и 11 часами утра я прогуливался от бака до кормы и обратно по наветренной стороне палубы. Мы легко скользили по невысоким, ласково плещущимся волнам. «Халбрейн» напоминала мне в такие моменты огромную птицу, одного из тех гигантских альбатросов, о которых рассказывал Артур Пим, который, раскинув свои необъятные крылья, уносит приютившихся среди оперения пассажиров все дальше и дальше… О, да, для человека, наделенного воображением, мы уже не плыли, а летели, ибо хлопки парусов с легкостью можно принять за взмахи белоснежных крыльев!

Джэм Уэст, стоявший у брашпиля под сенью штормового фока, прижимал к глазу подзорную трубу и рассматривал какой-то предмет, показавшийся по левому борту в двух-трех милях от нас, на который уже указывали пальцем матросы. Это была странная масса неправильной формы, выступавшая из воды на десять-двенадцать ярдов. В ее центре помещалась какая-то выпуклость, ярко сверкавшая на солнце. Предмет вздымался и пропадал, подбрасываемый волнами, увлекавшими его в северо-западном направлении. Перейдя на бак, я тоже впился глазами в этот предмет. Моего слуха достигали разговоры матросов, с неизменным любопытством встречающих любые сюрпризы моря.

– Это не кит! – провозгласил Мартин Холт, старшина-парусник. – Кит бы уже раза два-три выпустил фонтан!

– Совсем не кит, – подтвердил Харди, старшина-конопатчик. – Наверное, это остов брошенного корабля…

– Пусть плывет себе к дьяволу! – вскричал Роджерс. – Представляете, что было бы, если бы мы столкнулись с ним ночью? Верная пробоина! Так и потонули бы, не успев даже вскрикнуть!

– Верно, – присовокупил Дреп, – эти обломки опаснее рифов: ведь они сегодня здесь, а завтра – там… Как от них убережешься…

Рядом вырос Харлигерли.

– Ваше мнение, боцман? – обратился я к нему, когда он облокотился на релинг рядышком со мной.

Харлигерли внимательно изучил предмет. Шхуна, подгоняемая свежим ветерком, подплывала к нему все ближе, так что теперь гадать уже не приходилось.

– По-моему, мистер Джорлинг, – отвечал боцман, – то, что мы видим, – это не кит и не обломки корабля, а просто-напросто льдина…

– Льдина?.. – не поверил я.

– Харлигерли не ошибся, – подтвердил Джэм Уэст. – Это и впрямь льдина, кусок айсберга, отогнанный в сторону ветрами…

– И достигший сорок пятой широты? – усомнился я.

– Как видите, – отвечал старший помощник. – Льдины иногда доплывают до мыса Доброй Надежды, если верить французскому мореплавателю капитану Блосвиллю, повстречавшемуся со льдиной в тех широтах в 1828 году.

– Тогда она совсем скоро растает? – предположил я, удивляясь про себя, что лейтенант Уэст удостоил меня таким пространным ответом.

– Снизу она, должно быть, уже совсем подтаяла, – откликнулся старший помощник. – То, что предстало нашему взору, – видимо, остатки ледяной горы весом в миллионы тонн.

Из рубки вышел капитан Лен Гай. Заметив группу матросов, сбившихся вокруг Джэма Уэста, он направился к баку. Обменявшись с ним парочкий негромких слов, помощник передал ему подзорную трубу. Лен Гай навел ее на предмет, расстояние до которого составляло теперь около мили, и объявил, понаблюдав за ним с минуту:

– Льдина, и на наше счастье быстро тающая. «Халбрейн» не поздоровилось бы, столкнись она с ней ночью…

Я поразился, с какой жадностью капитан Лен Гай впился в подзорную трубу. Казалось, он не может оторваться от ее окуляра, заменившего ему на время зрачок. Он стоял, не шелохнувшись, словно врос в палубу, не ощущая качки, с растопыренными локтями, и, демонстрируя завидную выучку, твердо удерживал льдину в поле зрения. На его опаленном солнцем лице бледность боролась с пятнами лихорадочного румянца, с губ слетали невнятные слова.

Прошло несколько минут. «Халбрейн» поравнялась с льдиной. Еще мгновение – и она останется за кормой…

– Повернуть на один румб, – распорядился капитан Лен Гай, не опуская подзорной трубы.

Я догадывался, что творится в голове этого человека, одержимого навязчивой идеей. Кусок льда, оторвавшийся от ледового припая южных морей, приплыл именно оттуда, куда то и дело уносились его мысли. Ему хотелось разглядеть его поближе, возможно, пристать к нему и, кто знает, найти на нем какие-нибудь обломки…

Тем временем боцман, подчиняясь команде, переданной Джэмом Уэстом, велел слегка расслабить шкоты, и шхуна, развернувшись на один румб, устремилась к льдине. Когда мы были всего в двух кабельтовов от нее, я смог рассмотреть ее получше.

Как было заметно и раньше, выпуклость, образовавшаяся в центральной части льдины, истекала водой, сотнями струек сочившейся вниз. В сентябре месяце, тем более при столь раннем приходе лета, солнце не оставляло ей шансов просуществовать сколь-нибудь долго. К исходу дня от этой льдины, достигшей сорок пятой широты, не останется ровно ничего.

Капитан Лен Гай все так же не сводил со льдины взгляд, не нуждась теперь в подзорной трубе. По мере того, как мы приближались к льдине, а она таяла все быстрее, мы начинали различать что-то черное, вмерзшее в лед… Каким же было наше удивление, что за ужас охватил нас, когда мы увидели руку, затем ногу, туловище, голову, да еще с остатками одежды! Был момент, когда мне почудилось, что тело шевелится, что руки тянутся к нам в жесте отчаяния…

Команда ахнула. Но нет, тело не шевелилось, просто оно тихонько скользило вниз по крутому склону льдины…

Я взглянул на капитана Лена Гая. Его лицо стало бледным, как у мертвеца, приплывшего из дальнего уголка южных морей.

Команда должна была, не мешкая, снять тело со льдины – кто знает, возможно, человек еще дышит!.. Вдруг в карманах его одежды отыщутся документы, позволяющие установить, кто это был! Затем, прочитав над трупом последнюю молитву, мы отдали бы останки океану, давно превратившемуся в кладбище моряков, испустивших дух в плавании…

Со шхуны была спущена шлюпка, в которую уселись боцман и матросы Грациан и Франсис, взявшиеся за весла. Развернув стаксель и штормовой фок и загородив бизань, Джэм Уэст почти остановил шхуну, закачавшуюся на длинных высоких волнах. Я не спускал глаз со шлюпки, приставшей к узкой косе льдины, разбиваемой волнами.

Харлигерли ступил на кусок льдины, способный выдержать его вес. Грациан покинул шлюпку за ним следом, Франсис же остался в шлюпке, держась за цепь с якорем. Ухватив тело за ногу и за руку, боцман и матрос уложили его в лодку. Несколько ударов весел – и шлюпка уже стукалась о борт шхуны.

Труп, обледеневший с ног до головы, положили под фок-мачтой. Капитан Лен Гай поспешил сюда и уставился на лицо погибшего, словно силясь узнать в нем давнего знакомого. Умерший определенно был моряком. На нем был грубый бушлат, шерстяные штаны, латаный свитер, толстая рубаха и ремень, дважды перепоясавший талию. Смерть, несомненно, наступила уже несколько месяцев тому назад – вскоре после того, как льдину с несчастным моряком стало уносить течением…

Ему было не больше сорока лет, хотя его волосы уже тронула седина. Он был чудовищно тощ – сущий скелет с проглядывающими из-под кожи костями. Должно быть, он испытывал страшные муки голода, пока брел по льдам от Полярного круга…

Капитан Лен Гай поворошил пальцами волосы трупа, законсервированные холодом, приподнял мертвую голову, всмотрелся в глаза со смерзшимися ресницами и неожиданно с рыданием в голосе выкрикнул:

– Паттерсон, Паттерсон!

– Паттерсон? – вскричал я. Мне показалось, что эта фамилия, при всей своей распространенности, напомнила мне о чем-то. Когда-то я ее определенно слышал – или видел в книге?..

Капитан Лен Гай поднялся и медленно обвел глазами горизонт, словно собираясь отдать команду немедленно поворачивать на юг… В этот момент боцман, повинуясь приказу Джэма Уэста, запустил руку в карман трупа и извлек оттуда нож, кусок канатной пряжки, пустую табакерку и медный блокнотик со стальным карандашом.

Капитан Лен Гай резко обернулся и в тот самый миг, когда Харлигерли готов был протянуть блокнот Джэму Уэсту, бросил:

– Дай мне!

Несколько листков блокнота были покрыты каракулями, почти полностью размытыми влагой. Однако на последней странице сохранились слова, еще поддающиеся расшифровке, так что читатель может себе представить, какие чувства обуревали меня, пока капитан Лен Гай зачитывал срывающимся голосом:

– «Джейн»… остров Тсалал… на восемьдесят третьей… Там… уже двенадцать лет… Капитан… пятеро оставшихся в живых матросов… Скорее к ним на помощь…

Под этими строками можно было разглядеть имя, вернее, подпись – «Паттерсон».

Паттерсон! Теперь я вспомнил, кто это: так звали старшего помощника с «Джейн», того самого судна, которое подобрало Артура Пима и Дирка Петерса среди обломков «Дельфина»! «Джейн», добравшаяся до широты, на которой лежит остров Тсалал! «Джейн», подвергнувшаяся нападению островитян и уничтоженная взрывом!..

Выходит, все это – чистая правда?! Значит, Эдгар По работал как историк, а не как романист! Ему в руки попал подлинный дневник Артура Гордона Пима! Они знали друг друга! Артур Пим существовал – во всяком случае, в то время! Так он был реальным, а не вымышленным лицом! Он умер – внезапно, при невыясненных обстоятельствах, не успев закончить рассказ о своем невероятном путешествии! До какой же параллели он добрался, сбежав со своим верным спутником с острова Тсалал? И как они вдвоем снова очутились в Америке?

Я испугался, что у меня вот-вот лопнет голова, что я сойду с ума – я, только что обвинявший в сумасшествии капитана Лена Гая! Нет, я чего-то не расслышал, чего-то не понял, это все наверняка причуды моего собственного воображения!

Но как отвергнуть свидетельство, найденное на теле старшего помощника с «Джейн» по фамилии Паттерсон, чьи убедительные слова подтверждались достоверными датами?.. И, главное, как можно было сомневаться и дальше, если даже Джэм Уэст, сохранивший больше спокойствия, чем все остальные, прочитал в блокноте такие обрывки фраз: «Уведены 3 июня на север острова Тсалал… Там… еще… капитан Уилльям Гай и пятеро матросов с «Джейн»… Моя льдина дрейфует среди паковых льдов… Скоро у меня кончится еда… 13 июня иссякли последние запасы… Сегодня… 16 июня… ничего не осталось…»

Выходит, тело Паттерсона проплавало на этой льдине, встреченной нами на пути от острова Кергелен на Тристан-да-Кунья, целых три месяца! О, если бы мы успели спасти старшего помощника со шхуны «Джейн» живым! Он сумел бы рассказать нам то, чего мы так и не узнали – а может быть, и никогда не узнаем, – сокровенную тайну этой ужасной экспедиции!

Что ж, я был вынужден признать очевидное. Капитан Лен Гай, знавший Паттерсона в лицо, только что нашел на льдине его замерзший труп… Это был истинный спутник капитана «Джейн», ибо во время стоянки именно он закопал на Кергелене бутылку, засунув в нее письмо, в подлинность которого я отказывался поверить! Да, люди с английской шхуны «Джейн» пробыли на краю света одиннадцать лет, утратив всякую надежду на спасение!..

Тогда в моем воспламененном мозгу и произошло сближение двух имен, благодаря чему стало возможным объяснить интерес, который наш капитан проявлял ко всему, что хотя бы отдаленно напоминало ему об истории Артура Пима.

Лен Гай обернулся ко мне и, глядя мне в глаза, сказал всего лишь:

– Теперь вы верите?

– Верю, верю! – пробормотал я. – Значит, капитан Уилльям Гай со шхуны «Джейн»…

– … и капитан Лен Гай со шхуны «Халбрейн» – братья! – провозгласил он громовым голосом, услышанным всем экипажем.

Наши взоры устремились к тому месту, где только что находилась льдина, но солнечные лучи и теплые воды здешних широт уже успели сделать свое дело: на поверхности моря от нее не осталось и следа.

VII Тристан-да-Кунья

Прошло четыре дня, и «Халбрейн» подошла к Тристан-да-Кунья – прелюбопытному острову, который можно смело назвать грелкой африканских морей.

Разумеется, мы только что пережили нечто невероятное – появление трупа Паттерсона в пятистах лье от Полярного круга! Между капитаном «Халбрейн» и его братом, капитаном «Джейн», появилась связующая нить – письмо, доставленное из ледяного плена членом экспедиции Артура Пима. О, да, это может показаться попросту неправдоподобным! Но разве останутся хоть какие-то сомнения, когда я поведаю о дальнейших событиях?..

Впрочем, кое-что я продолжал считать почти что невероятным – а именно реальность многих событий, изложенных в романе американского поэта. Мой разум восставал против такого предположения, я был готов закрыть глаза на очевиднейшие факты. Однако в конце концов мне пришлось примириться с ними, и мои последние сомнения растаяли вместе с телом Паттерсона, канувшим в океанские глубины.

Дело, однако, не ограничилось существованием кровных уз только между капитаном Леном Гаем и этой драматичнейшей, но подлинной историей. Вскоре выяснилось, что старшина-парусник шхуны Мартин Холт приходится родным братом одному из лучших матросов «Дельфина», встретившего смерть еще до того, как шхуна «Джейн» пришла на помощь Артуру Пиму и Дирку Петерсу…

Итак, между восемьдесят третьим и восемьдесят четвертым градусом южной широты, на острове Тсалал, выжили и провели в отрыве от цивилизации одиннадцать лет семеро английских моряков – нет, теперь их оставалось шестеро: капитан Уилльям Гай, пятеро матросов с «Джейн» и ныне почивший старший помощник капитана Паттерсон, каким-то чудом избежавшие гибели от руки туземцев из селения Клок-Клок…

Что же предпримет теперь капитан Лен Гай? У меня не оставалось на сей счет ни малейших сомнений: он сделает все, лишь бы спасти оставшихся в живых моряков со шхуны «Джейн»! Он направит «Халбрейн» вдоль меридиана, указанного Артуром Пимом! Он пробьется к острову Тсалал, упомянутому в дневнике Паттерсона. Его помощник Джэм Уэст поведет судно туда, куда прикажет его капитан. Экипаж, не колеблясь, выполнит любой приказ, и никакой страх перед опасностями, которыми может быть чревата такая экспедиция, – опасностями, преодолеть которые может оказаться превыше человеческих сил, – не сумеет их остановить… Пыл души капитана воспламенит их сердца, а твердая рука старшего помощника не даст им дрогнуть…

Вот почему капитан Лен Гай отказывался принимать на борт своего корабля пассажиров, вот почему он предупреждал меня, что его маршрут никогда не бывает проложен заранее: он ни на минуту не расставался с надеждой, что ему представится случай ринуться на штурм ледового океана!

У меня были все основания подозревать, что, будь «Халбрейн» уже сейчас готова к столь рискованному плаванию, капитан Лен Гай немедля отдал бы команду поворачивать на юг… Учитывая условия, на которых мне разрешили подняться на борт, я ни за что не смог бы уговорить его сперва высадить меня на Тристан-да-Кунья…

Однако шхуне было необходимо пополнить на этом острове запас воды, да и расстояние до него сокращалось с каждым часом. Там, возможно, удастся оснастить шхуну, чтобы она смогла сразиться с айсбергами, достичь свободного ото льда моря, ибо к югу от восемьдесят второй широты оно как будто было чистым, заплыть гораздо дальше, чем Кук, Уэдделл, Биско, Кемп, и попытаться сделать то, на что покушался Уилкс, лейтенант американского флота!

Я же, сойдя на Тристан-да-Кунья, останусь там до прихода другого корабля. Что касается «Халбрейн», то ей, даже подготовленной к испытаниям сурового плавания, придется дожидаться благоприятного месяца для пересечения Полярного круга. Ведь шла только первая неделя сентября, и должно были минуть еще по меньшей мере два месяца, чтобы лето Южного полушария заставило расступиться вечные льды.

Мореплаватели знали об этом уже в те годы: столь смелые замыслы могли увенчаться успехом только с середины ноября до начала марта. В это время года температура воздуха становится более сносной, штормы налетают реже, айсберги откалываются от ледяных полей, в вечных льдах появляются полыньи, воцаряется полярный день. Существовали непреложные правила, от которых не следовало отступать и «Халбрейн». В случае необходимости шхуна, пополнившая запасы воды и продовольствия на Тристан-да-Кунья, смогла бы зайти для ремонта в более подходящий для этих целей порт на Фолклендах или на побережье Южной Америки, нежели этот затерянный в просторах южной Атлантики островок.

При отсутствии туманов остров можно заметить с расстояния восьмидесяти-девяноста миль. Этим, а также всеми остальными сведениями о Тристан-да-Кунья меня снабдил боцман, побывавший здесь не один раз и выступавший поэтому в роли знатока.

Тристан-да-Кунья лежит к югу от района, где непрерывно дуют юго-западные ветры. Здешнему мягкому, влажному климату свойственна умеренная температура, не опускающаяся ниже 28° Фаренгейта (около 4 °C выше нуля) и не поднимающаяся выше 68° Фаренгейту (20 °C). Здесь властвуют западные и северо-западные ветры, зимой же, то есть в августе и сентябре, ветер дует с юга.

Первым жителем острова стал в 1811 году американец Ламберт и его спутники, занимавшиеся китобойным промыслом. После них на острове высадились английские солдаты, которым было приказано наблюдать за морями, окружающими остров Св. Елены, и которые удалились восвояси только в 1821 году, после смерти Наполеона.

Спустя тридцать-сорок лет на Тристан-да-Кунья будет насчитываться примерно сотня жителей с довольно симпатичной внешностью – потомков европейцев, американцев и голландцев с мыса Доброй Надежды, установивших республиканский режим правления с патриархом во главе – в его роли выступал отец семейства, насчитывавшего больше всего детей; острова со временем признали над собой суверенитет Великобритании; однако все это произойдет только через много лет после того, как в 1839 году в гавань главного острова вошла шхуна «Халбрейн».

Собственные наблюдения не замедлили привести меня к выводу, что остров Тристан-да-Кунья вовсе не представляет собой лакомого кусочка суши, пусть в XVI веке он и именовался «Землей жизни». Местная флора ограничена одними только папоротниками, плаунами и пряным злаком, покрывающим нижние склоны гор. Что касается островной фауны – коров, овец и свиней, – то она составляет единственное достояние острова и является предметом торговли – впрочем, довольно вялой – с островом Св. Елены. Правда, здесь нет ни одной рептилии, ни одного насекомого, а в лесах обитает всего один хищник, да и тот совсем нестрашный – просто одичавшая кошка.

Единственная порода деревьев, произрастающая на острове, – это жестер высотой 18–20 футов. Впрочем, течения прибивают к берегам достаточно бревен, чтобы жителям хватало древесины для отопления жилищ. Из овощей я обнаружил здесь только капусту, свеклу, лук, брюкву и тыкву, а из фруктов – груши, персики и довольно плохой виноград. Добавлю к этому, что любитель-птицелов вынужден был бы ограничиться здесь чайками, буревестниками, пингвинами и альбатросами – этим исчерпывалась птичья фауна Тристан-да-Кунья.

Утром 5 сентября вдали показался высокий вулкан, венчающий главный остров, заснеженная вершина которого возносится в небо на высоту 1200 саженей, а в кратере расположено небольшое озерцо. На следующий день глаз уже мог различить древние лавовые наслоения, покрывающие горные склоны. По поверхности океана стелились огромные фукусы – морские водоросли с добрый бочонок толщиной, тянущиеся в длину на 600 – 1200 футов.

Упомяну также, что на протяжении трех дней, последовавших за встречей со льдиной, капитан появлялся на палубе только для того, чтобы определить координаты судна. Завершив эту операцию, он немедленно исчезал в своей каюте, и у меня не появлялось более возможности его лицезреть, если не считать обеденного времени. Он был неизменно погружен в молчание, граничащее с немотой, и вывести его из этого состояния нелья было никакими силами. Джэм Уэст и тот не мог ничего от него добиться. Мне оставалось только запастись терпением. Я не сомневался, что настанет момент, когда Лен Гай снова заговорит со мной о своем брате Уилльяме и о намерении попытаться прийти на помощь ему и его товарищам. Однако час для такой экспедиции еще не пробил. Тем временем 6 сентября шхуна бросила якорь на глубину 18 морских саженей вблизи главного острова, у его северо-западного берега, в Ансидлунге, в глубине гавани Фалмут – именно тут, согласно рассказу Артура Пима, стояла в свое время шхуна «Джейн».

Я толкую о «главном» острове, поскольку архипелаг Тристан-да-Кунья насчитывает еще два острова помельче: лье в восьми к юго-западу расположен остров Недоступный, а еще в пяти лье от последнего – остров Соловьиный. Координаты архипелага – 37°8′ южной широты и 13°4′ западной долготы.

Острова имеют круглую форму. Тристан-да-Кунья напоминает в плане раскрытый зонтик с окружностью в пятнадцать миль, где роль спиц играют симметрично расположенные кратеры, устремляющиеся к центру, где расположен главный вулкан.

Этот лежащий посреди океана архипелаг был открыт португальцами, которые и присвоили ему теперешнее название. За ними в 1643 году последовали голландцы, а в 1767 году – французы. Первыми здесь поселились американцы, занявшиеся добычей китов и тюленей, которыми кишели прибрежные воды. Скоро им на смену явились англичане.

В дни, когда в этих водах стала на якорь «Джейн», маленькой колонией в двадцать шесть душ правил бывший капрал английской артиллерии по фамилии Гласс. Колония вела торговлю с мысом Доброй Надежды, располагая всего одной шхуной скромной грузоподъемности. К нашему появлению у Гласса насчитывалось уже пятьдесят подданных, на которых, как верно подметил Артур Пим, «не распространялась власть британского правительства».

Острова омывает море глубиной от 1200 до 1500 морских саженей; сюда доходит экваториальное течение, отклоняющееся далеко на запад. Здесь приобладают юго-западные ветры; бури в районе островов – редкость. Зимой дрейфующие льды нередко проплывают мимо островов и забираются еще градусов на десять к северу, однако никогда не достигают острова Св. Елены – как, впрочем, и крупные киты, не жалующие теплых морей.

Три острова, занимающие в плане вершины треугольника, отделены друг от друга проливами шириной миль в десять, преодолеть которые не составляет большого труда. Берега островов отличаются пологостью, а глубина моря вокруг Тристан-да-Кунья составляет сто морских саженей.

Экипаж «Халбрейн» немедленно по прибытии в гавань установил связь с отставным капралом, проявившим себя весьма благожелательным партнером. Джэм Уэст, занявшийся по поручению капитана Лена Гая пополнением запасов воды, свежего мяса и различных овощей, мог смело положиться на Гласса, который спешил помочь, рассчитывая на щедрое вознаграждение, не заставившее себя ждать.

Прибыв на остров, капитан шхуны быстро убедился в том, что «Халбрейн» не сможет подготовиться здесь толком к путешествию в антарктический океан. Что касается продовольствия, то Тристан-да-Кунья заслуживает всяческих похвал как приют для мореплавателей. Пристающие сюда на протяжении многих лет корабли обогатили местную фауну разнооборазными домашними животными – овцами, свиньями, коровами, – а также птицей, тогда как капитан американского судна «Индустрия», зашедшего сюда в конце прошлого века, не встретил на горных склонах никаких животных, кроме нескольких тощих коз. Позднее капитан американского брига «Бетси» Колкхун посадил здесь лук, картофель и прочие овощи, а плодородие островной почвы обеспечило надежные урожаи. Во всяком случае, это можно почерпнуть из рассказа Артура Пима, а у нас нет отныне оснований не доверять ему.

Читатель заметит, что я говорю теперь о герое романа Эдгара По как о человеке, существование которого не подлежит сомнению. Тем большим было мое удивление, что капитан Лен Гай больше не заговаривал со мной на эту тему. Само собой разумеется, что вполне достоверные сведения, найденные в блокноте Паттерсона, никак не могли быть подделкой, и я бы проявил неучтивость, не признав своих былых заблуждений. Тем более, что скоро подоспело новое свидетельство, способное рассеять последние сомнения, останься они в моей упрямой голове.

На следующий день после того, как шхуна бросила якорь, я высадился в Ансидлунге и ступил на чудесный пляж, устланный черноватым песком. Мне тут же пришло в голову, что подобный пляж оказался бы вполне уместным на острове Тсалал, где как раз встречался этот цвет траура, хотя у тамошних островитян белый цвет, также далеко не чуждый Тристан-да-Кунье, вызывал страшные конвульсии, падание ниц и полную неподвижность. Однако не находился ли Артур Пим во власти иллюзии, выдавая за правду столь невероятною реакцию туземцев? Впрочем, если «Халбрейн» суждено добраться до острова Тсалал, это развеет все сомнения…

Я встретился с отставным капралом Глассом – сильным, хорошо сохранившимся здоровяком, физиономия которого показалась мне хитроватой, а глаза, несмотря на его шестьдесят лет, – живыми и проницательными. Вдобавок к торговле с мысом Доброй Надежды и Фолклендами, он предлагал купцам с торговых судов шкуры тюленей и морских слонов, и его коммерция явно процветала.

Поскольку этот самозваный губернатор, признанный, впрочем, обитателями маленькой колонии законным правителем, определенно был не прочь поболтать, я без всякого труда тут же повел с ним разговор, представлявший интерес для нас обоих.

– Часто ли у вас на Тристан-да-Кунья останавливаются корабли? – спросил я.

– Ровно столько, сколько нужно нам, – ответил он, потирая за спиной руки, – видимо, это было его давней привычкой.

– Только в благоприятный сезон? – попытался уточнить я.

– Да, только в благоприятный сезон, если считать, что в наших широтах бывает и неблагоприятное время года.

– Поздравляю вас, мистер Гласс! Но остается сожалеть, что на Тристан-да-Кунья нет настоящего порта, а когда корабль вынужден бросать якорь в открытом море, то…

– В открытом море? Что значит «в открытом море»? – вскричал отставной капрал, выдавая своей уязвленностью немалое самолюбие.

– Я хочу сказать, мистер Гласс, что, будь у вас причал…

– Зачем же нам причал, раз природа подарила нам бухту, где можно легко укрыться от штормов и подойти к самому берегу? Нет, на Тристане нет порта, но Тристан свободно обходится без него!

Я не видел причин вступать с этим славным малым в спор. Он гордился своим островом, подобно князю Монако, испытывающему гордость за свое крохотное княжество…

Я не стал настаивать, и мы повели речь о другом. Собеседник предложил мне отправиться на экскурсию в густой лес, достигающий верхних отрогов центрального вулкана. Я поблагодарил его за любезное предложение и извинился за то, что не смогу им воспользоваться, ибо предпочел бы посвятить немногие часы, которые должна была продлиться наша стоянка, изучению минералогического состава местных скал. Ведь «Халбрейн» предстояло сняться с якоря, как только завершится пополнение запасов…

– Ваш капитан слишком торопится, – заявил губернатор Гласс.

– Вы находите?

– До такой степени, что его помощник даже отказывается покупать у меня шкуры и масло…

– Нам требуются только свежее продовольствие и пресная вода, мистер Гласс.

– Что ж, – ответил губернатор немного раздосадованно, – то, что не захватит «Халбрейн», достанется другим кораблям! Куда же направляется ваша шхуна?

– На Фолкленды, чтобы встать там на ремонт.

– А вы, сэр, надо полагать, всего лишь пассажир?

– Вы совершенно правы, мистер Гласс, и у меня было намерение пробыть на Тристан-да-Кунья несколько недель. Теперь мне пришлось пересмотреть свои планы…

– Сожалею, сэр, как я сожалею! – опечалился губернатор. – Мы были бы счастливы предложить вам наше гостеприимство на время, пока нас не навестит другой корабль.

– Я бы с радостью воспользовался вашим гостеприимством, – был мой ответ. – К несчастью, у меня нет такой возможности.

Должен сказать прямо: к тому времени я уже принял решение не покидать шхуну. Как только завершится ее стоянка, она возьмет курс на Фолкленды, где займется приготовлением к экспедиции в антарктические моря. Я доплыву на «Халбрейн» до Фолклендов, откуда смогу, не мешкая, переправиться на американский континент. Оставалось надеяться, что капитан Лен Гай не станет возражать против моего присутствия.

В этот момент я услышал от отставного капрала слова, свидетельствовашие о немалой досаде:

– Я не видел цвета его лица и волос. Я говорю о вашем капитане…

– Не думаю, чтобы в его намерения входило спускаться на сушу, мистер Гласс.

– Уж не болен ли он?

– Насколько я знаю, нет. Но для вас это не имеет большого значения: ведь его с успехом заменяет помощник…

– Который не слишком-то разговорчив! Из него удается вырвать от силы пару слов, да и то изредка. К счастью, пиастры из его кошелька вылетают проворнее, чем слова изо рта.

– Это немало, мистер Гласс!

– Простите, мистер?..

– Джорлинг, из Коннектикута.

– Вот и славно. Теперь я по крайней мере знаю, как вас называть. Узнать бы еще, как зовут капитана «Халбрейн»…

– Гай… Лен Гай.

– Он англичанин?

– Да, англичанин.

– Мог бы догадаться нанести визит соотечественнику!.. Погодите-ка, мне, кажется, уже приходилось вести дела с капитаном с этой же фамилией… Гай… Гай…

– Уилльям Гай? – подсказал я ему.

– Точно! Уилльям Гай!

– Командовавший «Джейн»?

– Вот именно, шхуной «Джейн».

– Английской шхуной, заходившей на Тристан-да-Кунья одиннадцать лет тому назад?

– Одинннадцать, мистер Джорлинг! К тому времени я уже пробыл здесь семь лет. В 1824 году мы встречались здесь с капитаном Джеффри с «Бервика», пришедшего из Лондона. Я припоминаю этого Уилльяма Гая… Я как будто вижу его перед собой: отважный человек, очень радушный. Я продал ему партию тюленьих шкур. Он выглядел настоящим джентльменом, немного гордецом, но добрым по характеру…

– А «Джейн»? – подсказал я.

– Вижу и ее. Она стояла там же, где бросила якорь «Халбрейн», в глубине гавани. Чудесное судно водоизмещением сто восемьдесят тонн, с этаким, знаете ли, заостренным носом… Портом ее приписки значился Ливерпуль.

– Да, верно, все так и было, – прошептал я.

– А что, «Джейн» продолжает бороздить моря, мистер Джорлинг?

– Увы, нет, мистер Гласс.

– Неужто погибла?..

– Да, в этом не может быть никаких сомнений. Большая часть команды разделила ее судьбу.

– Расскажите, как стряслось такое несчастье, мистер Джорлинг!

– Охотно, мистер Гласс. Выйдя из гавани Тристан да-Кунья, «Джейн» устремилась к островам Аврора и другим, которые Уильям Гай мечтал найти, руководствуясь описанием…

– Которое он как раз от меня и получил, мистер Джорлинг! – воскликнул отставной капрал. – Что же, могу ли я узнать, разыскала ли «Джейн» эти самые… другие острова?

– Нет, ни их, ни островов Аврора, хотя Уилльям Гай не покидал тех широт на протяжении нескольких недель, носясь с запада на восток и обратно и не позволяя наблюдателю спуститься с верхушки мачты!

– Надо полагать, ему просто не повезло. Если верить китобоям, слова которых не вызывают сомнений, эти острова существуют на самом деле, их даже собирались назвать моим именем…

– И вполне справедливо, – вежливо заметил я.

– Так что если их так и не откроют, то это будет весьма прискорбно, – добавил губернатор, не скрывая тщеславия.

– И вот тогда, – продолжил я свой рассказ, – капитан Уилльям Гай решил осуществить план, который вынашивал уже давно, тем более, что его побуждал поступить так один пассажир, находившийся на борту «Джейн»…

– Артур Гордон Пим! – вскричал Гласс. – У него был товарнищ – некто Дирк Петерс. Шхуна подобрала их обоих в открытом море.

– Вы знали их, мистер Гласс? – с живостью спросил я.

– Знал ли я их, мистер Джорлинг? О, этот Артур Пим был человеком воистину необыкновенным! Его так и влекло на новые приключения – отважный американец! Такой не отказался бы от полета на Луну! Он туда случайно не заглядывал?

– Нет, мистер Гласс, но, по всей вероятности, шхуне Уилльяма Гая удалось в тот раз пересечь Полярный круг, преодолеть вечные льды и оказаться там, где не бывал до нее ни один корабль…

– Вот это чудеса! – воскликнул Гласс.

– Увы, «Джейн» так и не воротилась назад.

– Выходит, мистер Джорлинг, Артур Пим и Дирк Петерс – индеец-полукровка, наделенный могучей физической силой и способный уложить шестерых, – сгинули?

– Нет, мистер Гласс, Артур Пим и Дирк Петерс не пали жертвами катастрофы, принесшей погибель большинству членов экипажа «Джейн». Им даже удалось вернуться в Америку – вот только не знаю, каким образом… Артур Пим умер много позднее и при неведомых мне обстоятельствах. Что до метиса, то он жил в Иллинойсе, а потом куда-то уехал, никого не поставив в известность, и след его с тех пор затерялся.

– А Уилльям Гай? – спросил Гласс.

Я рассказал ему, как мы нашли на льдине труп Паттерсона, старшего помощника с «Джейн», и добавил к этому, что все свидетельствует о том, что капитан «Джейн» и пятеро его спутников до сих живут на каком-то южном острове на расстоянии всего семи градусов от полюса.

– Ах, мистер Джорлинг, – не выдержал Гласс, – вот бы кому-нибудь удалось спасти Уилльяма Гая и его моряков! Они показались мне такими славными людьми!

– Именно это «Халбрейн» наверняка и попытается осуществить, лишь только будет готова для путешествия. Ведь ее капитан Лен Гай – родной брат Уилльяма Гая!

– Не может быть, мистер Джорлинг! – вскричал Гласс. – Я, конечно, не имею чести знать капитана Лена Гая, но смею вас уверить, что братья совсем не похожи друг на друга – во всяком случае, если судить по их обхождению с губернатором Тристан-да-Кунья!

Я понял, что отставной капрал действительно счел себя оскорбленным безразличием Лена Гая, даже не соизволившего нанести ему визит. Подумать только – ему, суверенному владыке независимого острова, власть которого распространяется к тому же на два соседних острова – Недоступный и Соловьиный! Однако его, несомненно, утешала мысль, что он в отместку продаст свой товар процентов на восемьдесят дороже.

Капитан Лен Гай не проявлял тем временем ни малейшего желания покидать борт корабля. Это было тем более странно, что мимо его внимания не должен был пройти тот факт, что «Джейн» тоже стояла на якоре у северо-западной оконечности Тристан-да-Кунья, прежде чем уйти в южные моря. Как он мог пренебречь возможностью перекинуться словечком с последним европейцем, пожимавшим руку его брату?

Тем не менее на остров не сошел никто, кроме Джэма Уэста и меня. Разгрузка олова и меди, доставленных сюда шхуной, и пополнение запасов продовольствия и воды производились в великой спешке. Капитан Лен Гай, оставаясь на судне, так ни разу и не вышел на палубу, и я видел через иллюминатор его каюты, как он, сидит, согнувшись, за столом. На столе были разложены географические карты и раскрытые книги. Не приходилось сомневаться, что капитан изучает карты южных морей и штудирует книги, повествующие о путешествиях предшественников «Джейн», побывавших в загадочной Антарктиде.

Среди груды книг выделялась одна, к которой капитан обращался несравненно чаще других. Почти все страницы в ней были загнуты, а на полях теснились бесчисленные карандашные пометки. На обложке красовалось название, буквы которого, казалось, горели огнем: «ПОВЕСТЬ О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ АРТУРА ГОРДОНА ПИМА».

VIII Курсом на Фолкленды

Вечером 8 сентября я простился с его превосходительством генерал-губернатором архипелага Тристан-да-Кунья – именно такой официальный титул присвоил себе бравый Гласс, отставной капрал британской артиллерии. На следующее утро, не дожидаясь рассвета, «Халбрейн» распустила паруса.

Я, разумеется, получил от капитана Лена Гая согласие на то, чтобы оставаться пассажиром корабля до его прибытия на Фолкленды. Нам предстояло преодолеть еще две тысячи миль, на что должно было уйти недели две, при условии, если природа будет благоприятствоать нашему плаванию в не меньшей степени, чем на отрезке пути между Кергеленами и Тристан-да-Кунья. Капитан Лен Гай нисколько не удивился моей просьбе; можно было подумать, что он ожидал ее. Я же, в свою очередь, ожидал, что он снова заведет разговор об Артуре Пиме, о котором он как нарочно не заговаривал со мной с тех самых пор, как находка злосчастного Паттерсона доказала его правоту и мое заблуждение касательно книги Эдгара По.

Оставалось надеяться, что, хотя он и не пытался больше возобновлять этот разговор, в подходящее время и в подходящем месте он не преминет это сделать. Кроме того, молчание ни в коей мере не могло повлиять на его дальнейшие планы, и он определенно намеревался направить «Халбрейн» туда, где исчезла «Джейн».

Обогнув мыс Гералд, мы потеряли из виду несколько домиков Ансидлунга, теснившихся на берегу гавани Фалмут, и взяли курс на юго-запад, подгоняемые крепким восточным ветром. Наступил день, и мы оставили позади залив Слонов, Скалистый уступ, Западный мыс, Хлопковую бухту и отрог Дели. Однако вулкан Тристан-да-Кунья, взметнувшийся на восемь тысяч футов, оставался виден до самого вечера, пока сумерки окончательно не скрыли от нашего взора его заснеженную вершину.

Ветры благоприятствовали нашему плаванию целую неделю, и у меня крепла надежда, что еще до исхода сентября мы увидим Фолклендские острова, сместившись далеко на юг, от тридцать восьмой до пятьдесят пятой широты.

Учитывая намерение капитана Лена Гая штурмовать антарктические дали, я считаю полезным и даже необходимым напомнить вкратце о предшествующих попытках достичь Южного полюса или по крайней мере того бескрайнего континента, центральной точкой коего является полюс. Это не составит для меня большого труда, поскольку капитан Лен Гай предоставил в мое распоряжение книги, где в мельчайших деталях излагаются перипетии этих путешествий, а также полное собрание сочинений Эдгара По с невероятными «Приключениями», на которые я набросился с небывалой страстью под влиянием всех этих странных событий.

Артур Пим, как и я, считал, разумеется, своим долгом перечислить главные открытия первых мореплавателей, однако был вынужден прерваться, дойдя до 1828 года. Я же, пишущий эти строки через двенадцать лет после него, просто обязан рассказать о свершениях всех его последователей, вплоть до настоящего плавания «Халбрейн» в 1839–1840 годах.

Географическая зона, которой можно присвоить общее название «Антарктида», лежит в пределах шестидесятого градуса южной широты, служащего как бы ее окружностью.

В 1772 году корабль «Резольюшн» капитана Кука и «Адвенчур» капитана Фурно повстречались со льдами на пятьдесят восьмой параллели. Льды тянулись к северо-западу и юго-востоку. Пробираясь, невзирая на страшную опасность, в лабиринте среди колоссальных ледяных глыб, оба корабля достигли к середине декабря шестьдесят четвертой широты, в январе пересекли Полярный круг, но были вынуждены остановиться перед массами льда толщиной от восьми до двадцати футов, встреченными под 67°15′ южной широты, что с погрешностью в несколько минут равняется координатам Южного полярного круга.

Капитан Кук возобновил попытки пробиться на юг в ноябре следующего года. На этот раз, воспользовавшись сильным течением и невзирая на туманы, ураганы и морозы, он пересек семидесятую параллель; дальше ему преградили путь паковые льды – соприкасавшиеся краями льдины от двухсот пятидесяти до трехсот пятидесяти футов толщиной, над которыми возвышались чудовищных размеров айсберги. Координаты достигнутой им точки составили 71°10′ южной широты и 106°54′ западной долготы. Дальше дерзкому английскому капитану не удалось продвинуться в антарктические моря буквально ни на один шаг.

Спустя тридцать лет, в 1803 году, русская экспедиция капитанов Крузенштерна и Лисянского, остановленная ураганным южным ветром, не смогла продвинуться южнее 59°58′ южной широты и 70°15′ западной широты, хотя дело было в марте и им не препятствовала ни одна льдина.

В 1818 году Уилльям Смит, а после него Барнсфилд открыли Южные Шетлендские острова; в 1820 году Ботуэлл открыл Южные Оркнейские острова; Палмер и другие охотники за тюленями видели Землю Тринити, но не посмели приблизиться к ней.

В 1819 году корабли русского флота «Восток» и «Мирный» под водительством капитана Беллинсгаузена и лейтенанта Лазарева, пройдя мимо острова Южная Георгия и обогнув Южные Сандвичевы острова, прошли шестьсот миль к югу, достигнув семидесятой широты. Вторая подобная попытка, предпринятая на 160-м градусе восточной долготы, не позволила им приблизиться к полюсу на меньшее расстояние. Однако им удалось нанести на карту остров Петра I и Землю Александра I, которые смыкаются, быть может, с землей, замеченной американцем Палмером.

В 1822 году капитан английского флота Джеймс Уэдделл достиг, если верить ему на слово, 74°15′ южной широты, где море оказалось свободным ото льда, что позволило ему поставить под сомнение существование полярного континента. Должен заметить попутно, что маршрут этого мореплавателя был повторен через шесть лет после него шхуной «Джейн» с Артуром Пимом на борту.

В марте 1823 года американец Бенджамин Моррел дошел на шхуне «Оса» до 69°15′ южной широты, в следующий сезон – до 70°14′, и все это в свободном ото льда море, при температуре воздуха 47 градусов по Фаренгейту (примерно 8 °C) и воды – 44 (6,67) – наблюдения, замечательным образом совпадающие с теми, которые были сделаны на борту «Джейн» в районе острова Тсалал. Если бы у него не вышли припасы, капитан Моррел мог бы, по его собственному утверждению, достичь Южного полюса или хотя бы восемьдесят пятого градуса южной широты. В 1829 и 1830 годах он отправился на судне «Антарктика» в следующую экспедицию, поднимаясь к югу по сто шестнадцатому меридиану, и не встретил никаких препятствий до 70°30′ южной широты, где открыл Южную Гренландию.

Одновременно с Артуром Пимом и Уилльямом Гаем на юг устремились англичане Фостер и Кендал, получившие от Адмиралтейства задание определить точные координаты южных земель, однако они не сумели пробиться дальше 64°45′ южной широты.

В 1830 году Джон Биско, командовавший судами «Туба» и «Лайвли», принадлежавшими братьям Эндерби, занялся изучением южных морей, охотясь попутно на китов и тюленей. В 1831 году он пересек шестидесятую параллель, дошел до 68°51′ по десятому меридиану восточного полушария и, остановившись под 65°57′ южной широты и 45° восточной долготы, открыл обширную землю, которой присвоил имя Эндерби, но к которой так и не сумел пристать. В 1832 году он вторично ринулся на штурм льдов, но достиг всего лишь 66°27′ южной широты. Зато он открыл остров Аделаида, лежащий в стороне от высокого плато, нареченного им Землей Грейама. На основании результатов этого плавания лондонское Королевское географическое общество пришло к выводу, что между сорок седьмым и шестьдесят девятым градусом восточной долготы лежит континент, берег которого проходит примерно по шестьдесят шестому – шестьдесят седьмому градусу южной широты. Тем не менее Артур Пим не без оснований утверждал, что этот вывод является ложным, ибо уже Уэдделл плавал там, где должен был располагаться этот мифический континент, а «Джейн» продолжила его маршрут, зайдя гораздо дальше семьдесят четвертой параллели.

В 1835 году острова Кергелен покинул английский лейтенант Кемп. Заметив нечто, напоминающее землю, примерно на 70-м градусе восточной долготы, он дошел до шестьдесят шестого градуса, увидел берег, примыкающий, по всей видимости, к Земле Эндерби, но дальше к югу продвигаться не стал.

Наконец, в начале текущего, 1839 года, капитан Баллени прошел 7 февраля дальше точки с координатами 67°7′ южной широты и 104°25′ западной долготы и открыл горстку островов, получивших его имя; в марте того же года он открыл под 65°10′ южной широты и 116°10′ восточной долготы землю, которой дал имя Сабрины. Этот моряк, простой китобой, как я позднее узнал, сообщил очень точные сведения по крайней мере об этой части южного океана, свидетельствовавшие о существовании полярного континента.

Я уже указывал в самом начале своего повествования, что в то самое время, когда командир «Халбрейн» вынашивал проект плавания, которое должно было затмить все то, что было достигнуто мореплавателями с 1772 по 1839 год, лейтенант флота Соединенных Штатов Чарлз Уилкс вывел в море сразу четыре корабля – «Ванкувер», «Порпуаз», «Фазан» и «Летучую рыбу», – намереваясь пробиться к полюсу восточнее сто двенадцатой долготы. Короче говоря, в те времена оставалось еще открыть около пяти миллионов квадратных миль Антарктики.

Вот какая история мореплавания предшествовала выходу в южные моря шхуны «Халбрейн» под командованием капитана Лена Гая. Даже самым отважным и самым удачливым мореходам не удалось зайти дальше неких рубежей: для Кемпа это была шестьдесят шестая параллель, для Баллени – шестьдесят седьмая, для Биско – шестьдесят восьмая, для Беллинсгаузена и Моррела – семидесятая, для Кука – семьдесят первая, для Уэдделла – семьдесят четвертая… Нам же для того, чтобы спасти людей, выживших после гибели «Джейн», предстояло пересечь восемьдесят третью широту и пройти дальше еще почти на пятьсот пятьдесят миль!..

Должен сознаться, что с тех пор, как мы повстречали льдину, ставшую последним прибежищем несчастного Паттерсона, даже я, человек практический и не склонный к фантазиям, чувствовал неведомое доселе возбуждение. Нервы мои были постоянно на взводе, я не находил себе места. Мысли об Артуре Пиме и его спутниках, затерявшихся в антарктической пустыне, преследовали меня, подобно призракам. Еще немного – и у меня стало созревать желание принять участие в экспедиции капитана Лена Гая. Я думал об этом, не переставая. Да и в Америку меня ничто не влекло. Отсутствие мое могло продолжаться и шесть месяцев, и год. Правда, оставалось добиться согласия капитана «Халбрейн». Но по какой причине он стал бы отвечать отказом на мою просьбу оставить меня в роли пассажира? Разве возможность на деле доказать мне, что прав был он, а не я, доставить меня на место катастрофы, которую я прежде считал вымышленной, показать мне обломки «Джейн» на Тсалале, высадить меня на этот остров, с существованием которого я отказывался согласиться, познакомить меня со своим братом Уилльямом и вообще заставить признать очевидное – разве все это не доставило бы ему ни с чем не сравнимое удовлетворение?..

И все же я решил дождаться случая переговорить с капитаном Леном Гаем, а уж потом принимать окончательное решение. Торопиться мне, кстати, было некуда. На протяжении десяти дней после нашего отплытия с острова Тристан-да-Кунья стояла чудесная погода, потом на сутки установился штиль, после чего задул южный ветер. «Халбрейн», набравшая недурную скорость, должна была убрать часть парусов, поскольку сила ветра усиливалась. Теперь уже нельзя было рассчитывать, что мы сможем, как и прежде, покрывать за сутки в среднем по сто миль. Продолжительность перехода могла в связи с этим увеличиться по крайней мере вдвое, да и то в случае, если минует ураган, иначе нам пришлось бы лечь в дрейф, а то и сместиться назад.

К счастью, я смог убедиться в замечательных мореходных качествах шхуны. За прочность ее мачт, даже несущих полную парусную оснастку, не приходилось опасаться. Да и лейтенант, при всей своей смелости и умении совершать рискованные маневры, приказывал брать рифы при первом же намеке на приближающийся сильный порыв ветра. От Джэма Уэста не приходилось ждать ни неосторожности, ни промаха.

За двенадцать дней – с 22 сентября по 3 октября – мы почти не сдвинулись с места. Нас так сильно относило ветром к американскому берегу, что, если бы не течение, увлекавшее нас в противоположную сторону, мы бы, очевидно, оказались в Патагонии.

Все время, что продолжался шторм, я напрасно искал случая встретиться с глазу на глаз с капитаном Леном Гаем. Он выходил из своей каюты только к столу, в остальное же время, доверив управление судном своему помощнику, показывался на палубе только для того, чтобы определить местонахождение судна, воспользовавшись просветом среди облаков. Должен сказать, что Джэм Уэст не знал хлопот с экипажем, возглавляемым боцманом: трудно было бы найти подобных им – настолько умелыми, отважными и решительными были эти двенадцать моряков.

Утром 4 октября и небеса, и море как будто подменили: ветер утих, волны постепенно улеглись, и уже со следующего дня задул северо-западный ветер. Ни о чем лучшем мы не могли и мечтать. Сейчас же были отданы рифы и поставлены верхние паруса, марсель, брамсель и топсель, хотя ветер крепчал с каждой минутой. При столь благоприятном ветре можно было надеяться, что уже дней через десять марсовой заметит вершины Фолклендских гор.

С 5 по 10 октября бриз дул с постоянством, свойственным разве что пассатам. Матросам не пришлось ни ослабить, ни подтянуть ни одного шкота. Сила ветра постепенно уменьшалась, однако направление оставалось прежним.

Давно предвкушаемый мною случай выведать намерения капитана Лена Гая представился 11 октября после полудня. Собственно, разговор начал он сам. Произошло это так. Я сидел с подтветренной стороны рубки, когда капитан Лен Гай вышел из своей каюты, огляделся и присел со мною рядом. Не было сомнений, что ему хочется со мной поговорить, темой же разговора могло стать только то, что поглощало все его мысли. Его голос звучал на этот раз громче обычного.

– Я еще ни разу не имел удовольствия говорить с вами, мистер Джорлинг, с тех пор, как мы оставили Тристан-да-Кунья…

– О чем я весьма сожалею, капитан, – сдержано отвечал я, решив понять сперва, к чему он клонит.

– Прошу вас меня извинить. У меня столько забот! Составить план экспедиции, предусмотреть любую мелочь… Прошу вас, не сердитесь на меня!

– Я вовсе не сердит на вас, можете мне поверить.

– Я вам верю, мистер Джорлинг. Теперь, когда я узнал вас лучше, я ценю ваше присутствие и даже рад, что вы остаетесь нашим пассажиром до самого нашего прибытия на Фолкленды.

– Я так признателен вам, капитан, за то, что вы сделали для меня, что это придает мне храбрости…

Я решил, что наступил момент обратиться со своей просьбой, однако капитан Лен Гай перебил меня:

– Что ж, мистер Джорлинг, теперь вы убедились, что плавание «Джейн» – никакая не фантазия, или вы все так же считаете книгу Эдгара По чистым вымыслом?

– Не считаю, капитан.

– Вы больше не сомневаетесь в существовании Артура Пима с Дирком Петерсом, как и в том, что Уилльям Гай, мой брат, и пятеро его спутников остались в живых?

– Чтобы усомниться в этом, надо было бы превратиться в самого недоверчивого человека на свете. Остается пожелать одного: чтобы небо оказалось к вам благосклонным и помогло спасению несчастных с «Джейн»!

– Я приложу к этому все силы, мистер Джорлинг, и, видит Бог, добьюсь успеха!

– Надеюсь, капитан, и даже уверен в вашей удаче. Если бы вы согласились, чтобы…

– Вам не представилось возможности обсудить все это с неким Глассом, отставным английским капралом, который выдает себя за губернатора острова Тристан-да-Кунья? – осведомился капитан Лен Гай, снова перебивая мне.

– Еще бы! – отвечал я. – И речи его в немалой степени способствовали тому, чтобы мои сомнения сменились уверенностью.

– Ага! Значит, он все подтвердил?

– Да. Он прекрасно помнит, как «Джейн» стояла в его бухте одиннадцать лет тому назад…

– «Джейн»? Мой брат?

– По его словам, он был лично знаком с капитаном Уилльямом Гаем.

– Так он вел с «Джейн» торговлю?

– Да, точно так же, как с «Халбрейн».

– И она бросала якорь в той бухте?

– На том же самом месте, что и ваша шхуна, капитан!

– А Артур Пим?.. Дирк Петерс?..

– Он виделся с ними неоднократно.

– Спрашивал ли он, что с ними стало?

– А как же! Я сообщил ему о смерти Артура Пима, которого он назвал безрассудным смельчаком, способным на безумнейшие предприятия…

– Скажите уж лучше – безумцем, опасным безумцем, мистер Джорлинг! Разве не он увлек моего несчастного брата в эту гибельную экспедицию?

– Верно, судя по его изложению, дело могло обстоять именно так…

– Разве можно это забыть! – в сердцах воскликнул капитан Лен Гай.

– Этот Гласс, – снова заговорил я, – знал также старшего помощника с «Джейн» – Паттерсона…

– Это был прекрасный моряк, мистер Джорлинг, с горячим сердцем, не ведающий страха. У Паттерсона не было врагов – одни друзья. Он был предан моему брату душой и телом…

– Джэм Уэст предан вам не меньше, капитан!

– Ну почему же должно было так случиться, что мы нашли несчастного Паттерсона на льдине уже мертвым – умершим много недель назад!..

– Зато эта находка сослужила вам пользу для дальнейших поисков, – заметил я.

– Да, мистер Джорлинг, – согласился капитан Лен Гай. – Знает ли Гласс, где находятся сейчас люди со злополучной «Джейн»?

– Знает от меня, капитан. Я также поведал ему о вашем намерении прийти им на выручку.

Я счел излишним рассказывать ему об удивлении, которое вызвал у Гласса отказ капитана Лена Гая нанести ему визит, хотя отставной капрал, мучимый тщеславием, ожидал первого шага именно от капитана, ибо считал недостойным губернатора Тристан-да-Кунья идти на поклон.

Направляя разговор в новое русло, капитан Лен Гай спросил меня:

– Мне хотелось бы знать, мистер Джорлинг, верите ли вы в абсолютную точность дневника Артура Пима, опубликованного Эдгаром По?

– Думаю, – отвечал я, – что верить ему можно лишь с оговорками, учитывая, каким необычным человеком был герой этих приключений, – по крайней мере, следовало бы с осторожностью подходить к описанию явлений, замеченных им в море за островом Тсалал. Да и рассказывая о судьбе Уилльяма Гая и многих его спутников, Артур Пим определенно ошибся, похоронив их под обрушившимся холмом вблизи деревни Клок-Клок!

– Но ведь он не говорит об этом утвердительно, мистер Джорлинг! – возразил капитан Лен Гай. – Он лишь отмечает, что, достигнув отверстия, через которое можно было оглядеть окрестности, Дирк Петерс и он разгадали тайну землетрясения. А так как холм целиком сполз в пропасть, ему и в голову не пришло усомниться в том, какая судьба постигла моего брата и двадцать восемь его людей. Именно поэтому он и вообразил, что они с Дирком Петерсом – единственные оставшиеся в живых белые люди на острове Тсалал… Он говорит только это, и ничего больше. Это было всего лишь предположение – согласитесь, весьма близкое к действительности, но только предположение…

– Согласен, капитан.

– Теперь же благодаря блокноту Паттерсона в наши руки попало подтверждение того, что мой брат и пятеро его спутников избежали гибели во время обвала, устроенного дикарями…

– Так оно и есть, капитан. Что же касается дальнейшей судьбы выживших моряков с «Джейн» – захвачены ли они туземцами Тсалала, превратившими их в невольников, или живут на свободе, – записки Паттерсона не говорят нам ничего нового ни об этом, ни о том, при каких обстоятельствах сам он оказался столь далеко от них…

– Мы узнаем все это, мистер Джорлинг! Да, узнаем! Главное – мы теперь уверены, что мой брат и шестеро его моряков были живы по крайней мере четыре месяца тому назад и находились где-то на острове Тсалал. Речь идет уже не о романе Эдгара По, а о подлинных строках, начертанных рукой Паттерсона…

– Капитан, – решился я наконец, – согласны ли вы, чтобы я оставался с вами до самого конца экспедиции «Халбрейн» в антарктические моря?

Капитан Лен Гай пронзил меня взглядом, острым, как заточенный клинок. Мое предложение нисколько не удивило его – должно быть, он ждал его. В ответ я услыхал два слова:

– С радостью!

IX Снаряжение «Халбрейн»

Начертите прямоугольник, протянувшийся с востока на запад на шестьдесят пять лье и на сорок – с севера на юг, поместите в него два крупных острова и сотню крохотных, располагающихся между 60°51′ и 64°36′ западной долготы и между 51° и 52°45′ южной широты – и вы получите архипелаг, носящий название Фолклендских, или Мальвинских островов, расположенный в трехстах милях от Магелланова пролива, образуя как бы аванпост двух великих океанов – Атлантического и Тихого.

Архипелаг был открыт в 1592 году Джоном Дэвисом, уже в 1593 году сюда заплывал пират Хокинс, имя же дал ему в 1689 году Стронг – все они были англичанами.

Спустя столетие французы, лишившиеся своих поселений в Канаде, попытались основать на архипелаге колонию, которая снабжала бы всем необходимым их корабли, бороздящие Тихий океан. А так как большинство из них были морскими разбойниками родом из Сен-Мало, то они присвоили островам название Мальвинских, которое прижилось вместе с наименованием «Фолкленды». Колонию заложил их соотечественник Бугенвиль, доставивший сюда в 1763 году двадцать семь человек, в том числе пять женщин; уже через десять месяцев число колонистов достигло ста пятидесяти.

Процветание колонии немедленно вызвало притязания со стороны Великобритании. Адмиралтейство поспешило направить сюда корабли «Тамар» и «Дофин» под водительством майора Байрона. В 1766 году, находясь в Магеллановом проливе, англичане взяли было курс на Фолкленды, но потом ограничились обследованием острова на западе гряды, где расположен теперь Порт-Эгмонт, после чего проследовали дальше, в южные моря.

Французская колония просуществовала недолго. На острова поспешили предъявить права испанцы, которым их еще раньше обещал папа римский. Правительство Людовика XV решило уступить острова, удовлетворившись денежным возмещением, и уже в 1767 году Бугенвиль передал Фолклендские острова посланникам испанского короля.

Все эти обмены и передачи «из рук в руки» привели к неизбежному для колонии результату: испанцы, в свою очередь, были изгнаны англичанами. Эти неутомимые захватчики владеют Фолклендами с 1833 года. Следовательно, к тому моменту, когда наша шхуна 16 октября приблизилась к Порт-Эгмонту, острова уже шесть лет составляли часть британских владений в Южной Атлантике.

Два крупных острова названы по их взаимному расположению Восточным Фолклендом, или Соледад, и Западным Фолклендом. На северной оконечности последнего и расположен Порт-Эгмонт.

Стоило «Халбрейн» бросить якорь в этом порту, как капитан предоставил экипажу 12-часовой отдых: ведь уже со следующего дня предстояло заняться тщательным осмотром корпуса и оснастки, поскольку судно ожидало длительное плавание в антарктических водах. Капитан Лен Гай сошел на берег, намереваясь встретиться с губернатором островов, назначаемым королевой, и обсудить с ним спешное снабжение судна необходимыми припасами. Капитан был готов понести немалые расходы, ибо излишняя экономия могла привести столь трудную экспедицию к провалу. Я был готов помочь ему содержимым своего кошелька – о чем я не преминул его уведомить – и вобще принять участие в расходах на подготовку экспедиции.

Я по-настоящему увлекся, предвкушая необыкновенные приключения и перестав удивляться замысловатому сплетению обстоятельств. Мне казалось, подобно герою «Domaine d’Arnheim», что «путешествие в южные моря годится каждому, для кого высшим наслаждением является полнейшее одиночество, куда нет хода и откуда нет выхода.» Вот до чего я дошел, начитавшись фантастических произведений Эдгара По!.. Вдобавок речь шла о том, чтобы прийти на выручку несчастным, и мне не терпелось самолично принять участие в их спасении.

Если капитан Лен Гай сошел на берег в тот же день, то Джэм Уэст не изменил своей привычке и остался на корабле. Экипажу позволили отдохнуть, но лейтенант не давал себе отдыху и до позднего вечера осматривал трюм.

Что до меня, то я оказался на берегу только на следующий день. Стоянка обещала затянуться, так что я собирался обойти окрестности Порт-Эгмонта и заняться изучением геологии острова и его минералов. Пока же разговорчивому Харлигерли представилась блестящая возможность втянуть меня в беседу, которой он не стал упускать.

– Примите мои искренние поздравления, мистер Джорлинг! – провозгласил он, едва завидев меня.

– С чем же, боцман?

– Я узнал, что вы собираетесь отправиться вместе с нами на самый край антарктического океана!

– О, мы не станем забираться в такую даль: кажется, мы дойдем всего-навсего до восемьдесят четвертой широты…

– Кто знает! – отвечал боцман. – Во всяком случае, «Халбрейн» оставит за кормой больше широт, чем наберется леньков на ее бизани или выбленок на вантах!..

– Поживем – увидим.

– Вас это не пугает, мистер Джорлинг?

– Нисколько.

– Мы тоже ничего не боимся, поверьте! – заверил меня Харлигерли. – Хе-хе! Сами видите: наш капитан, хоть и не горазд болтать, человек добрый. Надо просто нащупать к нему подход!.. Ведь он доставил вас на Тристан-да-Кунья, хоть сперва наотрез отказывался и от этого, а теперь готов довезти аж до самого полюса…

– О полюсе нет и речи, боцман!

– Ну, в конце концов доберутся и туда.

– Пока что этого не случилось. Да это, по-моему, и не так уж интересно, так что я вовсе не стремлюсь покорить полюс. Во всяком случае, пока наша цель – остров Тсалал.

– Согласен, остров Тсалал… – откликнулся Харлигерли. – А все-таки сознайтесь, что наш капитан проявил к вам немалое расположение…

– За что я весьма ему признателен, боцман. И вам тоже, – поспешил добавить я, – ибо мне удалось переплыть океаны только благодаря вашему влиянию.

– Еще пока не все океаны…

– Нисколько в этом не сомневаюсь, боцман.

Не исключено, что Харлигерли – славный, по сути, человек, в чем мне еще предстояло убедиться, – почувствовал в моем ответе иронию, однако не показал этого, продолжая разыгрывать из себя благодетеля. Впрочем, беседа с ним пошла мне на пользу, ибо он отлично знал Фолкленды, как, впрочем, и остальные острова Южных морей, которые он регулярно посещал уже много лет.

В те времена острова еще не приобрели своего сегодняшнего значения. Позднее на острове Соледад был основан Порт-Стенли, названный французским географом Элизе Реклю «идеальным»: его гавань, закрытая от ветров со всех сторон, смогла бы вместить все корабли британского флота. Порт-Эгмонт же располагался на севере острова Западный Фолкленд.

Если бы после двухмесячного плавания по морям с завязанными глазами меня, напрочь утратившего представление о направлении, которому следовала шхуна, спросили, едва сняв повязку, где я нахожусь – на Фолклендах или в Норвегии, то я бы не спешил с ответом. И действительно, глядя на эти берега, изрезанные глубокими заливчиками, на эти горы с округлыми вершинами и отвесными склонами, на серые скалистые утесы, позволительно было испытать сильные сомнения. Даже морской климат, которому не свойственны ни морозы, ни жара, одинаков в обеих странах. Кроме того, дожди, на которые так щедро небо Скандинавии, столь же обильно проливаются из туч, приносимых ветром из Магелланова пролива. Весной и осенью здесь клубятся туманы и дуют такие сильные ветры, что овощи на огородах выворачивает из земли с корнями. Однако мне хватило всего нескольких прогулок, чтобы убедиться, что Северная Европа расположена все же по другую сторону экватора.

Что же предстало моему взору в окрестностях Порт-Эгмонта в первые дни? Всего лишь чахлая, болезненная растительность и ни единого деревца. Кое-где виднелся редкий кустарник, заменявший здесь роскошные хвойные леса норвежских гор, – шпажник, тонкий, как тростник, но достигающий шести-семи футов в высоту и выделяющий ароматическую смолу, валериана, уснеи, овсяница, ракитник, клочки альфы, кальцеолярия, печеночные мхи, фиалки, красный и белый сельдерей, отлично спасающий от цынги. Дальше, на торфяниках, опасно прогибающихся под ногами, расстилался разноцветный ковер из мхов, сфагнумов и лишайников. Нет, то была не волшебная страна, где чудятся отзвуки древних саг и где раскинулось поэтичное царство Одина, Эрзеса и валькирий.

По поверхности глубокого Фолклендского пролива, разделяющего два главных острова, тянулись невиданные водоросли, удерживающиеся на воде благодаря мелким пузырькам воздуха, какие можно встретить только на Фолклендах.

Нельзя также забывать, что многочисленные бухты архипелага, где уже тогда киты встречались нечасто, изобиловали другими крупными морскими млекопитающими – гривастыми морскими котиками, достигающими двадцати пяти футов в длину и двадцати в высоту, а также стадами морских львов и морских слонов – созданий не менее внушительных размеров. Все эти ластоногие, особенно самки и детеныши, оглашали окрестности оглушительным ревом, так что можно было подумать, что к берегу вышло стадо быков. Поймать или забить такого зверя не представляет ни опасности, ни большого труда. Рыбаки убивают их палками, когда они дремлют на песочке.

Таковы особенности, отличающие Фолкленды от Скандинавии, не говоря уже о бесчисленных птицах, поднимавшихся в воздух при моем приближении, – дрофах, бакланах, поганках, черноголовых лебедях, – и пингвинах, которых добывают здесь по несколько сот тысяч за год.

Как-то раз, не выдержав оглушительного крика и рева, я спросил у старого моряка из Порт-Эгмонта:

– Неужто неподалеку есть ослы?

– Какие же это ослы? – удивился тот. – Это пингвины!

Пусть так, но сами ослы обознались бы, заслышав крики этих безмозглых пернатых!..

С 17 по 19 октября Джэм Уэст внимательнейшим образом исследовал корпус шхуны и пришел к заключению, что корпус безупречен. Форштевень выглядел достаточно прочным, чтобы взламывать молодой лед по краям припая. Пришлось исправлять ахтерштевень, чтобы обеспечить свободный ход руля и уберечь его от ударов. Шхуну укладывали то на левый, то на правый бок, чтобы тщательно просмолить и проконопатить швы. Подобно всем судам, предназначенным для плавания в холодных морях, «Халбрейн» не была обшита медью, так как такая обшивка легко отстает при соприкосновени с льдинами. Затем настал черед замены нагелей, крепящих доски борта к шпангоутам, после чего моряки, подчиняясь старшине-конопатчику Харди, заработали своими колотушками, предвещая бодрым перестуком удачное плавание.

Днем 20 октября я направился в сопровождении старого моряка, о котором уже упоминал, – приветливого человека, для которого послужил доброй приманкой пиастр, смоченный джином, – на запад от бухты. Остров Западный Фолкленд превосходит по площади соседний Соледад. Здесь есть еще один порт, Байрон’з-Саунд, расположенный на южной оконечности острова, однако уходить на такое расстояние я не отваживался.

Я не смогу привести даже приблизительной цифры населения архипелага. Возможно, в те времена на нем обитало не более 200–300 человек – в основном, англичан, но также индусов, португальцев, испанцев, гаучо из аргентинских пампасов и переселенцнв с Огненной Земли. Зато представители овечьей породы исчислялись на островах многими тысячами голов. Здешнее более чем 500-тысячное поголовье дает в год шерсти на 400 тысяч долларов, а то и более. Кроме того, на островах разводят бычков, прибавивших вдали от родины в росте, тогда как прочие четвероногие, живущие, впрочем, в диком состоянии, – лошади, свиньи, кролики – здесь изрядно измельчали. Местная собака-лисица, какой не встретишь нигде, кроме Фолклендских островов, – единственный здешний хищник.

Острова недаром нарекли «скотным двором»: местные богатейшие пастбища обильно заросли лакомым для скота блюдом – травой «тассок». Даже Австралия, славящаяся своими пастбищами, не может предоставить своим жителям овечьей и бычьей породы столь щедрого стола. Поэтому Фолкленды – излюбленное место остановки кораблей, пополняющих свои запасы. Здесь бросают якорь и мореплаватели, направляющиеся в Магелланов пролив, и те, кому предстоит рыбная ловля вблизи антарктических льдов.

Покончив с корпусом шхуны, старший помощник взялся за паруса и оснастку, полагаясь на нашего старшину-парусника Мартина Холта – превосходного мастера своего дела.

– Мистер Джорлинг, – обратился ко мне 21 октября капитан Лен Гай, – вы можете заметить, что для успеха экспедиции мы не намерены ничем поступаться. Предусмотрено все, что только возможно. Если «Халбрейн» суждено погибнуть, то это будет свидетельствовать о том, что человеку вообще нельзя вмешиваться в Божий промысел.

– Повторяю – я надеюсь на успех, капитан, – отвечал я. – Вашей шхуне и ее экипажу вполне можно доверять.

– Вы правы, мистер Джорлинг, мы будем неплохо оснащены для сражения со льдами. Не знаю, на какие чудеса способен пар, но сомневаюсь, чтобы корабли с громоздкими и хрупкими гребными колесами могли сравниться с парусниками в плавании к антарктическим льдам. Кроме того, им пришлось бы все время пополнять запасы угля… Нет, куда разумнее находиться на борту корабля, который слушается руля, и умело пользоваться парусами, для которых ветер остается попутным в трех случаях из пяти!

– Согласен с вами, капитан, и уверен, что мало какой корабль сравнится с вашим. Но если экспедиция затянется, то как быть с припасами?

– Мы берем с собой все необходимое для двухлетнего плавания, мистер Джорлинг! Эти продукты никогда не портятся. Порт-Эгмонт сумел предоставить нам все, что требуется.

– Еще один вопрос, если позволите.

– Какой же?

– Не потребуется ли вам более многочисленный экипаж? На «Халбрейн» достаточно людей для океанского плавания, но вдруг в антарктических водах нам придется нападать или обороняться? Не забывайте, что Артур Пим говорит о многих тысячах туземцев с острова Тсалал! Если ваш брат Уилльям Гай и его спутники томятся в плену…

– Надеюсь, мистер Джорлинг, что пушки «Халбрейн» послужат нам лучшей защитой, чем сумела защитить «Джейн» ее артиллерия. По правде говоря, я и сам знаю, что моего экипажа будет недостаточно для подобной экспедиции, и уже занялся вербовкой новых матросов.

– Это будет нелегко?

– И да, и нет. Губернатор обещал помочь мне.

– Полагаю, капитан, что следовало бы привлечь новичков высокой платой…

– Плата будет двойная – как, впрочем, и для остального экипажа.

– Вам уже известно, капитан, что я могу и даже очень хотел бы взять на себя часть расходов на экспедицию. Считайте меня своим компаньоном.

– Все устроится, мистер Джорлинг. Я вам очень благодарен. Главное – чтобы шхуна была готова как можно быстрее. Через восемь дней нам надо сниматься с якоря.

Новость о том, что наша шхуна уйдет в антарктические воды, быстро облетела Фокленды, достигнув нескольких прибрежных селений острова Соледад. В те времена там собралось немало праздношатающихся матросов, дожидавшихся захода китобойных судов, чтобы предложить им свои услуги, которые обычно неплохо вознаграждались. Если бы намерения капитана Лена Гая ограничивались рыбной ловлей к северу от Полярного круга, между Южными Сандвичевыми островами и Южной Георгией, то он не испытывал бы ни малейших затруднений, набирая команду. Однако забираться в паковые льды, попытаться проникнуть дальше, чем это удавалось самым удачливым мореплавателям, пусть даже с благородной целью прийти на помощь жертвам кораблекрушения – это наводило на размышления и заставляло многих колебаться. Надо было издавна состоять в команде «Халбрейн», чтобы не думать об опасностях, какими изобилует подобная экспедиция, и смело следовать за своим капитаном.

Как оказалось, численность экипажа предстояло утроить. Пока нас было на борту тринадцать душ, считая самого капитана, старшего помощника, боцмана, кока и меня. Мы вполне могли, не опасаясь перегрузить шхуну, довести нашу численность до тридцати двух – тридцати четырех человек. В конце концов, на «Джейн» плавало тридцать восемь человек.

Правда, набирая столь многочисленный экипаж, мы испытывали кое-какие опасения, не зная, насколько надежны эти фолклендские моряки, нанимающиеся на китобойные суда. Одно дело – принять четырех-пятерых новичков на судно с большим экипажем, и совсем другое – наша шхуна… Тем не менее капитан Лен Гай надеялся, что с помощью властей архипелага ему удастся сделать хороший выбор, в котором потом не придется раскаиваться.

Губернатор проявил в этом деле большое рвение, ибо проект капитана увлек его не на шутку. Кроме того, благодаря обещанию платить вдвое от желающих не было отбоя. В конце концов накануне отплытия, намеченного на 27 октября, команда была укомплектована целиком.

Мне нет нужды называть каждого из новых моряков по имени и особым качествам. Совсем скоро нам предстояло проверить их в деле. Среди них мог оказаться всякий люд – и хороший, и дурной. Во всяком случае, ничего лучшего мы все равно не смогли бы найти. Поэтому я ограничусь тем, что скажу, что среди новых членов команды было шестеро англичан, в том числе некто Хирн из Глазго, пятеро американцев из Соединенных Штатов и еще восемь личностей более сомнительного происхождения: одни выдавали себя за голландцев, другие – за помесь испанцев и жителей Огненной Земли. Самому молодому было 19 лет, самому старшему – сорок четыре. Для большинства было не впервой попробовать морского ремесла, ибо поплавали эти люди немало – кто на торговых, кто на китобойных судах, а кто уже охотился на тюленей и прочих антарктических ластоногих. Прочие были взяты на борт всего лишь для увеличения способности шхуны защитить себя.

Итак, команда пополнилась девятнадцатью моряками, которым предстояло отправиться вместе с нами в экспедицию, продолжительность коей было бы затруднительно определить заранее, хотя она и не должна была забросить экипаж дальше острова Тсалал. Что до платы, то она была настолько высока, что ни один из вновь принятых моряков ни разу в жизни не зарабатывал и половины.

Общая численность экипажа, исключая меня, но считая капитана «Халбрейн» и его старшего помощника, достигла тридцати одного человека. Вскоре появился и тридцать второй – но на нем следует остановиться особо.

Накануне отплытия к капитану Лену Гаю подошел в порту незнакомец – моряк, судя по одежде, походке и манере говорить. Он сказал капитану грубовато и невнятно:

– Капитан, у меня есть предложение…

– Какое?

– Наймите меня. У вас осталось место на борту?

– Для матроса?

– Для матроса.

– И да, и нет, – отвечал капитан Лен Гай.

– В каком случае «да»?

– В случае, если предлагающий свои услуги подойдет мне.

– Я вам подхожу?

– Ты моряк?

– Я проплавал двадцать пять лет.

– Где?

– В южных морях.

– Далеко?

– Да… как бы это сказать? Далеко…

– Сколько тебе лет?

– Сорок четыре.

– И давно ты сидишь в Порт-Эгмонте?

– На Рождество исполнится уже три года.

– Ты собирался устроиться на китобойный корабль?

– Нет.

– Чем же ты тут занимался?

– Ничем. Я не собирался больше выходить в море…

– Зачем же тебе наниматься теперь?

– Так, просто взбрело в голову… До меня дошли слухи об экспедиции, в которую собралась ваша шхуна. Вот мне и захотелось… да, захотелось принять в ней участие… С вашего согласия, конечно!

– Тебя знают в Порт-Эгмонте?

– Знают. За все время, что я пробыл здесь, никто не смог меня ни в чем упрекнуть.

– Ладно, – отвечал капитан Лен Гай, – я наведу о тебе справки.

– Наводите, капитан. Если вы скажете «да», то сегодня же вечером мои пожитки будут на корабле.

– Как тебя зовут?

– Хант.

– Откуда ты родом?

– Американец.

Хант был низкорослым человеком с лицом, обожженным солнцем до цвета каленого кирпича, с желтоватым цветом кожи на теле, как у индейца, с могучим торсом, крупноголовым и колченогим. Он обладал, как видно, невероятной силой – особенно бросались в глаза его ручищи с широченными ладонями. Его седеющие волосы напоминали скорее меховую шапку.

На его физиономии сразу обращали на себя внимание маленькие колючие глазки, лишенный губ рот, протянувшийся почти от уха до уха, и длинные зубы с совершенно неповрежденной эмалью, избежавшие цинги, подстерегающей любого матроса в высоких широтах.

Хант прожил на Фолклендах уже три года – сперва в одном из портов Соледада – Французской гавани, а потом в Порт-Эгмонте. Он не отличался общительностью и жил одиноко, на пенсию, о происхождении которой никто ничего не знал. Он ни от кого не зависел и занимался рыбной ловлей, довольствуясь плодами моря, которые он либо использовал в пищу, либо продавал.

Сведения о Ханте, которые удалось раздобыть капитану Лену Гаю, были очень неполными, зато его поведение во все время проживания в Порт-Эгмонте не вызвало никаких нареканий. Он не дрался, не пил и много раз демонстрировал свою гигантскую силу. Что до его прошлого, то о нем известно было лишь то, что он всегда служил моряком. Капитан Лен Гай услышал от него об этом больше, чем он когда-либо говорил другим людям. Он упрямо отмалчивался, когда его спрашивали о его семье и месте рождения. Однако этим можно было пренебречь, лишь бы матрос пришелся кстати на борту.

Одним словом, ничто из услышанного не наводило на мысль, что предложение Ханта следовало бы отклонить. Более того, можно было бы только желать, чтобы и об остальных членах команды из Порт-Эгмонта люди отзывались столь же благосклонно. Итак, Хант получил на свое предложение утвердительный ответ и вечером поднялся на борт.

Теперь все было готово к отплытию. «Халбрейн» загрузилась припасами, которых хватило бы года на два: солониной, овощами, кореньями, сельдереем и ложечницей – отличным средстом против цынги. Трюм был забит бочками с водкой, виски, пивом, джином, вином, предназначавшимися для ежедневного употребления, а также мукой и сухарями, приобретенными в порту.

Добавлю, что по указанию губернатора нас снабдили порохом, пулями, ядрами и гранатами. Капитан Лен Гай приобрел даже абордажные сети, снятые с корабля, недавно потерпевшего аварию недалеко от гавани.

Утром 27 октября в присутствии властей архипелага были закончены последние приготовления к отплытию. Получив сердечные напутствия, шхуна снялась с якоря и вышла в море.

Дул несильный северо-западный ветер, и «Халбрейн», распустив паруса, устремилась к выходу из гавани. Оказавшись в открытом океане, она повернула на восток, чтобы обогнуть мыс Тамар-Харт и войти в пролив, разделяющий два острова. К вечеру остался за кормой остров Соледад, а вскоре за горизонтом исчезли и мысы Долфин и Пемброк.

Экспедиция началась. Один Бог ведал, суждено ли было добиться успеха этим храбрым людям, ведомым чувством гуманности и отважившимся проникнуть в самые недоступные области Антарктики!

X Начало путешествия

Именно от Фолклендских островов 27 сентября 1830 года корабли «Туба» и «Лайвли» под командованием капитана Биско отплыли к Южным Сандвичевым островам, южную оконечность которых они обогнули 1 января. Правда, шесть недель спустя бриг «Лайвли» потерпел крушение. Оставалось надеяться, что нас ждет иная судьба.

Таким образом, капитан Лен Гай вышел из того же пункта, что и Биско, которому потребовалось пятинедельное путешествие, чтобы достигнуть Южных Сандвичевых островов. Однако последний, уже с первых дней столкнувшийся со льдами, появившимися гораздо севернее Полярного круга, вынужден был сильно отклониться к юго-востоку и оказался на 45° восточной долготы. Таковы были обстоятельства, предшествовавшие открытию Земли Эндерби.

Показывая по карте маршрут предшественника Джэму Уэсту и мне, капитан Лен Гай сказал:

– Нам же следует повторить не маршрут Биско, а маршрут Уэдделла, вышедшего на завоевание южных морей в 1822 году на кораблях «Бьюфой» и «Джейн». «Джейн» – знаменательное совпадение, не правда ли, мистер Джорлинг? Однако «Джейн» Уэдделла была счастливее шхуны моего брата – она не пропала за ледяными полями.

– Будем же плыть вперед, – отвечал я, – если не за Биско, так за Уэдделлом. Этот простой охотник на тюленей оказался храбрейшим мореплавателем, приблизившимся к полюсу на меньшее расстояние, чем любой из его предшественников. Он указывает нам верное направление…

– Мы так и поступим, мистер Джорлинг. Если не случится задержек и «Халбрейн» повстречает ледяные поля уже к середине декабря, то мы появимся там даже раньше времени. Уэдделл достиг шестьдесят второй параллели только в первых числах февраля, когда, говоря его же словами, «не было видно ни кусочка льда». Затем, 20 февраля, он остановился на семьдесят четвертом градусе тридцать шестой минуте и дальше уже не двинулся. Ни один корабль не заходил южнее него – ни один, кроме «Джейн», которая так и не вернулась назад. Значит, здесь в полярном континенте существует глубокая выемка, заключенная между тридцатым и сороковым меридианами, раз Уилльям Гай, идя следом за Уэдделлом, сумел подняться к полюсу еще на семь градусов.

Джэм Уэст, подчиняясь привычке, слушал капитана, не раскрывая рта, и только измерял глазами расстояние, наблюдая за стрелками компаса в руках у Лена Гая. Да, это был человек, беспрекословно выполняющий любой приказ и идущий туда, куда его пошлет командир.

– Капитан, – снова заговорил я, – вы, без сомнения, намерены следовать маршрутом «Джейн»?

– Настолько, насколько это будет возможным.

– Так вот, ваш брат Уилльям сперва поплыл на юг от Тристан-да-Кунья, намереваясь открыть острова Аврора, однако так и не нашел ни их, ни тот островок, которому горделивый губернатор Гласс, точнее, отставной капрал, мечтает присвоить свое имя… Вот тогда он и решил исполнить план, о котором ему твердил Артур Пим, и пересек Полярный круг между сорок первым и сорок вторым градусом западной долготы 1 января…

– Знаю, знаю, – отвечал капитан Лен Гай, – именно таким путем пойдет и «Халбрейн», чтобы достичь острова Беннета, а потом и острова Тсалал… Лишь бы небу было угодно, чтобы она, подобно «Джейн» и кораблям Уэдделла, повстречала свободные ото льда воды!

– Если же, подойдя к ледяным полям, мы убедимся, что море еще не очистилось, то нам не останется ничего другого, как дожидаться, пока это, наконец, произойдет…

– Таковы и мои планы, мистер Джорлинг, только я предпочитаю оказаться там заранее. Припай – это стена, в которой внезапно распахивается дверца, норовящая быстро захлопнуться. Достаточно оказаться неподалеку и в полной готовности – и не заботиться об обратном пути!

Никто из нас и не помышлял об этом! «Вперед!» – только этот клич то и дело срывался у каждого с губ.

– Благодаря сведениям, почерпнутым из рассказа Артура Пима, нам не придется сожалеть об отсутствии его спутника Дирка Петерса, – сказал доселе молчавший Джэм Уэст.

– Хорошо, что есть хоть они, – отвечал капитан Лен Гай, – ибо мне не удалось отыскать метиса, исчезнувшего из Иллинойса. Но нам хватит и координат острова Тсалал, приведенных в дневнике Артура Пима.

– Если только нам не придется пересекать восемьдесят четвертую параллель… – заметил я.

– Зачем же, мистер Джорлинг, раз люди с «Джейн» не покидали острова Тсалал? Разве об этом не говорится черным по белому в заметках Паттерсона?

Что ж, «Халбрейн» сможет достичь цели, даже не имея на борту Дирка Петерса, – в последнем никто не сомневался. Оставалось помнить три главные заповеди моряка: бдительность, смелость, настойчивость.

Итак, я пустился в авантюру, которой, по всей видимости, предстояло затмить все мои предшествующие путешествия. Кто бы мог предположить, что я способен на это? Однако стечение обстоятельств влекло меня в неведомые дали, в полярные льды, в тайны которых тщетно стремились проникнуть неустрашимые пионеры южных морей. Кто знает, может быть, на этот раз человеческое ухо впервые различит глас антарктического сфинкса?..

Однако я ни на минуту не забывал, что нас влечет вперед в первую очередь сострадание. Задача «Халбрейн» состояла прежде всего в том, чтобы спасти капитана Уилльяма Гая и пятерых его спутников. Именно с этой целью наша шхуна собиралась повторить маршрут «Джейн». Сделав это, мы вернемся в более теплые воды, ибо нам не придется заниматься поисками Арутра Пима и Дирка Петерса, сумевших неведомо как воротиться домой из своего невероятного путешествия.

Первые дни новые члены экипажа привыкали к своим обязанностям, в чем им охотно помогали старожилы, и тут оказавшиеся выше всяких похвал. Капитану Лену Гаю, не имевшему богатого выбора, все же, казалось, сопутствовала удача. Матросы всех национальностей проявляли достаточное рвение. Кроме того, они быстро сообразили, что старший помощник не склонен шутить. Харлигерли не стал от них скрывать, что Джэм Уэст проломит голову любому, кто посмеет ослушаться. В этом капитан предоставлял ему полную свободу действий.

– Его кулак свободно дотянется до любого глаза, – пояснял боцман.

Ничего не скрывать от подопечных – о, в этом был весь боцман!

Новенькие прдпочитали верить ему на слово, поэтому наказывать не приходилось никого. Что до Ханта, то он выказывал сноровку настоящего моряка, однако держался особняком, ни с кем не разговаривал и даже ночевать устраивался где-нибудь на палубе, оставляя свободным свое место в кубрике.

Погода оставалась холодной. Матросы пока не снимали теплых курток и шерстяных рубах с нижним бельем, штанов из толстого сукна и непромокаемых плащей с капюшонами из толстой парусины, отлично защищающих от снега, дождя и волн.

Капитан Лен Гай собирался начать продвижение на юг с Южных Сандвичевых островов, посетив сперва Южную Георгию, расположенную в восьмистах милях от Фолклендов. Шхуна уже вышла на маршрут, проделанный до нее «Джейн», оставалось лишь плыть и плыть на юг, чтобы добраться до восемьдесят четвертой параллели.

2 ноября мы достигли координат, где, по утверждениям некоторых мореплавателей, должны были располагаться острова Аврора – 53°15′ южной широты и 47°33′ западной долготы. Однако, несмотря на сомнительные, на мой взгляд, сообщения капитанов «Авроры» в 1762 году, «Сан-Мигуэля» в 1769, «Жемчужины» в 1779, «Приникуса» и «Долорес» в 1790 и «Антревиды» в 1794, якобы заметивших тут целых три острова, мы не обнаружили никакой земли, чем подтвердили наблюдения, проделанные Уэдделлом и Уилльямом Гаем в 1820 и 1827 годах.

Точно так же обстояло дело и с воображаемыми островами тщеславного Гласса. На том месте, где им якобы следовало находиться, мы не заметили ни одного, даже самого мелкого островка, хотя марсовым было велено глядеть в оба. Существует опасение, что имени его превосходительства губернатора островов Тристан-да-Кунья так и не придется красоваться на географических картах…

Наступило 6 ноября. Погода все так же благоприятствовала нам, и плавание обещало оказаться менее продолжительным, чем путешествие «Джейн». Впрочем, нам и не следовало торопиться: как я уже говорил, наша шхуна должна была прибыть к воротам паковых льдов еще до того, как они растворятся перед нами.

Затем «Халбрейн» на два дня угодила в полосу шквалов, заставивших Джэма Уэста оставить распущенными только нижние паруса; он приказал свернуть марсель, грот-брамсель, топсель и стаксель. Оставшись без верхних парусов, шхуна устремилась вперед, едва касаясь воды и легко взлетая на гребни волн. Новые члены экипажа получили при этом возможность показать, на что они способны, чем вызвали похвалу боцмана. Харлигерли отметил между прочим, что Хант, при его кажущейся неуклюжести, работает за троих.

– Вот это приобретение! – поделился он со мною.

– И то правда, – согласился я, – тем более сделанное в последнюю минуту…

– Верно, мистер Джорлинг! А каков он на ваш взгляд?

– Я частенько встречал американцев такого телосложения на Дальнем Западе, так что не удивлюсь, если окажется, что в его жилах течет индейская кровь.

– У нас в Ланкашире и в графстве Кент встречаются молодцы под стать ему.

– Охотно вам верю, боцман. Да хотя бы вы сами, к примеру…

– Уж какой есть, такой есть…

– Приходилось ли вам беседовать с Хантом? – осведомился я.

– Очень немного, мистер Джорлинг. Да и что выудишь у такого просоленного моряка, который держится в стороне и никому не говорит ни единого словечка? Но разве у него нет рта? Наоборот, я ни у кого не видывал такой огромной пасти: ровнехонько от одного борта до другого! Если даже с таким ртом ему недосуг разжать зубы… А какие у него ручищи!.. Видели вы его ладони? Я бы вам не позавидовал, мистер Джорлинг, если бы он вздумал пожать вам руку! Уверен, что после такого пожатия у вас останется всего пять пальцев вместо десяти.

– К счастью, боцман, Хант вовсе не ищет ссоры. Судя по всему, он смирный малый, вовсе не стремящийся хвастаться своей силищей.

– Да… За исключением случаев, когда он виснет на фале. Бог мой, мистер Джорлинг! Мне всегда кажется, что он вот-вот сорвет блок и рею в придачу…

Хант и вправду, если к нему присмотреться, был странным созданием, заслуживающим внимательного изучения. Я с большим любопытством наблюдал за ним, когда он прислонялся к подпоркам брашпиля или крутил на корме колесо штурвала. В то же время мне казалось, что и он глядит на меня с немалым интересом. Он знал, должно быть, что я нахожусь на борту шхуны в роли пассажира, а также об условиях, на которых я пустился в это рискованное путешествие. Однако нельзя было допустить и мысли, чтобы он ставил перед собой иную цель, кроме как достичь острова Тсалал и спасти потерпевших бедствие. Ведь капитан Лен Гай не уставал повторять:

– Наша задача – спасти соотечествеников! Остров Тсалал – единственная наша цель. Корабль не пойдет дальше к югу!

10 ноября в 2 часа дня раздался крик марсового:

– Земля впереди по правому борту!

Мы находились на 55°7′ южной широты и 41°13′ западной долготы. Перед нами лежал остров Святого Петра, именуемый британцами Южной Георгией, Новой Георгией и островом Короля Георга, относящийся к приполярной области. Еще в 1675 году, до Кука, его открыл француз Барб. Однако, невзирая на то, что первенство принадлежало отнюдь не ему, знаменитый английский мореплаватель нарек остров всеми этими именами, которые он носит и поныне.

Шхуна устремилась к острову, заснеженные вершины которого – гигантские нагромождения гнейсов и глинистых сланцев, взметнувшиеся на 1200 саженей, – тонули в желтоватом тумане. Капитан Лен Гай намеревался простоять сутки в Королевской гавани, чтобы сменить запасы воды, легко нагревающейся в глубине трюма. Позднее, когда «Халбрейн» поплывет среди льдов, в пресной воде не будет недостатка.

Обогнув мыс Буллер, которым увенчан северный берег острова, и оставив по правому борту бухты Поссесьон и Камберленд, наш корабль вошел в Королевскую гавань, где ему пришлось уворачиваться от осколков, сползших с ледника Росса. В шесть часов вечера шхуна встала на якорь, однако ввиду наступления темноты высадка была отложена до утра.

В длину Южная Георгия составляет сорок миль, а в ширину – двадцать. Располагаясь в пятистах лье от Магелланова пролива, этот остров принадлежит к группе Фолклендских островов. Британская администрация не представлена здесь ни единым человеком, поскольку на острове нет жителей, хотя его нельзя назвать необитаемым, так как летом здесь все же появляются люди.

На следующий день матросы отправились за пресной водой, я же предпринял прогулку по окрестностям гавани. Я не встретил ни души, ибо до сезона охоты на тюленей оставался еще целый месяц. Южную Георгию, омываемую антарктическим течением, охотно посещают морские млекопитающие. Сейчас их многочисленные стада отдыхали на берегу, вдоль скал и в глубине прибрежных пещер. Пингвины, застывшие на скалах длинными цепочками, встретили появление чужака – то есть меня – гневными криками.

Над водой и над омываемым прибоем песком носились тучи жаворонков, напомнивших мне, что на свете бывают уголки и с более ласковым климатом. Правда, эти птицы строят здесь свои гнезда не на ветках деревьев, поскольку на всей Южной Георгии нет ни единого деревца. Здешняя растительность исчерпывается немногими явнобрачными растениями, бесцветными мхами и в изобилии растущей здесь травой «туссок», поднимающейся вверх по склонам гор до высоты пятисот саженей, которой смогли бы кормиться тучные стада.

12 ноября «Халбрейн» подняла паруса. Обогнув мыс Шарлотт, мы вышли из Королевской гавани и легли курсом зюйд-зюйд-ост, в направлении Южных Сандвичевых островов, от которых нас отделяло четыреста миль.

До сих пор нам ни разу не встречались плавучие льды. Объяснялось это тем, что летнее солнце еще не пригрело настолько, чтобы они начали отделяться от припая или сползать в море с берегов южного континента. Позже течения вынесут их в пятидесятые широты, то есть туда, где в Северном полушарии располагается Париж и Квебек.

Небо, остававшееся до сих пор безоблачным, с востока стало затягиваться облаками. Ледяной ветер, обрушивавший на нас дождь с градом, крепчал с каждой минутой. Однако он оставался попутным, так что жаловаться не было резона. Пришлось поплотнее запахнуться в плащи и поднять капюшоны.

Помехой были разве что туманы, часто заслонявшие горизонт. Однако плавание в этих широтах не представляло опасности, ибо наш путь был свободен от дрейфующих льдов, и «Халбрейн» продолжала плыть на юго-восток, к Южным Сандвичевым островам.

Из тумана время от времени выныривали стаи птиц, почти не взмахивавших крыльями и оглашавших море пронзительными криками, – качурок, гагар, крачек и альбатросов, – словно указывавших нам направление.

Именно эти густые туманы помешали капитану Лену Гаю рассмотреть на юго-западе, между Южной Георгией и Южными Сандвичевыми островами, остров Траверси, открытый Беллинсгаузеном, и еще четыре островка – Уэлли, Полкер, Принс-Айленд и Кристмас, местоположение которых было, по свидетельству Фаннинга, указано американцем Джеймсом Брауном со шхуны «Пасифик». Однако наша цель состояла в том, чтобы не подходить к ним близко, ибо видимость ограничивалась всего двумя-тремя кабельтовыми. Наблюдение было усилено, а марсовые старательно всматривались в море, как только туман хоть немного рассеивался.

В ночь с 14 на 15 ноября небо на западе озарилось непонятными вспышками. Капитан Лен Гай предположил, что это сполохи вулкана, извергающегося на острове Траверси, кратер которого часто бывавет объят пламенем. Однако наши уши не улавливали глухих раскатов, обычно сопровождающих вулканические извержения, что позволило нам заключить, что мы находимся на достаточном удалении от рифов, окружающих этот остров. Следовательно, менять курс не было причин, и мы продолжили путь к Южным Сандвичевым островам.

Утром 16 ноября ветер утих, а потом задул с северо-запада. Мы воспрянули духом, ибо при таком ветре туман должен был быстро рассеиться. Внезапно матрос Стерн, стоявший на вахте, как будто приметил на северо-востоке паруса большого трехмачтового корабля. К большому нашему огорчению, корабль скрылся из виду еще до того, как нам удалось разглядеть его флаг. Возможно, то был один из кораблей экспедиции Уилкса или китобойное судно, спешившее начать охоту, так как киты показывались в этих водах в немалом количестве.

17 ноября в 10 часов утра по курсу показался архипелаг, который Кук сперва окрестил Южным Туле, – самая южная земля из всех, что были открыты к тому времени; позднее он же переименовал его в Сандвичеву Землю. Это название сохранилось на географических картах к 1830 году, когда Биско ушел отсюда на юго-восток, надеясь отыскать проход к полюсу.

С тех пор на островах побывали многие мореплаватели; кроме того, в прибрежных водах велась охота на усатых китов, кашалотов и тюленей.

В 1820 году здесь высадился капитан Моррел, надеясь пополнить запас дров. К счастью, у капитана Лена Гая не было подобного намерения, иначе его ждало бы разочарование, так как климат островов не позволяет произрастать на них деревьям. Однако шхуна все равно бросила здесь якорь на двое суток, ибо предусмотрительность требовала посетить все острова, встречающиеся на нашем пути. Вдруг нам попадется какая-нибудь надпись, знак, отпечаток? Паттерсона унесла льдина – так разве то же самое не могло произойти с кем-нибудь из его товарищей?

Итак, мы старались не пренебрегать даже малейшей возможностью, тем более, что времени у нас было достаточно. После Южной Георгии «Халбрейн» ждали Южные Сандвичевы острова. Оттуда она уйдет на Южные Оркнейские острова, а потом, пройдя Полярный круг, предпримет штурм вечных льдов.

Мы высадились на берег в тот же день. Шхуна встала под защитой скал у восточного берега острова Бристоль, в крохотном порту, приготовленном для кораблей самой природой.

Архипелаг, расположенный на 59° южной широты и 30° западной долготы, состоит из нескольких островов, из которых наиболее крупные – Бристоль и Туле. Остальные же заслуживают именоваться всего лишь островками.

Джэму Уэсту выпало отправиться в большой шлюпке на Туле, дабы изучить подходы к его берегам, мы же с капитаном Леном Гаем сошли на берег острова Бристоль.

Перед нами расстилался унылый ландшафт, единственными обитателями которого были антарктические пернатые. Скудная растительность не отличалась от растительности Южной Георгии. Голую бесплодную почву прикрывали лишь мхи да лишайники. В глубине острова по голым склонам карабкались на довольно большую высоту тоненькие сосенки, из-под корней которых то и дело с грохотом срывались вниз камни. От представшей нашему взору картины веяло невыносимым одиночеством. Ничто не говорило о присутствии хоть одной живой души, тем более о том, что остров могли посещать потерпевшие кораблекрушение. Вылазки, занявшие два дня, оказались безрезультатными.

Ничего не нашел и Джэм Уэст, посланный на безнадежное исследование сильно изрезанных берегов острова Туле. Несколько выстрелов, произведенных пушками шхуны, лишь подняли в воздух бесчисленных качурок и крачек и переполошили безмозглых пингвинов, усеивавших всю прибрежную полосу.

Прогуливаясь в компании капитана Лена Гая, я не мог удержаться, чтобы не сказать:

– Вам наверняка известно, какого мнения придерживался насчет Южных Сандвичевых островов Кук, открывший их. Сперва он решил, что ступил на континент, и вообразил, что именно отсюда приплывают в низкие широты ледяные горы, влекомые течениями. Позднее он вынужден был признать, что «Сандвичева Земля» – всего лишь архипелаг. Однако он так и не расстался с суждением, будто на юге лежит полярный континент.

– Я знаю это, мистер Джорлинг, – отвечал капитан Лен Гай, – но коли этот континент существует, то приходится заключить, что в нем имеется большая выемка, войдя в которую Уэдделл и мой брат сумели продвинуться далеко на юг. Что с того, если наш великий мореплаватель не смог обнаружить этого прохода и остановился на семьдесят первой параллели… Зато его последователи прошли дальше него, за ними последуют другие…

– Среди них будем и мы, капитан!..

– Да… с Божьей помощью! Пусть Кук не побоялся заявить, что никто не осмелится зайти дальше, чем он, и что земли, пусть они и существуют, так и не будут открыты, – будущее покажет, как он ошибался… Земли уже открыты – на восемьдесят третьей параллели…

– И кто знает, – подхватил я, – возможно, что и еще дальше – неподражаемым Артуром Пимом!

– Возможно, мистер Джорлинг. Хотя нам не нужно заботиться об Артуре Пиме, ибо Дирк Петерс и он вернулись в Америку.

– Но… А если не вернулись?

– Полагаю, что об этом нам не стоит думать, – последовал простой ответ.

XI От Южных Сандвичевых островов к Полярному кругу

Прошло шесть дней после того, как шхуна, подгоняемая попутным ветром, пустилась в дальнейшее плавание, – и перед нами предстали Южные Оркнейские острова. Главными в этом архипелаге являются два острова: Коронейшн, гигантская вершина которого вознеслась не меньше, чем на две тысячи пятьсот футов, и лежащий к востоку от него остров Лури, чей длинный мыс Дундас устремлен на запад. Вокруг немало мелких островков – Сэддл, Поуэлл и прочие, – напоминающих крупинки просыпанного сахарного песка. Наконец, на западе расположены острова Недоступности и Отчаяния, названные так, без сомнения, мореплавателем, отчаявшимся пристать к одному из них и знавшим, что уже не сможет добраться до другого.

Архипелаг открыли один за другим американец Палмер и англичанин Ботвел в 1821 и 1822 годах. Через него проходит шестьдесят первая параллель, а заключены острова между сорок четвертым и сорок седьмым меридианом.

Подойдя поближе, мы заметили по северным берегам островов каменные нагромождения, становившиеся более пологими по мере приближения к полосе прибоя, особенно на острове Коронейшн. У берегов беспорядочно теснились чудовищные ледяные глыбы, которым месяца через два предстояло пуститься в плавание в направлении более теплых морей. Именно тогда в этих водах появятся китобойные суда, которые, прежде чем заняться своим основным делом, высадят на берег небольшую часть команды, чтобы не дать спуску тюленям и морским слонам.

До чего же верно наречены эти покрытые изморозью, траурные берега! Это особенно хорошо видно тогда, когда их зимний саван еще не продырявлен первыми лучами холодного солнца.

Остерегаясь рифов и льдов, усеивавших пролив, разделяющий архипелаг на две части, капитан Лен Гай отправился сперва к юго-восточной оконечности острова Лори, где мы и провели весь день 24 ноября; затем, обойдя мыс Дундас, шхуна заскользила вдоль южного берега острова Коронейшн, чтобы встать там на якорь 25 ноября. Поиски следов, оставленных моряками с «Джейн», ничего не дали и здесь.

Если в 1822 году – правда, то был сентябрь – Уэдделл, пожелавший поохотиться на этих островах на тюленей, только напрасно потратил время и силы, то объяснялось это только тем, что тогда еще стояла зима. «Халбрейн» могла бы заполнить тушами ластоногих весь свой трюм.

Острова и островки дают приют тысячам птиц. Кроме пингвинов, устлавших прибрежные склоны своим пометом, здесь водятся белые голуби, которых мне приходилось наблюдать и раньше. Это голенастые, а не перепончатопалые птицы, с коротким коническим клювом и с красным ободком вокруг глаз; охота на них не представляет никакого труда.

Что касается растительности Южных Оркнейских островов, то на преобладающих здесь кварцевых сланцах невулканического происхождения растут серые лишайники и немногочисленные морские водоросли, родственные ламинарии. Пляж усеян морскими блюдцами, а под скалами можно собирать мидий.

Надо сказать, что боцман и его люди не упустили случая накинуться с дубинками на пингвинов и уничтожить несколько десятков – однако не следуя достойному осуждения инстинкту убивать, а ради законной цели обеспечить команду свежим мясом.

– Ничем не хуже цыпленка, мистер Джорлинг, – заверил меня Харлигерли. – Разве вы не пробовали такого кушанья на Кергеленах?

– Пробовал, боцман, но там поваром был Аткинс.

– Что с того! Здесь поваром Эндикотт, и вы ни за что не почувствуете разницы!

И действительно, как в кают-компании, так и в кубрике не могли нахвалиться на пингвинье мясо и на кулинарное искусство корабельного кока.

«Халбрейн» подняла паруса 26 ноября в 6 часов утра и взяла курс на юг. Ее маршрут пролегал по сорок третьему меридиану, что удалось установить благодаря хорошей видимости с высокой точностью. Точно так же был проложен маршрут Уэдделла, а потом Уилльяма Гая, поэтому шхуне было достаточно не отклоняться на восток или на запад – и остров Тсалал никак не мог остаться в стороне. Однако море всегда таит сюрпризы…

Постоянный восточный ветер благоприятствовал нашему плаванию. Шхуна несла полную парусную оснастку, в том числе лисели марселя, свободный стаксель и даже паруса на штагах. Благодаря такой площади парусов она покрывала за один час не менее одиннадцати-двенадцати миль. При столь высокой скорости переход от Южных Оркнейских островов до Полярного круга мог занять немного времени. Но я не забывал, что дальше нам придется пробиваться сквозь сплошные льды или, что практичнее, искать в ледяной преграде брешь.

Мы с капитаном Леном Гаем нередко заводили на эту тему примерно такой разговор:

– Пока что, – говорил я, – «Халбрейн» балует попутный ветерок, и если он сохранится, то мы достигнем ледяных полей еще до вскрытия льда…

– Может, так, а может, и нет, мистер Джорлинг, – отвечал капитан, – ибо ныне очень ранняя весна. Как я заметил, на острове Коронейшн льды уже сползают в море, и происходит это на шесть недель раньше обычного.

– Это весьма удачно, капитан. Теперь наша шхуна сможет преодолеть паковые льды уже в первые недели декабря, тогда как обычно это удается сделать лишь к концу января.

– Да, теплая погода идет нам на пользу, – отвечал капитан Лен Гай.

– Кстати, – продолжал я, – во время второй своей экспедиции Биско только к середине февраля достиг земли, над которой возвышаются горы Уилльяма и Стоуэрби, на семьдесят четвертой параллели. Именно об этом говорят путевые дневники, которые вы предоставили мне…

– И вполне определенно, мистер Джорлинг!

– Следовательно, капитан, пройдет целый месяц, прежде чем…

– За месяц я надеюсь разыскать за ледяными полями свободное море, о существовании которого столь настойчиво пишут Уэдделл и Артур Пим, после чего мы сможем спокойно достичь сперва острова Беннета, а потом и острова Тсалал. Какое препятствие смогло бы остановить или даже замедлить наше плавание в столь чистых водах?

– Как будто никакое, капитан. Главное – преодолеть паковые льды. Вот это и будет главной трудностью, об этом нам и приходится все время заботиться… Однако, если восточный ветер не утихнет…

– Не утихнет, мистер Джорлинг: все мореплаватели, знакомые с южными морями, имели, подобно мне, возможность отметить постоянство этих ветров. Уж мне-то известно, что между тридцатой и шестидесятой параллелью бури чаще всего налетают с запада. Однако южнее все бывает наоборот: тут преобладают ветры, дующие в противоположную сторону. Вы и сами могли подметить, что стоило нам пересечь эту воображаемую границу, как направление ветра послушно поменялось…

– Верно, и остается только радоваться этому, капитан. Но должен признаться – хотя признание дается мне без малейшего труда – что я становлюсь суеверным…

– Почему бы и нет, мистер Джорлинг? Разве не разумно согласиться, что даже в самых обыкновенных жизненных обстоятельствах мы чувствуем вмешательство сверхъестественных сил?.. Нам ли, морякам «Халбрейн», сомневаться в этом? Вспомните хотя бы о встрече с останками несчастного Паттерсона, с этой льдиной, оказавшейся на нашем пути и растаявшей после этого в считаные минуты… Подумайте, мистер Джорлинг, разве подобные события не указывают на вмешательство Провидения? Более того, я готов утверждать, что Господь, сделавший так много для того, чтобы отправить нас на поиски соотечественников с «Джейн», теперь нас не оставит.

– И я того же мнения, капитан. О, нет, Его присутствие никто не смог бы оспорить! По-моему, ошибаются те, кто суеверно приписывают слепому случаю решающую роль. Все события скреплены сверхъестественной связью, напоминающей цепочку…

– О, да, цепочку, мистер Джорлинг, и первым звеном в нашей цепочке была льдина с останками Паттерсона, а последним должен стать остров Тсалал! О, мой брат, мой бедный брат! Заброшенный в такую даль одиннадцать лет тому назад… вместе с товарищами по несчастью… не имея ни малейшей надежды на спасение!.. Паттерсона занесло на такое невообразимое расстояние от них – а мы даже не знаем, как это случилось и что с ним произошло!.. У меня сжимается сердце, когда я думаю обо всех этих ужасах, но оно не затрепещет до той самой минуты, когда я смогу раскрыть объятия для своего брата…

Капитан Лен Гай настолько расчувствовался, что даже у меня увлажнились глаза. Нет, я никогда не набрался бы храбрости, чтобы сказать ему, что прийти несчастным на помощь будет крайне нелегко. Конечно, вне всяких сомнений, шесть месяцев тому назад Уилльям Гай и пятеро матросов с «Джейн» еще оставались на острове Тсалал – ведь так сказано в дневнике Паттерсона… Но в каком положении? Не находятся ли они во власти островитян, численность которых Артур Пим оценивал в несколько тысяч, не говоря уже о жителях островов, лежащих к западу? Если это так, то, возможно, нам следовало опасаться нападения дикарей под предводительством вождя Ту-Уита, перед которым мы можем оказаться столь же беззащитными, как «Джейн»?

Да, лучше положиться на Провидение!.. Его присутствие уже давало о себе знать самым чудесным образом, поэтому нам оставалось сделать все, что в человеческих силах, чтобы довести до конца задачу, которую поставил перед нами сам Господь!

Должен сказать, что экипаж шхуны вдохновляли те же чувства, те же надежды – во всяком случае, тех, кто находился на корабле с самого начала и был предан своему капитану душой и телом. Что же касается пополнения, то оно относилось к цели экспедиции более-менее равнодушно и помышляло только о барыше, который поджидал каждого по завершении плавания.

Так, по крайней мере, отзывался о них боцман, исключая однако из общего числа Ханта. Этот человек вряд ли поступил на корабль, клюнув на денежную приманку. Во всяком случае, он ни разу не заговаривал об этом, как, впрочем, и ни о чем другом – и ни с кем.

– Полагаю, он и не помышляет о деньгах, – сказал мне Харлигерли. – Вот бы услышать звук его голоса! По части разговора мы с ним продвинулись вперед не дальше судна, прочно вставшего на якорь.

– Только не воображайте, что он говорит со мною больше, чем с вами, боцман.

– Хотите знать, мистер Джорлинг, что я о нем думаю?

– Выкладывайте!

– Я думаю, что он уже заходил далеко на юг, хотя он и молчит об этом, как запеченный карп с укропом во рту. Пусть помалкивает – это его дело! Но пускай меня смоет с палубы первой же волной, если этот морской волк уже не преодолевал Полярный круг и ледяные поля и не поднимался еще на десяток градусов!..

– С чего вы это взяли, боцман?

– Я вижу это в его глазах – да, в глазах! В любую минуту, каким бы курсом мы ни шли, они неизменно устремлены на юг! И никогда не мигают, как сигнальные фонари на корме…

Харлигерли не преувеличивал: я тоже успел заметить эту особенность взгляда Ханта. Пользуясь выражением Эдгара По, можно было сравнить его взгляд с пылающим взглядом зоркого сокола.

– Когда этот дикарь свободен от вахты, – продолжал боцман, – то он неподвижно проставивает у борта и помалкивает. На самом деле ему место на краю нашего форштевня – славное бы вышло украшение для носа шхуны! Ну и субъект, скажу я вам!.. А вы посмотрите на него, когда он стоит у штурвала, мистер Джорлинг! Его лапищи так обхватывают рукоятки, словно их прибили к ним гвоздями! Когда он глядит на нактоуз, то можно подумать, что его взгляд намагничен так же, как стрелка компаса. Я тоже не из дурных рулевых, но куда мне до Ханта!.. Когда Хант у штурвала, стрелка ни за что не отклонится от курсовой черты, каким сильным ни оказался порыв ветра. Если бы ночью погасла лампа, освещающая нактоуз, то я уверен, что Ханту не понадобилось бы ее зажигать. Он осветил бы шкалу компаса огнем своего взора и не сбился с курса!

По всей видимости, боцман восполнял в моей компании то, что оставалось недоговоренным в присутствии капитана Лена Гая и Джэма Уэста, не обращавших никакого внимания на его болтовню. Как бы то ни было, если Харлигерли и отзывался о Ханте с некоторой запальчивостью, то я был вынужден согласиться, что необычное поведение матроса более чем располагало к этому. Его можно было с полным основанием отнести к категории полуфантастических существ. Если уж на то пошло, то Эдгар По, будь он знаком с Хантом, создал бы на основе такого знакомства какой-нибудь в высшей степени странный персонаж.

На протяжении многих дней наше путешествие продолжалось без единого происшествия. Ничто не нарушало монотонности плавания. Погода оставалась безупречной. Шхуна, подгоняемая свежим восточным ветерком, набрала максимальную скорость, о чем свидетельствовал длинный, плоский и как будто проведенный по линейке след, тянувшийся за ее кормой на много миль.

Тем временем весна все больше вступала в свои права. Шхуне начали встречаться стада китов. В этих водах даже большому кораблю хватило бы всего недели, чтобы набить трюм бесценным жиром. Многие матросы, особенно американцы, не скрывали разочарования, видя, с каким безразличием относится капитан шхуны к присутствию совсем рядышком животных, ценящихся буквально на вес золота, да еще в количествах, никогда прежде не виданных в это время года.

Активнее всего проявлял неудовольствие гарпунщик Хирн, к которому охотно прислушивались остальные члены команды. Это был неотесанный англичанин лет сорока четырех от роду, от всего облика которого веяло бесстрашием, сумевший подчинить себе остальных матросов. Я представлял себе, как он смело поднимается во весь рост на носу китобойной шлюпки и, размахнувшись, вонзает гарпун в бок кита, который уходит под воду, волоча за собой длинный линь… Захватывающее, должно быть, зрелище! Учитывая страстную любовь гарпунщика к своему ремеслу, я не сомневался, что наступит день, когда его недовольство вырвется наружу.

Между тем наша шхуна не была оснащена для китового промысла, ибо на борту не было ничего, что для этого требуется. Ведь, став капитаном «Халбрейн», Лен Гай занимался исключительно торговой навигацией между островами в южных водах Атлантического и Тихого океана. Тем временем количество усатых китов, которых мы то и дело замечали в нескольких кабельтовов от шхуны, поражало воображение.

Как-то раз часа в 3 дня я вышел на бак, чтобы полюбоваться играми нескольких пар морских гигантов. Хирн указывал собравшимся матросам на китов, сбивчиво выкрикивая:

– Вон, видите? Полосатик! А теперь двое, нет, трое! Экий спинной плавник – в пять-шесть футов высотой! Глядите, как они плывут – спокойно, без единого прыжка… О, будь у меня гарпун, то, ручаюсь головой, я бы воткнул его в одно из четырех желтых пятен у него на спине! Но разве на торговой посудине такое возможно?! Нет, здесь нечем потренировать руку! Тысяча чертей! Когда выходишь в эти моря, то надо добывать китов, а не… – Он осекся и, выругавшись, заорал: – Вон еще один, совсем другой!

– Тот, с горбом, как у верблюда? – спросил кто-то из матросов.

– Да. Это горбач, – отвечал Хирн. – Видишь, у него все брюхо в складках и длинный спинной плавник? Горбач – редкая добыча, потому что он сразу ныряет на большую глубину и утаскивает за собой многие сажени линя!.. Мы и вправду заслужили, чтобы он огрел нас хвостом, коли не собираемся его загарпунить!

– Осторожно! – раздался крик боцмана.

Шхуне не грозил, разумеется, сокрушительный удар хвостом, который накликал гарпунщик. Просто у самого борта шхуны всплыл огромный кит, и не прошло и минуты, как из его дыхал взметнулся фонтан воды, сопровождаемый шумом, напоминающим отдаленный артиллерийский залп. Весь бак окатило водой.

– Славная работка! – небрежно выговорил Хирн, пока остальные матросы, вымокшие до нитки, осыпали кита проклятиями.

Кроме китообразных двух названных видов, нам попадались также гладкие киты, чаще всего встречающиеся в южных морях. У них нет плавников, а под кожей расположены огромные запасы жира. Охота на них не сопряжена с большой опасностью. Именно они и являются излюбленной добычей китобоев в антарктических водах, кишащих, помимо прочего, мельчайшими ракообразными, называемыми «китовой едой», составляющими и в самом деле их единственный рацион.

Сейчас менее чем в трех кабельтовов от шхуны плыл гладкий кит длиною футов в шестьдесят, из которого можно было бы наготовить добрую сотню бочонков жира. Именно столько можно получить, загарпунив один-единственный экземпляр; троих хватило бы, чтобы заполнить трюм корабля средних размеров.

– Да, это и есть гладкий кит! – воскликнул Хирн. – Его узнают по мощному, низкому фонтану! Вон, видите – там, по левому борту… Точно столб дыма… Это полосатик. И такое добро уходит у нас из-под самого носа! Какая жалость! Вот черт! Отказываться набить трюм, когда случай сам плывет в руки, – это все равно, что вывалить в море мешок пиастров! Горе тому капитану, который упускает столько товару! Лишить свою команду такого богатства!..

– Хирн! – раздался властный голос. – Заступай-ка на вахту! Оттуда тебе будет легче считать китов!

То был голос Джэма Уэста.

– Господин лейтенант! – взмолился было гарпунщик.

– Ни слова больше, не то я продержу тебя там до завтра. Пошевеливайся!

Не смея противоречить, гарпунщик повиновался, не сказав больше ни слова. «Халбрейн» заплыла в высокие широты вовсе не для охоты на морских млекопитающих, и, набирая на Фолклендах матросов, мы предупреждали их, что охотиться им не придется. У путешествия была одна-единственная цель, о которой знали все, и ничто не должно было нас от нее отвлечь.

Тем временем шхуна скользила по воде, поверхность которой приобрела красноватый оттенок из-за присутствия миллиардов ракообразных из рода тизаноподов, родственных креветкам. Киты, беззаботно улегшиеся на бок, собирали их на наших глазах своим усом, натянутым, подобно сети, между челюстями, и отправляли огромными глотками прямиком себе в желудок.

Мы наблюдали в ноябре месяце на крайнем юге Атлантики столько китообразных различных разновидностей, что это указывало на удивительно ранний приход весны. В то же время на горизонте не показывалось ни единого китобойного судна.

Отметим между прочим, что уже в первой половине века китобои махнули рукой на моря Северного полушария, где киты встречались теперь лишь изредка, что было результатом их неумеренного промысла. Французы, англичане и американцы обратили взоры на южную оконечность Атлантического и Тихого океанов, где охота на китов еще не представляла особого труда. Вполне возможно, что китобойный промысел, столь процветавший в недавнем прошлом, скоро вообще сойдет со сцены. Вот к каким заключениям можно было прийти, наблюдая невиданное скопление китообразных.

Должен сказать, что со времени нашего последнего разговора о романе Эдгара По капитан Лен Гай отбросил в общении со мной былую сдержанность. Теперь нам с ним нередко доводилось болтать о том о сем. В тот день он сказал:

– Присутствие китов свидетельствует о близости берега. Здесь две причины: первая – это то, что ракообразные, которых киты употребляют в пищу, всегда держатся вблизи берегов; вторая же состоит в том, что самкам требуется мелководье, чтобы производить на свет потомство.

– Если дело обстоит именно так, капитан, – отвечал я, – то почему же мы не заметили больше никакой земли, отойдя от Южных Оркнейских островов и приближаясь к Полярному кругу?

– Ваше замечание справедливо. Чтобы увидеть землю, нам следовало бы отклониться на пятнадцать градусов к западу, где расположены открытые Беллинсгаузеном Южные Шетлендские острова, острова Александра I и Петра, наконец, Земля Грейама, впервые открывшаяся взору Биско.

– Выходит, что присутствие китов не всегда свидетельствует о близости земли?

– Даже не знаю, как вам ответить, мистер Джорлинг. Возможно, что заключение, которым я с вами поделился, не имеет под собою оснований. Быть может, разумнее было бы связать огромное количество китов с погодными условиями этого года…

– Я тоже не вижу иного объяснения. Это соответствует, кстати, нашим собственным наблюдениям.

– Что ж, остается воспользоваться столь благоприятными условиями, – отвечал капитан Лен Гай.

– Не учитывая при этом упреков, раздающихся со стороны части экипажа…

– В чем могут нас упрекнуть эти люди? – вскричал капитан Лен Гай. – Насколько мне известно, их брали на корабль не для охоты! Они отлично знают, для чего мы их наняли, и Джэм Уэст поступил верно, не дав им продолжить свои бессмысленные разговоры. Моя старая команда не позволила бы себе подобных замечаний!.. Да, мистер Джорлинг, остается сожалеть, что я не смог ограничиться ею! К сожалению, это было бы невозможно – ведь надо принимать во внимание количество туземцев, населяющих остров Тсалал!

Спешу пояснить, что хотя мы не занимались охотой на китов, прочий морской промысел вовсе не возбранялся. Учитывая скорость «Халбрейн», от невода или тройной сети было бы мало проку. Однако боцман велел закинуть за корму удочки, что весьма способствовало большему разнообразию меню – к вящему удовольствию желудков, уставших от солонины. На удочки попадались бычки, лососи, треска, скумбрия, морские угри, кефаль, рыбы-попугаи. Не бездействовали и гарпуны: ими удавалось добывать дельфинов и морских свиней, темное мясо которых пришлось экипажу по вкусу, а филе и печень вообще являются лакомыми блюдами.

Что касается птиц, то на всем пути нас сопровождали качурки различных разновидностей – и белые, и голубые, а также удивительно изящные создания – зимородки, кайры и бесчисленные шашечницы.

Однажды мне удалось приметить в отдалении гигантского буревестника, размеры которого привели меня в немалое удивление. Видимо, именно эту необыкновенную птицу, обитающую неподалеку от Магелланова пролива, с размахом крыльев, достигающим 14 футов, испанцы нарекли «quebrantahuesos». Размеры приближают этого буревестника к исполинам-альбатросам, которых мы тоже встречали нередко, – таинственным пернатым с оперением цвета сажи, приверженным стране вечных льдов.

Не следует забывать, что воодушевление и горечь Хирна и его единомышленников-матросов при виде стад китообразных, которых мы не собирались преследовать, объясняется тем, что первенство среди китобоев анатарктических вод принадлежит американцам. Мне вспоминается, что согласно переписи, проведенной Соединенными Штатами в 1827 году, количество судов, оснащенных для ведения китобойного промысла в этих водах, достигало 200 и имело общий тоннаж в 50 тысяч тонн; каждый из них привозил домой по 1700 бочонков жира; в год добывалось до 8 тысяч китов, не считая 2 тысяч подранков, уходивших в глубину. Четыре года назад была проведена очередная перепись, показавшая, что флот вырос до 460 судов, а общий тоннаж – до 172 500 тонн, что составило десятую часть от всего торгового флота страны. Общая стоимость китобойного флота равнялась примерно 118 тысячам долларов, а торговый оброт достигал 40 миллионов.

Понятно теперь, почему гарпунщик и многие матросы-американцы относились к этому грубому, но доходному ремеслу с такой страстью. Однако американцам следовало бы поостеречься дальнейшего безоглядного истребления морских обитателей! Постепенно китов в южных морях будет становиться все меньше и меньше, так что их придется преследовать среди льдов…

Услыхав от меня такие речи, капитан Лен Гай заметил, что англичане всегда проявляли больше умеренности, – что ж, мне оставалось только согласиться с его словами.

30 ноября в полдень своевременные и точные вычисления нашего местоположения показали, что мы находимся на 66°23′3′′ южной широты. Следовательно, «Халбрейн» пересекла Полярный круг, служащий границей антарктического пояса.

XII Между Полярным кругом и паковыми льдами

Притом, что океан за Полярным кругом отличается неспокойным нравом, приходится согласиться, что, стоило нашему кораблю пересечь этот воображаемый круг, проведенный в двадцати трех с половиной градусах от полюса, как он будто бы проник в новую страну, «страну отчаяния и безмолвия, где мерцает несказанный свет», какой окрестил ее Эдгар По, волшебную темницу великолепия и славы, о вечном заточении в которой мечтает этот певец «Элеоноры».

Если оставить в стороне фантастические гипотезы, то этот район Антарктики площадью более пяти миллионов квадратных миль остался, по-моему, в том же состоянии, в каком находился весь Земной шар в ледниковый период…

Как известно, летом в Антарктиде царит полярный день, ибо солнце в это время года никогда не скрывается за горизонтом. Однако позже, стоит ему исчезнуть, воцараяется полярная ночь, озаряемая сполохами полярного сияния.

Наша шхуна осмелилась войти в эти внушающие ужас широты в разгар полярного дня. Дневной свет должен был помочь нам отыскать остров Тсалал, где, как мы были убеждены, нам предстояло спасти остатки экипажа «Джейн».

Человек, наделенный бурным воображением, наверняка испытал бы ни с чем не сравнимое возбуждение в первые часы, проведенные в пределах Полярного круга: его посетили бы видения, кошмары, галлюцинации… Он почувствовал бы себя как бы перенесенным в мир сверхъестественного… Приближаясь к стране вечных льдов, он спрашивал бы себя, что таится за туманной завесой, скрывающей неведомые дали… Уж не ожидают ли его там удивительные открытия в царстве минералов, растений, животных, не встретит ли он там совершенно особенных человекоподобных существ, как это якобы случилось с Артуром Пимом? Какие еще чудеса ждут его в волшебном театре, скрытом до поры до времени занавесом тумана? Не суждено ли ему горькое прозрение, когда, вырвавшись из плена фантазий, он помыслит о возвращении? Не услышит ли он у самого уха хриплое карканье ворона, предрекающего ему, как в самых удивительных стихах из вышедших когда-либо из-под пера поэта: «Не вернуть, не вернуть?»…

По правде говоря, я находился вовсе не в таком расположении духа и, чувствуя некоторое возбуждение, оставался все же в рамках реального взгляда на вещи. Я молил Небо лишь об одном: чтобы и за Полярным кругом, и вне его волны и ветры все так же благоприятствовали нашему плаванию.

Что касается капитана Лена Гая, старшего помощника и членов старой команды шхуны, то на их обветренных лицах, покрытых темным загаром, читалось нескрываемое удовлетворение от мысли, что шхуна пересекла шестьдесят шестую параллель. На следующий день после этого знаменательного события цветущий Харлигерли весело окликнул меня на палубе:

– Эй, мистер Джорлинг! Вот мы и пересекли этот знаменитый круг!

– Все еще впереди, боцман. Все впереди…

– Всему свое время. Но я разочарован…

– Чем же?

– А тем, что мы не делаем того, что делают на борту всех остальных кораблей, пересекающих Полярный круг…

– Вы сожалеете об этом? – спросил я.

– А как же! «Халбрейн» могла бы позволить себе церемонию южного крещения!

– Крещения?.. Кого бы мы стали крестить, если все наши люди, подобно вам, уже поднимались выше этой заговоренной параллели?

– Мы-то да, а вот вы, мистер Джорлинг? Почему бы нам не устроить эту церемонию в вашу честь?

– Верно боцман, странствия впервые привели меня в столь высокие широты…

– И вы вполне заслуживаете крещения, мистер Джорлинг! Разумеется, без оглушительного шума, без барабанов и труб, даже без антарктического Деда Мороза в его традиционном маскарадном одеянии… Позвольте мне благословить вас…

– Что ж, Харлигерли, – отвечал я, запуская руку в карман, – благословляйте и крестите, сколько вам вздумается! Держите пиастр – выпейте на него за мое здоровье в ближайшем кабачке за углом.

– Придется дожидаться острова Беннета или острова Тсалал, если только на этих диких клочках суши отыщутся кабачки… Ведь для того, чтобы открыть таверну, требуется такой человек, как Аткинс…

– Скажите-ка мне, боцман… У меня не выходит из головы этот Хант… Радуется ли он вместе с остальными матросами тому, что «Халбрейн» пересекла Полярный круг?

– Кто же его знает?.. – отвечал Харлигерли. – Он предпочитает держать паруса сухими, и к нему не подберешься ни с правого, ни с левого борта. Но ведь я уже говорил вам: я не я, если он не хлебнул уже и ледяной водички, и ледяных полей…

– Что внушает вам такую уверенность?

– Все и ничего, мистер Джорлинг! Я нюхом чувствую! Хант – старый морской волчище, протащивший свой заплечный мешок через самые затерянные уголки Земного шарика!

Я был целиком согласен с мнением боцмана и, повинуясь неосознанному предчувствию, без устали наблюдал за Хантом, никак не выходившим у меня из головы.

С 1 по 4 декабря штиль постепенно сменился на северо-западный ветер. В этих местах от северного ветра не приходится ожидать ничего хорошего – совсем как от южного в Северном полушарии. Все, что он может сулить, – это плохая погода, с ураганом и шквалами в придачу. Однако главное, чего нам приходилось опасаться, – это юго-западного ветра, который заставил бы шхуну свернуть с пути или в лучшем случае сражаться с ветром, чтобы не сбиться с курса, ибо нам не следовало отклоняться от меридиана, вдоль которого мы плыли на юг, оставив позади Южные Оркнейские острова.

Неминуемое ухудшение погоды не могло не вызвать беспокойства у капитана Лена Гая. Вдобавок «Халбрейн» сбавила ход, ибо 4 декабря попутный ветер стал ослабевать, а в ночь с 4-го на 5-е прекратился вовсе. Утром на реях висели сморщенные паруса. До нас не доносилось ни единого дуновения, и поверхность океана была гладкой, как стол, однако сильная качка предвещала западный ветер.

– Море что-то чует, – сказал капитан Лен Гай, обращаясь ко мне. – Где-то там, должно быть, разгулялась буря. – И он указал рукой в западном направлении.

– Действительно, горизонт заволокло туманом, – отвечал я. – Возможно, к полудню солнце разгонит его…

– В этих широтах солнце не поднимается высоко даже летом, мистер Джорлинг. Джэм!

Старший помощник явился на зов.

– Что вы думаете о небе?

– Ничего хорошего… Следует быть готовыми ко всему, капитан. Я прикажу спустить верхние паруса, свернуть большой стаксель и развернуть штормовой. Вдруг после полудня горизонт очистится?.. Если же налетит шквал, мы встретим его во всеоружии.

– Важнее всего не сходить с южного курса, Джэм.

– Сделаем все возможное, капитан. Мы на правильном пути.

– Не заметил ли марсовой первых дрейфующих льдов? – осведомился я.

– Заметил, – отвечал капитан Лен Гай. – При столкновениях с айсбергами повреждения получают отнюдь не айсберги. Поэтому если осторожность потребует от нас отклониться к западу или к востоку, нам придется смириться с этим, но только если не будет иного выхода.

Марсовой не ошибся. Днем нашему взору предстали льдины, медленно плывущие к югу, – пока это были небольшие ледяные островки, не отличавшиеся ни длиной, ни высотой. Вокруг появлялось все больше осколков ледяных полей, называемых англичанами «паками», – они имеют от трехсот до четырехсот футов в длину и соприкасаются краями, «палчами» – когда льдины напоминают формой круги, и «вереницами» – когда льды имеют продолговатые очертания. От всех этих осколков было вовсе нетрудно увернуться, поэтому они не могли помешать «Халбрейн». Однако если до недавних пор ветер позволял шхуне выдерживать верное направление движения, то теперь она замедлила ход и, утратив скорость, стала хуже слушаться руля. К тому же нас болтало все сильнее и сильнее.

К двум часам дня порывы ветра резко усилились, причем невозможно было даже определить, с какой стороны он дует. Качка стала нестерпимой, и боцман приказал закрепить все предметы на борту, которые могли начать перекатываться во время шторма. Ближе к трем часам северо-западный ветер набрал небывалую силу. Лейтенант распорядился взять нижние рифы у бизани, фок-стакселя и штормового фока, надеясь выдержать ветер и не отклониться к востоку, сбившись с маршрута Уэдделла. В той стороне и вправду скопились дрейфующие льды, путешествие среди которых представляло бы для корабля смертельную опасность.

Содрогаясь от ударов волн и порывов ветра, шхуна то и дело давала опасный крен. К счастью, груз в трюме не сдвинулся ни на дюйм, ибо был закреплен в расчете на ураган поистине чудовищной силы, поэтому нам не грозила участь «Дельфина», погибшего именно из-за небрежности при погрузке. Как помнит читатель, этот злосчастный бриг перевернулся кверху дном, и Артур Пим с Дирком Петерсом провели немало дней, уцепившись за киль.

Вдобавок к этому, насосы не могли пока откачать ни единой капли воды, ибо она не проникала внутрь через швы, что заставляло с благодарностью вспомнить остановку на Фолклендах и произведенный там тщательный ремонт.

Ни один знаток погоды, поднаторевший в прогнозах, не смог бы предсказать, как долго продлится ураган. Сутки, двое, трое суток непогоды – антарктические широты могли сулить ненастье любой продолжительности.

Спустя час после начала бури на нас обрушился дождь вперемежку то с градом, то со снегом, вернее, с вьюгой. Объяснялось это резким падением температуры. Термометр показывал всего лишь 36° по Фаренгейту (2,22 °C выше нуля), а атмосферное давление упало до 721 миллиметра.

Было уже десять часов вечера – я все-таки воспользуюсь словом «вечер», хотя солнце постоянно оставалось над горизонтом. Оставалось еще пятнадцать дней, прежде чем оно дойдет до наивысшей точки своей орбиты, и здесь, в двадцати трех градусах от полюса, оно беспрерывно освещало поверхность океана своими бледными, косыми лучами.

В 10.35 сила урагана удвоилась. Я уже не решался вернуться в кабину и скрючился за рубкой. В нескольких шагах от меня капитан Лен Гай и его старший помощник обсуждали сложившееся положение. При чудовищном грохоте волн и скрипе снастей они вряд ли могли расслышать друг друга; однако моряки умеют объясняться жестами.

Достаточно было бросить взгляд за борт, чтобы удостовериться, что шхуну сносит к юго-востоку, где она неминуемо натолкнется на громоздящиеся льды, ибо их скорость уступала ее. Нам грозила двойная беда: отклонение от курса и столкновение со льдами. Бортовая качка настолько усилилась, что были все основания опасаться за мачты, верхушки которых описывали в небе все более опасные пируэты. При очередном ливневом заряде казалось, что «Халбрейн» вот-вот расколется надвое. Находясь на баке, было невозможно разглядеть, что творится на корме.

В просветах, открывающихся впереди, было видно, с какой яростью бьются о бока айсбергов, напоминающих прибрежные утесы, гигантские волны, рассыпающиеся в ледяную пыль. Льдин вокруг все прибывало, что позволяло надеяться, что шторм ускорит вскрытие ледяных полей, сделав их более доступными для прохода.

Пока же главной задачей было выстоять под напором ветра. Единственным способом сделать это было теперь лечь в дрейф. Шхуну отчаянно трепало валами, заслоняющими небо и с невероятной силой обрушивающимися на палубу. Не могло быть даже речи о том, чтобы отдаться воле ветра, ибо при такой скорости это было бы чревато верным потоплением.

Первым делом следовало развернуть судно носом против ветра. После этого шхуна, дрейфуя под зарифленным марселем, малым стакселем на носу и штормовым стакселем на корме, смогла бы противостоять буре, а в случае, если бы шторм разгулялся пуще прежнего, можно бы было еще больше уменьшить площадь парусов.

На вахту заступил матрос Драп. Капитан Лен Гай, стоя бок о бок с ним, следил за маневрами шхуны. На баке матросы споро выполняли команды Джэма Уэста, а на корме шестеро под водительством боцмана меняли бизань на штормовой стаксель. Последний представляет собой треуголный кусок очень плотной парусины, скроенный наподобие кливера, который поднимают на стоячем такелаже низкой мачты.

Для того, чтобы взять рифы на марселе, следовало вскарабкаться на ванты фок-мачты, чем и занялись четверо моряков. Первым бросился к выбленкам Хант. За ним поспевал Мартин Холт, старшина-парусник шхуны. Третьим был матрос Берри, четвертым – один из новичков.

Я и представить себе не мог, что можно действовать так умело и проворно, как это выходило у Ханта. Его руки и ноги едва касались выбленок. Добравшись до вантов, он двинулся по рее, чтобы ослабить штерты марселя. Мартин Холт устремился к противоположному концу реи, остальные двое остались посредине.

Матросам предстояло распустить парус и взять на нем низкий риф. Затем, спустившись на палубу, они должны были натянуть его снизу. Капитан Лен Гай и его помощник не сомневались, что под такой оснасткой шхуна сможет пролежать в дрейфе столько, сколько понадобится.

Пока Хант и его товарищи трудились над марселем, боцман поставил штормовой стаксель и дожидался от лейтенанта команды крепить его. В этот момент на корабль обрушился сильнейший за весь шторм удар ветра. Ванты и бакштаги, готовые лопнуть, загудели, как стальные тросы. Казалось, еще минута – и даже те немногие паруса, которые оставались на мачтах, разорвутся на тысячи лоскутов… Внезапно палуба вздыбилась от удара волны. Несколько бочонков, сорвавшись с мест, покатились к борту. Шхуна так сильно накренилась вправо, что вода хлынула буквально отовсюду. Меня бросило на рубку, и я несколько секунд не мог встать на ноги. Крен грозил катастрофой: край реи, на которой хлопал марсель, погрузился в воду на три-четыре фута… Когда рея вынырнула из воды, на ней не оказалось Мартина Холта, только что заканчивавшего там свою работу. Послышался крик – это кричал старшина-парусник, смытый волной. Его рука отчаянно взметнулась в пене, вскипевшей не гребне вала…

Матросы бросились к правому борту и стали кидать товарищу кто что может – трос, бочонок, шест, лишь бы этот предмет мог плавать и за него сумел бы уцепиться Мартин Холт. В тот момент, когда я нащупал рукой кнехт, чтобы подняться на ноги, перед моими глазами промелькнуло что-то темное, врезавшееся в следующую секунду в бурлящую воду. Неужели еще кто-то свалился в воду? Нет, это добровольный прыжок… Кто-то поспешил Холту на выручку!

Не успев закрепить последний ленек рифа, Хант соскользнул с реи и устремился на помощь старшине.

– Два человека за бортом! – крикнул кто-то.

Двое… Один пришел на помощь другому… Не погибнут ли теперь оба?..

Джэм Уэст подскочил к штурвалу и вывернул шхуну на один румб круче к ветру – большего нельзя было сделать, не рискуя потерять направление ветра. Корабль застыл с развернутым фоком и обвисшим штормовым стакселем. В то же мгновение из пены, покрывающей бурлящую воду, вынырнули головы Мартина Холта и Ханта. Хант греб изо всех сил, подныривая под гребни волн, и расстояние между ним и старшиной неуклонно сокращалось. Однако расстояние между последним и шхуной уже составляло целый кабельтов. Хант то появлялся, то снова исчезал из виду, все больше превращаясь в темную точку, с трудом различимую среди беснующихся волн.

Побросав в воду шесты и бочки, команда замерла, ибо сделала все, что могла. О том, чтобы спустить шлюпку в бурлящую воду, заливающую полубак, не могло идти и речи. Она либо немедленно опрокинулась бы, либо разбилась о борт.

– Оба пропали! Оба… – прошептал капитан Лен Гай. – Джэм! Шлюпку!..

– Если вы прикажете спустить в море шлюпку, – прокричал в ответ помощник, – я первый сойду в нее, пусть это и будет смертельный риск. Но для этого мне нужен приказ!

Свидетели неравной борьбы людей и стихии затаили дыхание. Все и думать забыли о шхуне, которая могла вот-вот перевернуться. Еще минута – и все испустили отчаянный вопль, в последний раз заметив Ханта, мелькнувшего среди волн. Хант, словно оперевшись под водой на что-то твердое, с нечеловеческой силой сделал решающий рывок в сторону Холта, вернее, в то место, где того видели перед тем, как над ним сомкнулась пучина…

Тем временем Джэм Уэст скомандовал расслабить шкоты малого кливера и штормового стакселя, благодаря чему шхуна приблизилась к тонущему и отважному Ханту на полкабельтова. Внезапно рев озверевшей стихии заглушило дружное «ура!» всего экипажа: люди увидели Ханта, поддерживающего левой рукой Мартина Холта, не способного шевельнуться и болтающегося на воде, подобно неодушевленному предмету. Хант отчаянно греб правой рукой и заметно приближался к шхуне.

– Идти бейдевинд! – скомандовал Джэм Уэст рулевому.

Подчинившись штурвалу, паруса разом наполнились ветром, издавая хлопки, напоминающие пушечные выстрелы. «Халбрейн» взлетела на гребень волны, словно горячая лошадка, ставшая на дыбы и грызущая раздирающие ее рот удила. Содрогаясь от носа до кормы, она и впрямь напоминала в это мгновение лошадь, бьющую копытами по земле…

Прошла бесконечная минута. Мы с трудом различали в бурлящей воде двоих, жизнь одного из которых целиком зависела от рвения другого…

Наконец, Хант подплыл к кораблю и схватился за свисающий с борта швартов.

– Спускайся под ветер! – скомандовал старший помощник рулевому.

Шхуна развернулась, с трудом удерживаемая марселем, малым кливером и штормовым стакселем, и снова легла в дрейф.

Ханта и Мартина Холта в одно мгновение подняли на борт. Одного из вызволенных из пучины пришлось уложить под фок-мачтой, другой был готов сразу броситься на помощь товарищам, сражающимся со стихией.

Усилия обступивших старшину людей принесли плоды: дыхание его восстановилось, опасность удушья миновала. Энергичный массаж привел его в чувство, и он приоткрыл глаза.

– Мартин Холт, – сказал ему склонившийся над ним капитан, – однако ты вернулся издалека…

– Да, да, капитан… – бормотал Мартин Холт, силясь оглядеться вокруг. – Но кто приплыл за мной?

– Хант! – провозгласил боцман. – Это Хант рисковал жизнью, чтобы тебя спасти!

Харлигерли вытолкнул старавшегося держаться в стороне Ханта в центр круга. Мартин Холт устремил на него полный признательности взор.

– Хант, – прошептал он, – ты спас меня… Если бы не ты, со мной было бы кончено… Спасибо тебе!

Хант ничего не ответил.

– Эй, Хант! – окликнул его капитан. – Ты что, не слышишь?

Хант и впрямь, казалось, ничего не слышал.

– Хант! – снова заговорил Мартин Холт, – подойди ко мне… Я так благодарен тебе… Я хочу пожать твою руку…

И он протянул Ханту слабую ладонь.

Хант отпрянул и потряс головой, словно его смущала признательность за столь обыкновенный поступок. Постояв еще немного, он заторопился на бак, где взялся заменять шкот малого кливера, лопнувший от удара волны, заставившего корабль содрогнуться от киля до верхушек мачт.

Хант определенно был самоотверженным и бесстрашным героем!.. В то же время ему, по всей видимости, были чужды проявления человеческих чувств, поэтому боцману придется еще долго дожидаться, пока он раскроет рот…

Буря тем временем никак не унималась, и нам пришлось испытать еще немало моментов отчаяния. Сотни раз на нас налетал шквал такой силы, что грозил оборвать и без того зарифленные паруса. Сотни раз шхуна, пусть и ведомая умелой и твердой рукой Ханта, вставшего к штурвалу, кренилась под напором ветра, грозя зачерпнуть бортом океанскую воду. Пришлось убрать марсель и ограничиться штормовым фоком и малым кливером, иначе шхуна не смогла бы оставаться в дрейфе.

– Джэм, – сказал капитан Лен Гай, – сейчас пять часов утра. Если нам необходимо встать по ветру…

– Это осуществимо, капитан, но тогда нас может захлестнуть волной…

Действительно, нет ничего опаснее, чем ветер, дующий в корму, когда кораблю не удается вскарабкиваться на гребни волн. К этому маневру прибегают только в том случае, если судно не может больше оставаться в дрейфе. Кроме того, уклонившись к востоку, «Халбрейн» сошла бы с курса и оказалась в лабиринте льдин, сбившихся в той стороне в зловещую массу.

6, 7 и 8 декабря не стихала буря, сопровождаемая снежными зарядами и резким понижением температуры. Однако нам удалось остаться в дрейфе, хотя для этого и пришлось заменить малый кливер, лопнувший от порыва ветра, другим, более прочным полотнищем.

Нет нужды говорить, что капитан Лен Гай проявил себя как настоящий моряк, что Джэм Уэст не упускал из виду ни одной мелочи, что экипаж безупречно выполнял все их команды, что Хант по-прежнему первым кидался исполнять поручения – будь то маневр парусами или опасность, требующая немедленных действий.

Оставалось только диву даваться, что он за человек! Различие между ним и большинством матросов, набранных на Фолклендах, особенно гарпунщиком Хирном, было просто разительным. От них, наоборот, было нелегко добиться даже простой исполнительности. Разумеется, они повиновались, ибо приказам такого офицера, как Джэм Уэст, приходится повиноваться волей-неволей, однако с бесконечными жалобами и требованиями. У меня появилось опасение, что это не сулит нам в будущем ничего хорошего.

Мартин Холт не замедлил вернуться к своим обязанностям, причем выполнял их теперь с еще большим рвением. Будучи прекрасным мастером своего дела, он был единственным, кто мог бы в умении и сноровке соперничать с Хантом.

– Ну, Холт, – спросил я его как-то раз, вмешавшись в его беседу с боцманом, – в каких же вы теперь отношениях с этим дьяволом Хантом? Стал ли он более общительным после того, как спас вас?

– Нет, мистер Джорлинг, – отвечал старшина-парусник, – и мне даже кажется, что он меня избегает.

– Избегает вас?.. – изумился я.

– Совсем как раньше.

– Вот странно…

– Да, так оно и есть, – подтвердил Харлигерли. – Я не раз замечал это.

– Значит, он сторонится вас так же, как и всех остальных?

– Еще больше, чем остальных!

– С чего бы это?

– Ума не приложу, мистер Джорлинг!

– Все-таки, Холт, ты теперь его вечный должник! – заявил боцман. – Только не вздумай зажигать в его честь свечку: уж я-то его знаю, он ее мигом задует!

Меня сильно удивили их слова. Однако уже скоро я смог сам убедиться, что Хант из всех сил избегает встреч со старшиной-парусником. Неужели он не понимает, что имеет право на признательность человека, которому спас жизнь? Да, его поведение было по меньшей мере странным…

В ночь с 8 на 9 декабря ветер стал поворачивать к востоку, что предвещало установление более спокойной погоды. Теперь можно было надеяться, что «Халбрейн» наверстает время, упущенное из-за дрейфа, и вернется к сорок третьему меридиану, вдоль которого пролегал ее маршрут. Несмотря на то, что волнение на море еще не до конца утихло, уже к 2 часам ночи на мачтах захлопали паруса. Поймав ветер фоком, бизанью с двумя рифами, штормовым и малым кливерами, «Халбрейн» легла на левый галс и снова устремилась в утерянном было направлении.

Вокруг шхуны появлялось все больше дрейфующих льдов, что зародило в нас надежду, что ураган ускорил вскрытие ледяных полей и что в восточном направлении в полосе сплошных льдов уже появились бреши.

XIII Вдоль паковых льдов

С тех пор, как «Халбрейн» пересекла воображаемую дугу, расположенную в двадцати трех с половиной градусах от полюса, путешествие протекало безупречно, и этого впечатления не смогла испортить даже недавняя буря. Нам очень повезло, что уже в первой половине декабря мы смогли пойти той же дорогой, которой до нас прошел Уэдделл.

Я говорю о «дороге Уэдделла», словно это и впрямь удобная дорога, проложенная посуху, с километровыми столбами и большим указателем: «Направление на Южный полюс»…

Весь день 10 декабря шхуна легко маневрировала среди льдин. Направление ветра было благоприятным, и мы не меняли курса, а шли по прямой, лишь огибая крупные массивы льда. Хотя от сплошного таяния льдов нас отделял еще целый месяц, капитан Лен Гай, привыкший к антарктическим водам, утверждал, что в этом году вскрытие льдов, приходящееся обыкновенно на январь, случится уже в декабре.

Экипажу не составляло никакого труда вилять среди гигантских плавучих глыб. Подлинные трудности должны были начаться позднее, когда шхуна попытается вклиниться в паковые льды.

Впрочем, нас не могли напугать никакие неожиданности. О присутствии огромных масс льда свидетельствовал хорошо знакомый китобоям желтоватый оттенок воздуха, вызываемый преломлением соленечных лучей. Так всегда происходит в полярных областях, и опытные люди знают, что это означает.

Пять дней подряд шхуна знай плыла себе вперед, не ведая преград и ни разу не столкнувшись со льдиной. Однако чем дальше на юг, тем больше становилось вокруг льдин, и промоины между ними делались все уже. 14 декабря мы достигли 72°37′ южной широты, оставаясь примерно на той же долготе – между сорок вторым и сорок третьим меридианом. Этой точки за Полярным кругом достигали до нас немногие мореплаватели – во всяком случае, до нее не добрались ни Баллени, ни Беллинсгаузен. Еще два градуса к югу – и мы окажемся там, где побывал один Уэдделл.

Теперь мы уже с большей опаской пробирались между тусклыми осколками льда, покрытыми птичьим пометом и напоминающими порой своими вымоинами лица прокаженных. Некоторые айсберги вздымались в небо выше наших мачт, и наш кораблик казался в сравнении с ними легкой былинкой. Постепенно размеры и формы айсбергов стали бесконечно разнобразными. Стоило рассеяться туману, как причудливые нагромождения льда принимались преломлять солнечные лучи, подобно гигантским драгоценным камням. В глаза бросались красноватые блики непонятного происхождения, затем появлялись фиолетовые и голубые прожилки.

Я не мог налюбоваться этим захватывающим зрелищем, прекрасно описанным Артуром Пимом, – пирамидами с заостренными верхушками, куполами – закругленными, как у византийских церквей, и раздутыми, как у церквей русских, – выпирающими сосцами, как будто набрякшими от молока, дольменами с горизонтальной поверхностью, изящными вазами, опрокинутыми чашами и всем остальным, что пристальному взгляду удается иногда разглядеть среди причудливых узоров облаков… А разве сами облака – это не плавучие льды небесного океана?..

Должен признать, что к отваге капитана Лена Гая теперь добавилась осторожность. Он не осмеливался подходить совсем близко к айсбергу, не сохранив расстояния, обеспечивающего в случае необходимости свободу для любого маневра. До тонкостей зная, чем отличается плавание в этих водах, он хладнокровно проводил шхуну по теснинам, пролегающим промеж ледяных громадин.

Как-то раз он обратился ко мне с такими словами:

– Мистер Джорлинг! Я не впервые пытаюсь проникнуть в антарктические воды, однако до сих пор меня преследовали неудачи. Если я и раньше не отступал перед трудностями, лишь предполагая, какая судьба могла постигнуть «Джейн», то разве мне пристало проявлять нерешительность сейчас, когда предположения сменились уверенностью?

– Отлично понимаю вас, капитан! Уверен, что опыт, накопленный вами за время плавания в этих широтах, только повышает наши шансы на успех.

– Несомненно, мистер Джорлинг! И все же для меня, как и для многих мореплавателей, пространство, расстилающееся за ледяными полями, – неведомая область.

– Неведомая? Не совсем, капитан: ведь у нас есть серьезнейшие сообщения Уэдделла, а также Артура Пима…

– Да, знаю: они твердят о чистом ото льда море…

– Верите ли вы им?

– Да, верю! Это море существует, тому имеются веские доказательства. Ведь никто не станет утверждать, что все эти массы льда, называемые айсбергами и ледяными полями, могут образовываться в открытом море. Нет, их откалывают от континента или лежащих в высоких широтах островов волны чудовищной силы. Затем течения выносят их в воды более умеренных широт, где от них отваливается кусок за куском, а под влиянием температуры все сильнее подтаивает дно и бока.

– Истинная правда, – отвечал я.

– Значит, – продолжал капитан Лен Гай, – эти ледяные горы не являются частицами паковых льдов. Дрейфуя по океану, они достигают паковых льдов, пробивают в них бреши и вырываются из их оков. Да и вообще, не следует судить о южных полярных областях, оглядываясь на северные. Условия там и здесь в корне различны. Еще Кук отмечал, что никогда не встречал в морях вокруг Гренландии, даже в куда более высоких широтах, таких ледяных громадин, какие попадались ему в антарктических морях.

– Чем же это объяснить? – осведомился я.

– Тем, без сомнения, что в северном Заполярье господствуют южные ветры. Они достигают тамошних высоких широт, напитавшись горячими ветрами Америки, Азии, Европы, и способствуют нагреванию атмосферы. Здесь же даже ближайшие земли, заканчивающиеся мысами – Доброй Надежды в Африке, а также в Патагонии, Тасмании, – расположены слишком далеко и не влияют на атмосферные потоки. Поэтому температуры в Антарктике остаются однородными.

– Важное наблюдение, капитан, объясняющее существование свободного ото льдов моря…

– Да, свободного – по крайней мере, еще градусов на десять к югу от пакового льда. Так что, преодолев сплошные льды, мы оставим позади основную трудность пути. Вы были совершенно правы, мистер Джорлинг, говоря о том, что существование чистых вод признается Уэдделлом…

– И Артуром Пимом, капитан…

С 15 декабря льдов вокруг нас прибавилось, и плыть стало гораздо труднее. Однако ветер был по-прежнему попутным – северо-восточным или северо-западным, но только не южным. Мы продолжали лавировать среди айсбергов и ледяных полей, на ночь же сбавляли ход, ибо в противном случае нам было не миновать столкновения со льдинами. Ветер время от времени крепчал, и нам приходилось уменьшать площадь парусов. В такие минуты мы наблюдали, как пенится вокруг льдин вода, покрывая их мириадами брызг, но не замедляя их стремительного продвижения на север.

Измерения, неоднократно проделанные Джэмом Уэстом, свидетельствовали о том, что высота льдин составляет от десяти до ста саженей.

Я разделял уверенность капитана Лена Гая, полагавшего, что столь внушительные ледяные образования рождаются на каком-то неведомом берегу – возможно, на берегу полярного континента. Однако такой континент должен был быть испещрен заливами и морскими проливами, что и позволило «Джейн» достичь острова Тсалал.

Разве не существование полярной суши препятствует путешественникам в их попытках добраться до полюса – и Северного, и Южного? Уж не на эту ли сушу опираются ледяные горы, уж не от нее ли отрываются они, когда наступает пора вскрываться льдам? Если бы под ледяными шапками, накрывающими Земной шар на севере и на юге, плескалась одна лишь вода, то корабли смельчаков давно покорили бы полюса…

Можно было не сомневаться в том, что, поднимаясь к восемьдесят третьей параллели, капитан «Джейн» Уилльям Гай, то ли руководствуясь чутьем моряка, то ли ведомый удачей, прошел через широкой морской пролив.

Наш экипаж находился под сильнейшим впечатлением от чудовищных масс льда, плывущих нам наперерез, – по крайней мере, новички, ибо для прежних членов команды зрелище это уже не было сюрпризом. Однако и новички скоро пресытились чудесами нашего плавания.

Все свои надежды мы возлагали теперь на бдительность наблюдателей. Джэм Уэст распорядился укрепить на верхушке фок-мачты бочку – так называемое «сорочье гнездо» – и велел сменяющим друг друга наблюдателям глядеть в оба.

«Халбрейн», подгоняемая свежим ветром, неуклонно продвигалась вперед. Температура оставалась сносной – примерно 42°F (4–5 °C). Главную опасность представлял туман, клубившийся над самой водой и превращавший столкновения со льдинами в докучливую неизбежность.

День 16 декабря выдался для команды самым утомительным. Между льдами оставались теперь лишь узенькие проходы, да и в них грозно торчали острые края льдин, заставляя шхуну ложиться то на один, то на другой галс. Не проходило и десяти минут, чтобы не раздалась команда:

– Круче к ветру!

– Увались!

Рулевому не приходилось скучать, а матросы то и дело выводили из ветра марсель и брамсель и распускали нижние паруса. Тут уж никто не отлынивал от работы, однако Хант все равно умудрялся вырываться вперед остальных. Где этот прирожденный моряк и впрямь оказывался совершенно незаменимым – так это когда требовалось укрепить на льдине трос, чтобы шхуна могла, как бы подтянувшись, обогнуть какую-нибудь особенно зловредную преграду. В таких случаях Хант немедленно кидался в шлюпку, в два гребка преодолевал ледяную кашу и выпрыгивал на скользкую льдину. Само собой разумеется, капитан Лен Гай и вся команда буквально молились на него. Однако этот человек все так же оставался для всех загадкой, нерешенность которой возбуждала крайнее любопытство.

Ханту и Мартину Холту многократно доводилось прыгать в одну шлюпку и действовать сообща. Хант со сноровкой и рвением выполнял указания старшины-парусника, вот только не отвечал ему ни единым словом…

В тот день мы были уже совсем близко от паковых льдов, и было ясно, что, продолжая плыть в том же направлении, «Халбрейн» совсем скоро подойдет к ним вплотную. Дальше нам пришлось бы искать прохода в ледяных полях. Однако до сих пор наблюдателям, вглядывающимся в усеянный льдами и айсбергами океан, не удалось узреть кромки припая.

День 16 декабря запомнился кропотливой работой: руль, ежеминутно испытывавший удары льдин, мог вот-вот выйти из строя. Одновременно о борта шхуны непрерывно бились льдины, и это было даже опаснее, чем плывущие навстречу ледяные глыбы. Разумеется, и от соприкосновения с последними «Халбрейн» содрогалась от носа до кормы. Однако сколоченному на совесть корпусу шхуны не грозили пробоины, а внешней обшивки она и вовсе не могла утратить, ибо не имела ее. Что касается руля, то Джэм Уэст велел закрыть его досками, образовавшими нечто вроде футляра, которому были не страшны любые удары.

Не следует думать, что воды эти, забитые льдами всех размеров и очертаний, покинули морские млекопитающие. Напротив, мы видели великое множество китов и не уставали восхищаться великолепием зрелища, когда из их дыхал вырывались фонтаны радужных брызг. Среди них были и полосатики, и горбачи, и морские свиньи чудовищных размеров, весом в несколько сот фунтов – последних Хирн мастерски бил гарпуном, стоило им появиться поблизости. Пройдя через умелые руки Эндикотта, не жалевшего соусов, морские свиньи становились лакомым блюдом.

Обычные птицы антарктических широт – качурки, буревестники, бакланы – с оглушительными криками носились над кораблем, а легионы пингвинов, выстроившихся по краям нескончаемых льдин, провожали нас задумчивыми взглядами. Вот кто – подлинные стражи этих унылых широт! Природа не смогла бы создать существ, лучше приспособленных к жизни в ледяной пустыне, чем они.

Утром 17 декабря из «сорочьего гнезда» донесся крик:

– По правому борту!

На расстоянии пяти-шести миль к югу показался сплошной ледяной хребет, ощетинившийся выступами, как пила – зубьями. Он был виден, как на ладони, на фоне голубеющего неба. Вдоль него неслись тысячи льдин. Этот неподвижный заслон тянулся с северо-запада на юго-восток, так что, следуя вдоль него, наша шхуна смогла бы подняться в южном направлении еще на несколько градусов.

Для того, чтобы увидеть разницу между паковым льдом и ледяным хребтом, следует уяснить, что последний не может образовываться в открытом море. Ему необходимо опираться на прочную основу, иначе он не смог бы взметнуться ввысь грозными пиками. Но, пусть такой хребет и не в силах отделиться от удерживающей его суши, именно он, как утверждают наиболее знающие мореплаватели, дает жизнь бесчисленным айсбергам, ледяным полям и дрейфующим льдинам неисчислимых размеров и очертаний, которые мы наблюдали на своем долгом пути на юг. Берега, удерживающие на месте ледяные хребты, испытывают воздействие течений, приносящих воду из более теплых морей. Во время приливов, бывающих весьма высокими, основание ледяного хребта подмывается, теряет прочность – и от него в считаные часы отделяются громадные глыбы льда, с оглушительным шумом обрушивающиеся в море и всплывающие на поверхность, подняв нешуточное волнение. Так появляется ледяная гора, лишь третья часть которой высовывается над водой. Она плавает, неуклонно уменьшаясь, до тех пор, пока ее окончательно не растопит тепло низких широт.

Как-то раз я заговорил об этом с капитаном Леном Гаем.

– Именно так все и происходит, – услыхал я от него, – и ледовый хребет именно потому и образует для мореплавателей непреодолимую преграду, что под ним лежит суша. Ледовый припай – дело другое. Он вырастает вдали от земли, в открытом океане, из дрейфующих осколков льда. Припай тоже разрушается под ударами волн и под воздействием теплых течений, достигающих его в летнюю пору; в нем открываются проходы, в которые неоднократно устремлялись корабли…

– Как видно, – добавил я, – припай не представляет собой сплошного массива, который было бы невозможно обойти.

– К примеру, Уэделлу удалось обогнуть его с краю, хотя я знаю, мистер Джорлинг, что ему способствовали в ту раннюю весну небывало высокие температуры. Однако и в этом году условия весьма похожи на те! Не будет чрезмерной дерзостью предсказать, что мы сумеем ими воспользоваться.

– Несомненно, капитан. Теперь, когда мы достигли полосы сплошных льдов…

– Я подведу «Халбрейн» как можно ближе к ней, мистер Джорлинг, и устремлюсь в первый же открывшийся нашему взору проход. Если же такового не окажется, то мы будем плыть вдоль припая, пока не достигнем его восточной оконечности, воспользовавшись течением, которое понесет нас в том направлении, и попутным ветром.

Держа курс на юг, шхуна достигла внушительных ледяных полей. Измерения, проведенные с помощью судовых приборов, позволили определить их площадь: она составила 500–600 квадратных саженей. Пришлось двигаться медленно и осмотрительно, чтобы не быть затертыми в узких проходах, выхода из которого не было видно даже на горизонте.

Находясь всего в трех милях от припая, «Халбрейн» легла в дрейф на середине обширной полыньи, в которой она могла свободно маневрировать. В воду была спущена шлюпка, в которую уселись капитан Лен Гай и боцман, а также четверо матросов на весла и один – у руля. Шлюпка устремилась к величественной ледяной стене, чтобы найти в ней проход для шхуны. Однако поиски, продолжавшиеся три часа, оказались тщетными.

Тем временем пошел дождь со снегом, и температура упала до 32^оF (2,22^оС). Мы потеряли из виду паковые льды.

Нам не осталось ничего иного, кроме как устремиться в юго-восточном направлении, навстречу бесчисленным льдинам, стараясь, чтобы нас не отнесло к самому ледяному хребту, ибо отойти от него было бы тогда гораздо труднее.

Джэм Уэст отдал команду брасопить реи, чтобы идти бейдевинд. Экипаж безупречно выполнил команду, и шхуна, разогнавшись до 7–8 узлов в час и забирая вправо, пошла на штурм кишащего льдами пространства. Однако нам удавалось избегать опасных столкновений, когда же перед кораблем лежал тонкий лед, он смело разбивал его, тараня носом. Раздавался треск, по шхуне пробегала дрожь, но наградой за отвагу была сияющая впереди чистая вода.

Главной заботой было, разумеется, избежать столкновений с айсбергами. Мы могли бы без труда маневрировать между ними и даже ускорять ход, будь чище небо. Однако туман то и дело уменьшал видимость всего до одного-двух кабельтовов, поэтому плавание становилось весьма рискованным.

Однако, помимо айсбергов, немалую опасность представляли лежащие впереди ледяные поля. Тот, кто не видел их собственными глазами, не может вообразить и сотой доли силы, которой обладают эти льды, находящиеся в непрерывном движении. В тот же день мы наблюдали, как одно такое ледяное поле, дрейфовавшее с небольшой скоростью, натолкнулось на другое, стоявшее на месте. Неподвижная льдина мгновенно пошла трещинами, раскололась на глазах и оставила после себя только кувыркающиеся куски льда, вздымающиеся на высоту ста футов. Стоит ли, однако, удивляться этому, раз масса ледяного поля, налетевшего на зазевавшуюся льдину, тоже, к слову, немаленькую, исчислялась несколькими миллионами тонн?..

Прошли сутки. Шхуна все так же плыла в трех-четырех милях от припая. Подойди мы к нему на более близкое расстояние – и путь в открытое море был бы нам заказан. Однако капитан Лен Гай словно и не опасался этого – настолько сильна была в нем боязнь проглядеть заслоненный льдами пролив.

– Если бы у меня был второй корабль, – говорил он, – я бы рискнул приблизиться к припаю. Вот в чем преимущество участия в подобном путешествии не одного, а двух судов! Увы, «Халбрейн» у нас одна. Не хватает только лишиться ее!..

Однако и на таком отдалении мы не находились в полной безопасности. Пройдя примерно сотню морских саженей, шхуна резко останавливалась и меняла направление, причем зачастую в тот самый момент, когда его бушприт уже упирался в очередную ледяную преграду. Промучившись так несколько часов кряду, Джэм Уэст был вынужден еще больше сбавить ход, чтобы не погубить корабль.

На наше сачстье, ветер все так же дул с востока, не меняя направления, что позволяло нам держать паруса ненатянутыми, но и не убирать их совсем. Ничто не сулило усиления ветра. Не знаю, какая судьба ждала бы шхуну, разразись над ней ураган – вернее, знаю отлично: с ней было бы покончено раз и навсегда. Нам бы некуда было скрыться, и нас мгновенно выбросило бы на к подножию ледяного хребта…

По прошествии длительного времени капитан Лен Гай был вынужден отказаться от поисков прохода в ледяной стене. Теперь у нас не оставалось иного выхода, кроме надежды достичь ее юго-восточной оконечности. Кроме того, устремившись в этом направлении, мы даже в худшем случае остались бы на прежней широте. И действительно, 18 декабря, судя по показаниям приборов, мы все так же находились на семьдесят третьей параллели.

Оговорюсь уже в который раз, что никогда еще плавание в антарктических водах не происходило в настолько благоприятных условиях: раннее наступление лета, низменный ветер с севера, средняя температура 49°F (9,44 °C). Нечего и говорить, что нам очень помогал полярный день, когда круглые сутки нас со всех сторон заливали солнечные лучи.

По склонам айсбергов сбегали многочисленные ручьи, сливавшиеся в более широкие русла и громоподобными водопадами обрушивавшиеся в океан. Приходилось постоянно остерегаться переворачивающихся льдин, ибо центр тяжести никогда не оставался у них подолгу на одном месте.

Итак, поиски прохода не увенчались успехом, и нам пришлось довольствоваться течением, несшим нас на восток. В целом это соответствовало нашим намерениям, и приходилось лишь сожалеть, что мы удаляемся от сорок третьего меридиана, к которому шхуне все равно придется возвращаться, чтобы взять курс на остров Тсалал. Тогда нам благоприятствовал бы восточный ветер.

Скажу также, что нам не встретилось в этих водах ничего, хоть в малейшей степени напоминающее сушу, что вполне подтверждало правильность карт, составленных нашими предшественниками – безусловно, весьма неполных, но в целом достаточно точных. Я знал, что кораблям нередко приходится бороздить море на том самом месте, где, судя по карте, должен находиться какой-нибудь остров. Однако к острову Тсалал подобные суждения не имели отношения. Если «Джейн» сумела достичь его берегов, то это значило, что море в тех краях свободно ото льдов, а в такой теплый год нам тем более нечего было опасаться.

Наконец 19 декабря между двумя и тремя часами дня с реи фок-мачты раздался крик.

– Что там такое? – спросил Джэм Уэст.

– Разрыв в припае на юго-востоке…

– А дальше?

– Дальше ничего не видно.

Старший помощник взлетел вврех по вантам и в считаные секунды оказался у места крепления стеньги.

Вся палуба затаила дыхание, с нетерпением ожидая слов лейтенанта. Вдруг наблюдатель ошибся, вдруг это обман зрения?.. Во всяком случае, уж Джэм Уэст-то ни за что не ошибется!

Спустя десять минут, показавшихся вечностью, до палубы донесся его ясный, возбужденный голос:

– Свободное море!

Ответом ему было громовое «ура».

Шхуна легла курсом на юго-восток, идя бейдевинд, насколько хватало парусов. Спустя два часа мы обогнули край пакового льда, и нашему взору предстало мерцающее море, полностью свободное ото льда.

XIV Голос во сне

Полностью свободное?.. Нет, сказать так значило бы несколько преувеличить: вдали маячило несколько айсбергов, к востоку тянулись дрейфующие льды. Однако здесь вскрытие льда уже произошло, и море действительно очистилось, и ничто не мешало кораблю устремиться вперед на всех парусах.

Не вызывало ни малейшего сомнения, что, пройдя именно здесь, через этот широкий пролив, разделяющий надвое антарктический континент, корабли Уэдделла устремились к семьдесят четвертой параллели; «Джейн» же ушла оттуда к югу еще на 600 миль.

– На помощь нам явился сам Господь, – молвил, обращаясь ко мне, капитан Лен Гай. – Да поможет Он нам достичь цели!

– Уже через восемь дней, – отвечал я, – наша шхуна может подойти к острову Тсалал.

– Да – при условии, что нас будет и дальше нести к нему восточный ветер. Не забывайте, что, следуя к восточной оконечности припая, «Халбрейн» отклонилась от первоначального маршрута, и теперь ей придется возвращаться на запад.

– В паруса веет попутный бриз, капитан…

– И мы воспользуемся им, ибо в мои намерения входит направиться к острову Беннета. Именно там сперва высадился мой брат. Как только мы заметим этот островок, можно будет успокоиться: мы на верном пути.

– Кто знает, не найдем ли мы на нем новых следов…

– Может статься, что найдем, мистер Джорлинг. Сегодня же, определив наше положение, мы возьмем курс на остров Беннета.

Само собой разумеется, что самым правильным было обратиться к наиболее достоверному источнику, имевшемуся в нашем распоряжении, – книге Эдгара По, являющейся на самом деле подлинным повествованием Артура Гордона Пима. Прочитав это ценнейшее свидетельство с подобающим вниманием, я пришел к следующему заключению.

В том, что «Джейн» действительно открыла остров Тсалал и пристала к его берегу, как и в том, что к тому моменту, когда Паттерсона унесла льдина, на острове оставались в живых шестеро переживших катастрофу, не могло быть ни малейших сомнений. С этим спорить не приходилось. Но не было ли все остальное плодом пылкого воображения рассказчика – воображения, не считающегося с требованиями достоверности и реальности, в чем признавался он сам, предлагая читателю свой портрет?.. Следовало ли верить в реальность странных фактов, которым он якобы был свидетелем, находясь в далекой Антарктиде? Существовали ли на самом деле небывалые люди и животные? Верно ли, что почва острова была сложена из неведомых пород, а воды, бегущие по его поверхности, не походили ни на что на свете? Существуют ли на самом деле пропасти, напоминающие очертаниями иероглифы, нарисованные рукой Артура Пима? Можно ли поверить в то, что белый цвет производил на островитян действие, подобное удару грома?.. Почему бы и нет, собственно – ведь белый цвет, одеяние зимы, предвещает приближение сезона ненастья, когда они будут заперты в ледяной клетке? А как отнестись к необычайным явлениям, которые наблюдал Артур Пим, отплыв с острова, – серым парам, заволакивающим горизонт, непроницаемой тьме, свечению океанских глубин, не говоря уже о воздушном водопаде и белом гиганте, возвышающемся у самого полюса?..

Ко всему этому я отнесся довольно сдержанно, предпочитая повременить с выводами. Что касается капитана Лена Гая, то он не обращал ни малейшего внимания на все то, что не имело прямого отношения к несчастным, страдающим на острове Тсалал, спасение которых занимало все его мысли.

Имея перед глазами повествование Артура Пима, я дал себе слово, что буду подвергать проверке каждое его слово, отделяя правду от вымысла, реальное от воображаемого… Я не мог отделаться от уверенности, что мы не встретим и следа этих последних странностей, которые, по моему разумению, были навеяны тем самым «Ангелом неведомого», о котором мы читаем в одном из ярчайших стихотворений американского поэта…

19 декабря наша шхуна находилась уже на полтора градуса южнее, чем смогла подняться «Джейн» только в начале января, на 18 дней позже. Именно это позволило мне прийти к заключению, что буквально все – спокойствие моря, направление ветра, необычайно раннее наступление теплого времени года – благоприятствовало успеху нашей экспедиции.

Перед капитаном Леном Гаем так же, как раньше перед капитаном Уилльямом Гаем, расстилалось свободное море, а за его спиной, как и за спиной его предшественника, вставала стена припая, протянувшаяся на запад и на восток.

Джэм Уэст первым делом поспешил узнать, устремлено ли течение в этом проливе в южном направлении, как на то указывал Артур Пим. Выполняя его команду, боцман забросил на глубину двухсот саженей лот с тяжелым грузилом, что позволило определить, что течение и впрямь направлено к югу и, следовательно, делает наше плавание более легким и стремительным.

В десять часов утра и в полдень были со всей тщательностью сняты показания приборов, ибо небо отличалось в это утро редкой прозрачностью. Выяснилось, что мы находимся на 74°45′ южной широты и 39°15′ западной долготы – последнее обстоятельство ничуть нас не удивило, ибо крюк, который нам пришлось сделать ввиду большой протяженности припая и необходимости огибать его с востока, означал смещение «Халбрейн» к востоку на 4 градуса. Установив это с должной точностью, капитан Лен Гай велел держать курс на юго-запад, чтобы вернуться к сорок четвертому меридиану, не прекращая в то же время продвижения в сторону юга.

Не стану лишний раз пояснять, что словечки «утро» и «вечер», которыми мне приходится пользоваться за неимением более подходящих, не обозначают при данных обстоятельствах ни восхода, ни заката солнца. Солнечный диск не уходил за горизонт и не переставал освещать наш путь. Через несколько месяцев ему предстояло исчезнуть, однако во время долгой и сумрачной антарктической зимы небо будет ежедневно озаряться полярным сиянием. Кто знает – быть может, нам еще предстояло стать свидетелями этого невыразимо прекрасного зрелища, являющегося проявлением накопления в атмосфере элекрических зарядов.

Если вернуться к повествованию Артура Пима, то в нем говорится, что из-за сильного ненастья с 1 по 4 января 1828 года «Джейн» продвигалась вперед с великими трудностями. Северо-восточный ветер вызвал в те дни сильнейший шторм, швырявший на шхуну льдины, грозившие переломить ее руль. Кроме того, ей преградил путь толстый слой пакового льда, в котором ей, к счастью, удалось отыскать проход. Только 5 января, находясь на 75°15′ южной широты, «Джейн» преодолела наконец последние препятствия. Температура не поднималась в тот январь выше 33°F (всего 0,56 °C!), сейчас же термометр показывал 49°F (9,44 °C). Что же касается отклонения магнитной стрелки компаса, то оно было у нас тем же, что и у предшественников, – 14°28′ к востоку.

И последнее, говоря о математическом различии в местонахождении обеих шхун на упомянутую дату. С 5 по 19 января, то есть за две недели, «Джейн» поднялась к югу на десять градусов, или на 600 миль, подойдя к острову Тсалал; «Халбрейн» же уже к 19 декабря находилась от острова всего в семи градусах, то есть в 400 милях. В случае, если ветер не сменит направление, мы могли рассчитывать увидеть этот остров уже через неделю – или, по крайней мере, остров Беннета, лежавший ближе к нам на 50 миль, у берега которого капитан Лен Гай намеревался сделать суточную остановку.

Ничто не препятствовало нашему путешествию. Нам ничего не стоило уворачиваться от немногих льдин, увлекаемых течением в юго-западном направлении со скоростью четверть мили в час: шхуна обгоняла их играючи. Невзирая на довольно-таки крепкий ветерок, Джэм Уэст велел распустить верхние паруса, и «Халбрейн» скользила теперь по лениво плещущемуся морю, подобно пушинке. Нам ни разу не пришлось наблюдать айсбергов, замеченных в этих широтах Артуром Пимом, оценившим их высоту в сотню саженей – при том, что они находились в состоянии стремительного таяния. Не столкнулись мы и с туманами, столь затруднявшими плавание «Джейн». Нам не пришлось страдать ни от зарядов снега и града, трепавших «Джейн», ни от резких снижений температуры, грозящих матросам обморожением. Лишь изредка мимо нас проплывали широкие льдины, откуда на нас меланхолически взирали пингвины, похожие на туристов на увеселительной яхте, и черные тюлени, напоминавшие на фоне белоснежного льда раздувшихся пиявок. Над нами без устали кружили качурки, разнообразные буревестники, гагары, поганки, крачки, бакланы и альбатросы цвета сажи, обитающие только в высоких широтах. На поверхности моря нежились крупные медузы нежнейших расцветок, раскрывшие свои колокола. Среди рыб, которых любители, каких собралось на шухне немало, могли добывать в большом количестве и с помощью лески, и острогой, я упомяну лишь представителей семейства корифеновых – примечательных созданий, напоминающих гигантских дорад, длиною фута в три, обладающих очень вкусным мясом.

Наутро после безмятежной ночи, когда ветер почти утих, ко мне подошел боцман, чья ухмыляющаяся физиономия и радостный голос выдавали человека, нисколько не озабоченного трудностями жизни.

– Доброе утро, мистер Джорлинг! – приветствовал он меня. Кстати, в это время года люди, забравшиеся в столь высокие широты, только и могли пожелать друг другу, что «доброго утра», ибо вечера не существовало вообще – ни доброго, ни дурного.

– Доброе утро, Харлигерли! – отвечал я, радуясь возможности переброситься словечком со столь жизнерадостным собеседником.

– Какого вы мнения о море, обнаруженном нами позади припая?

– Остается только сравнить его с большим озером где-нибудь в Швеции или в Америке.

– Да, очень похоже, только это озеро окружено не горами, а айсбергами…

– Трудно было бы и пожелать чего-то лучшего, боцман. Если плавание будет протекать точно так же до самого острова Тсалал, то…

– А почему бы не до самого полюса, мистер Джорлинг?

– До полюса? Ну, полюс слишком далеко. Кто знает, что там находится…

– Тот, кто там окажется, уже не будет задаваться этим вопросом, – отвечал боцман. – Иного способа разобраться с этим просто не существует.

– Естественно, боцман, естественно… Однако цель «Халбрейн» заключается вовсе не в том, чтобы открыть Южный полюс. Если капитану Гаю удастся вызволить соотечественников из беды, то, по-моему, это будет достойным завершением экспедиции. Не думаю, что следует покушаться на что-то большее.

– Бесспорно, мистер Джорлинг, бесспорно!.. Однако, оказавшись всего в трехстах-четырехстах милях от полюса, он наверняка испытает соблазн увидеть собственными глазами ось, на которой крутится, подобно курице на вертеле, наша Земля… – со смехом отвечал боцман.

– Разве стоит идти на новый риск? – возразил я. – Да и не так уж это интересно – доводить до абсурда страсть к географическим открытиям.

– И да, и нет, мистер Джорлинг. И все же сознаюсь, что оказаться там, куда не дошли мореплаватели, побывавшие здесь раньше нас, забраться дальше, чем смогут оказаться наши последователи, польстило бы моему самолюбию моряка…

– По-вашему выходит, что сделано еще очень мало и все только начинается?

– Именно так, мистер Джорлинг. Если нам предложат подняться несколькими градусами выше острова Тсалал, то я не стану против этого возражать.

– Не могу себе представить, боцман, чтобы капитан Лен Гай помышлял об этом…

– Я тоже, – отвечал Харлигерли. – Стоит ему найти своего брата и пятерых моряков с «Джейн», как он заторопится доставить их назад в Англию.

– Очень вероятно и вполне логично, боцман. Кроме того, старые члены команды с радостью пошли бы за своим командиром в самое пекло, однако новички не последовали бы их примеру. Ведь их набирали вовсе не для такого длительного и рискованного плавания, каким стала бы экспедиция к полюсу…

– Вы правы, мистер Джорлинг. Чтобы заставить их передумать, потребовалась бы жирная приманка в виде премии за каждую параллель, пройденную к югу от острова Тсалал.

– Но и этого может оказаться недостаточно… – подхватил я.

– Может, поскольку Хирн и большинство команды, набранное на Фолклендах, рассчитывали, что шхуне не удастся преодолеть припай и что путешествие закончится у Полярного круга. Они и без того опечалены, оказавшись в такой дали! Не знаю, как пойдут дела дальше, но Хирн – человек, за которым нужен глаз да глаз. Я слежу за ним в оба!

Возможно, здесь и впрямь таилась опасность, а если не опасность, то, по крайней мере, возможность будущих осложений.

В ночь с 19 на 20 декабря – во всяком случае, в тот период суток, которое принято считать ночью, – мне приснился странный и тревожный сон. О, да, это не могло быть ничем иным, кроме сна! Однако я решил включить его в свое повествование, ибо он лишний раз свидельствует о том, что за навязчивые идеи переполняли уже в то время мою голову.

Растянувшись на койке, я обычно плотно закутывался в одеяла, чтобы согреться. Чаще всего я засыпал уже в девять часов и спокойно спал до пяти утра. Итак, я спал… Внезапно часа в 2 ночи меня разбудил какой-то безостановочный жалобный шепот. Я открыл глаза – или мне только приснилось, что я очнулся?.. Иллюминатор каюты было плотно затворен, и я находился в полной темноте. Поскольку шепот не утихал, я напряг слух, и мне почудилось, что какой-то незнакомый мне голос тихонько повторяет одни и те же слова:

– Пим… Пим… Бедный Пим…

Это могло быть только галлюцинацией, если только кому-то не удалось пробраться ко мне в каюту, несмотря на запертую дверь…

– Пим… – не унимался голос. – Нельзя… Нельзя забывать о бедном Пиме…

На этот раз я отчетливо разобрал эти слова, словно произнесенные над самым моим ухом. Что значила эта мольба, почему она адресовалась именно мне?.. Нельзя забывать Артура Пима?.. Но разве он не умер, возвратившись в Соединенные Штаты, – внезапной смертью, о которой остается только сожалеть и об обстоятельствах которой не знал никто на свете?

Мне показалось, что меня покидает рассудок, и я разом проснулся, чувствуя, что мне только что приснился удивительно яркий сон, похожий на действительность, причиной которого могло быть единственно заболевание мозга… Я рывком покинул койку и выглянул в иллюминатор. На корме не было ни души, не считая Ханта, стоявшего у штурвала и не спускавшего глаз с нактоуза.

Мне не оставалось ничего другого, как снова улечься. Так я и сделал, и, хотя имя Артура Пима продолжало звучать у меня в ушах, я проспал до утра.

Когда я проснулся, воспоминание о ночном происшествии сделалось очень расплывчатым, и вскоре я совсем позабыл о нем.

Перечитывая рассказ Артура Пима – а чаще всего я делал это в компании капитана Лена Гая, – итак, перечитывая его, словно этот рассказ заменял нам бортовой журнал «Халбрейн», я отметил следующее событие, случившееся на «Джейн» 10 января: в тот день случилось печальное происшествие, и было это именно в той точке моря, где мы находились теперь. Американец, уроженец Нью-Йорка по имени Питер Реденбург, один из самых опытных матросов на «Джейн», поскользнулся и упал между двумя льдинами; он исчез из виду, и его не смогли спасти.

То была первая жертва рокового путешествия, а сколько их еще будет вписано в некролог несчастливой шхуны!

По этому поводу мы с капитаном Леном Гаем обменялись репликами, обратив внимание на то, что в тот год весь день 10 января стоял колючий холод, а шхуну трепал шквал, принося с северо-востока снег и град. Правда, экипаж «Джейн» наблюдал припай гораздо дальше к югу, чем мы, чем и объясняется то обстоятельство, что ему никак не удавалось обогнуть его с запада. Судя по рассказу Артура Пима, это случилось только 14 января. После этого их взору предстало «открытое, без единой льдинки море», тянущееся за горизонт, с течением, скорость которого составляла полмили в час. Температура воздуха, равнявшаяся сперва 34°F (1,11 °C), вскоре достигла 51°F (10,56 °C).

С «Халбрейн» повторялось теперь то же самое, так что мы могли бы заявить вслед за Артуром Пимом, что «никто не сомневался в возможности достигнуть полюса».

В тот день, судя по наблюдениям капитана «Джейн», они находились на 81°21′ южной широты и 42°5′ западной долготы. Утром 20 декабря мы находились практически в той же точке. Оставалось пройти в направлении острова Беннета всего сутки – и он предстал бы перед нами.

При плавании в этих водах с нами не произошло ничего примечательного, в то время как в бортовом журнале «Джейн» 17 января было зафиксировано несколько странных событий. Вот главное из них, позволившее Артуру Пиму и его спутнику Дирку Петерсу проявить самоотверженность и отвагу.

Часа в три дня марсовый заметил небольшую дрейфующую льдину – выходит, даже в этом свободном ото льдов море иногда попадались льдины… На льдине находилось какое-то крупное животное. Капитан Уилльям Гай приказал спустить самую крупную шлюпку, в которую уселись Артур Пим, Дирк Петерс и старший помощник капитана «Джейн», несчастный Паттерсон, тело которого мы подобрали между островами Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья.

Животное оказалось полярным медведем полных пятнадцати футов в длину, с шерстью чистейшего белого цвета, очень жесткой и «слегка завивающейся», и с округлой мордой, напоминающей морду бульдога. Несколько выстрелов, достигших цели, не причинили ему вреда. Бросившись в море, гигантский зверь поплыл к шлюпке и, схватившись лапами за борт, вот-вот перевернул бы ее, если бы Дирк Петерс не вспрыгнул на зверя и не вонзил ему в шею нож, поразив спинной мозг. Обмякший медведь скатился в море, увлекая за собой метиса. За борт полетела веревка, и тот выбрался из воды.

Медведь, распростертый на палубе «Джейн», оказался, если не считать его огромный рост, вполне обычным зверем, похожим на тех четвероногих, которых Артуру Пиму удавалось наблюдать в южных морях и раньше.

Однако вернемся на «Халбрейн».

Северный ветер утих и больше не возобновлялся, и шхуна продолжала смещаться к югу только благодаря течению. Это грозило задержкой, с которой мы, сгорая от нетерпения, никак не могли смириться.

Наконец, наступило 21 декабря, и приборы показали, что мы находимся на 82°50′ южной широты и 42°20′ западной долготы. Островок Беннета, если таковой существовал в природе, был теперь совсем близко…

О, да, он действительно существовал, этот островок, и в той самой точке, куда его поместил Артур Пим: к десяти часам вечера крик наблюдателя оповестил нас, что по левому борту показалась земля.

XV Остров Беннета

«Халбрейн», поднявшаяся на восемьсот миль к югу от Полярного круга, подошла к острову Беннета! Экипажу было необходимо предоставить отдых, ибо на протяжении последних нескольких часов он окончательно выбился из сил, буксируя шхуну шлюпками по совершенно замершей поверхности океана. Высадка была перенесена на завтра, и я возвратился к себе в каюту.

На этот раз моему сну не помешал никакой шепот, и уже в пять утра я одним из первых появился на палубе.

Нечего и говорить, что Джэм Уэст принял все меры предосторожности, необходимые при плавании в столь подозрительной местности. На палубе была выставлена усиленная охрана, рядом с пушками лежали наготове ядра, гранаты и зарядные картузы, все ружья и пистолеты были заряжены, абордажные сети приготовлены к использованию. Никто не забыл о нападении туземцев острова Тсалал на «Джейн», а наша шхуна находилась менее чем в шестидесяти милях от места, где много лет назад произошла та непоправимая катастрофа.

Ночь прошла спокойно. Настал день, однако воду вокруг «Халбрейн» не бороздила ни единая шлюпка, а на берегу не было заметно туземцев. Островок казался совершенно безлюдным; к тому же капитан Уилльям Гай тоже не обнаружил на нем следов пребывания человека. На берегу не было ни единой хижины, из глубины острова не поднимались дымы, которые указывали бы на то, что перед нами лежит обитаемая земля.

Моим глазам представал, в полном соответствии с описанием, предложенным Артуром Пимом, скалистый островок, окружность которого не превышала одного лье, настолько бесплодный, что я не разглядел на нем ни малейших признаков растительности.

Наша шхуна стояла на одном якоре примерно в миле от острова. Капитан Лен Гай привлек мое внимание к точности определения координат, произведенного Артуром Пимом.

– Мистер Джорлинг, – продолжал он, – видите вон тот мыс на северо-восточной оконечности острова?

– Вижу, капитан.

– Не напоминает ли вам это нагромождение скал перевязанные кипы хлопка?

– Действительно – точно так, как это описано в книге.

– Остается только высадиться на этом мысу, мистер Джорлинг. Кто знает, не встретим ли мы там следов, оставленных людьми с «Джейн», – вдруг им удалось сбежать с острова Тсалал?..

Здесь мне хочется обмолвиться словечком о том, в каком настроении пребывали все без исключения участники экспедиции «Халбрейн».

В нескольких кабельтовах от нас лежал островок, на который ступили одиннадцать лет тому назад Артур Пим и Уилльям Гай. К этому моменту команда «Джейн» сильно сдала: на борту ощущалась нехватка топлива, а у людей развилась цинга. На нашей же шхуне, напротив, все находились в настолько добром здравии, что любо-дорого было посмотреть, а если новички и жаловались на что-то, то только друг дружке, тогда как старые члены экипажа демонстрировали рвение и надежду на успех и были весьма довольны тем, что цель уже близка.

Что же до мыслей, стремлений и бьющего через край нетерпения капитана Лена Гая, то об этом можно догадаться и без моей помощи. Он просто пожирал остров Беннета своими горящими глазами!

Однако на борту находился еще один человек, взгляд которого был прикован к островку столь же неотрывно, – Хант. С тех пор, как шхуна встала на якорь, Хант, в нарушение своей привычки, так и не прилег передохнуть на палубе и ни разу не сомкнул глаз. Опершись о релинги правого борта, плотно сжав свой огромный рот и сильно наморщив лоб, он ни разу не сошел с облюбованного местечка, впиваясь глазами в берег островка.

Напомню на всякий случай, что Беннетом звали компаньона капитана «Джейн», который назвал в его честь первую землю, открытую экспедицией в этой части Антарктики.

Прежде чем покинуть борт шхуны, капитан Лен Гай наказал своему помощнику ни на минуту не ослаблять бдительность, хотя Джэм Уэст нисколько не нуждался в подобных напоминаниях. Кроме того, вылазка на остров не должна была продлиться более нескольких часов. В случае, если пополудни шлюпка не вернется, со шхуны должны были выслать еще одну – на поиски первой.

– Поосторожнее с новичками! – сказал капитан Лен Гай напоследок.

– Можете не беспокоиться, капитан, – отвечал старший помощник. – К тому же вам потребуется четверо гребцов, вот и наберите их среди новеньких. Все четырьмя баламутами на борту меньше!

Это был мудрый совет, поскольку тлетворное влияние Хирна привело к тому, что недовольство его фолклендских приятелей возрастало буквально по часам.

В спущенную шлюпку уселось четверо гребцов из новичков, к рулю же примостился Хант, сам вызвавшийся участвовать в вылазке. Капитан Лен Гай, боцман и я устроились на корме, и шлюпка, полная не только людей, но и оружия, полетела к северной оконечности острова.

Спустя полчаса мы обогнули мыс, который с более близкого расстояния уже не напоминал кип хлопка. Перед нами открылась небольшая бухта, в которую заходили шлюпки с «Джейн». Сюда и направил шлюпку Хант. Мы привыкли к тому, что на его чутье можно было положиться. Благодаря ему шлюпка уверенно лавировала среди многочисленных скалистых рифов. Можно было подумать, что он причаливает к этому берегу не впервые…

На исследование острова у нас было отведено совсем немного времени. Капитан Лен Гай собирался уложиться в несколько часов, однако их хватило бы на то, чтобы от нашего взгляда не укрылся ни один след людей, существуй он тут на самом деле.

Мы высадились на камни, покрытые пятнами лишайников. Начался отлив, и нашему взору предстал пляж из гальки вперемежку с песком, усеянный темными камнями, напоминающими шляпки гвоздей.

Капитан Лен Гай указал мне на продолговатых моллюсков, во множестве лежащих на песке, от трех до восемнадцати дюймов длиной и от одного до восьми толщиной. Одни из них лежали неподвижно, другие передвигались, следуя за солнечными лучами и разыскивая микроскопические организмы, которыми они питаются и из которых строются к тому же кораллы. Неподалеку я заметил образования неопределенной формы, которым в будущем предстояло превратиться в коралловые рифы.

– Этот моллюск, – объяснил мне капитан Лен Гай, – зовется трепангом. Его очень ценят китайцы. Я обратил на них ваше внимание, мистер Джорлинг, по той причине, что именно для их сбора «Джейн» и посетила эти воды. Надеюсь, вы не забыли, что мой брат договорился с Ту-Уитом, вождем туземцев, о заготовке нескольких сотен мешков этих моллюсков, для чего на берегу были выстроены сараи, в которых триста человек должны были заняться обработкой трепангов, пока шхуна будет продолжать исследование моря… Вы, должно быть, помните и о том, при каких обстоятельствах подверглась нападению и погибла шхуна.

Да, все эти подробности были еще живы в моей памяти, как и то, что рассказывается Артуром Пимом о трепанге, названном Кювье gastropeda pulmonifera. Он напоминает червяка или гусеницу, не имеет ни раковины, ни ног, а только гибкие сегменты. Этих моллюсков выкапывают из песка, надрезают вдоль туловища, выдавливают внутренности, промывают, проваривают, зарывают в песок на несколько часов, а потом сушат на солнышке. Затем их набивают в бочки и отправляют в Китай. Кушанье это весьма ценится на рынках Поднебесной империи, не уступая по цене ласточкиным гнездам и считаясь наряду с ними средством, восстанавливающим силу; первосортные трепанги продаются по девяносто долларов за пикуль, то есть тридцать три с половиной фунта, и не только в Кантоне, но и в Сингапуре, Батавии и Маниле.

Когда мы достигли прибрежных скал, двое матросов остались сторожить шлюпку, а отряд в составе капитана Лена Гая, боцмана, Ханта, меня и еще двоих матросов двинулся к центру островка. Впереди вышагивал Хант, не произносивший, как водится, ни единого слова, мы же с капитаном Леном Гаем и боцманом обменивались негромкими репликами. Можно было бы решить, что Хант служит отряду проводником, и я не преминул поделиться своим наблюдением с остальными. Впрочем, оно не имело большого значения. Главная наша задача состояла в том, чтобы тщательно обследовать остров.

Почва у нас под ногами была донельзя иссушенной. На ней невозможно было бы вырастить даже крохотной былинки, поэтому нас вряд ли ожидала встреча с живыми существами – даже с дикарями. Выжить здесь не смог бы никто, ибо единственная найденная нами чахлая колючка заставила бы пренебрежительно фыркнуть даже самое неприхотливое из жвачных животных. Если бы этот островок стал последним прибежищем для Уилльяма Гая и его спутников после гибели «Джейн», то все они давно бы уже погибли от голода.

Взойдя на невысокий холм, поднимавшийся в центре островка, мы смогли оглядеть весь этот клочок суши. Нигде ничего!.. Но, быть может, хоть где-то сохранился отпечаток человеческой ноги, остатки очага с пеплом, обломки хижины, какие-то вещественные свидетельства пребывания здесь людей с «Джейн»?.. Решив удостовериться, так ли это, мы побрели по берегу, собираясь обойти остров кругом, начиная от бухты, где стояла наша шлюпка.

Спустившись с холма, Хант снова встал впереди группы, словно назначенный нам в проводники. Мы последовали за ним к южной оконечности острова. Остановившись на мысу, Хант огляделся, присел и указал на полусгнивший кусок дерева, валявшийся среди камней.

– Помню, помню! – воскликнул я. – Артур Пим рассказывает об этом деревянном обломке, похожем на носовую часть каноэ, а также о следах резьбы…

– … среди которых мой брат как будто различил изображение черепахи, – закончил за меня капитан Лен Гай.

– Верно, – отвечал я, – однако Артур Пим не нашел особого сходства. Однако самое главное – это то, что обломок находится на том самом месте, где ему положено быть согласно повествованию, следовательно, на остров Беннета после ухода «Джейн» не сходил ни один экипаж. Думаю, мы теряем время, занимаясь здесь бесплодными поисками. Разгадка ждет нас на острове Тсалал…

– Да, на острове Тсалал… – отвечал капитан Лен Гай.

Мы повернули к бухте и запрыгали по камням, еще влажным от отхлынувшего моря. Кое-где поднимались остовы будущих коралловых рифов, трепангов же было вокруг такое множество, что мы могли бы забить ими весь трюм шхуны.

Хант шагал все так же молча, не поднимая глаз от камней. Мы же сверлили взглядами морскую даль, подавленные этим бескрайним и пустынным простором. Пейзаж оживляли лишь мачты «Халбрейн», покачивавшейся к северу от нас на невысокой волне. На юге же не было заметно никакой земли, хотя мы и не рассчитывали разглядеть остров Тсалал, ибо он был расположен в тридцати минутах, или в тридцати морских милях от острова Беннета.

Нам не оставалось ничего иного, кроме как завершить обход острова и вернуться на шхуну, чтобы, не теряя времени, отплыть к острову Тсалал.

Мы находились на восточной оконечности острова, когда Хант, ушедший вперед на несколько десятков шагов, внезапно остановился и настойчиво поманил нас рукой. Мы подбежали к нему.

Прежний деревянный обломок не вызвал у Ханта ни малейшего удивления, однако совсем иначе он выглядел теперь, опустившись на колени перед изъеденной червями доской. Он гладил ее своими огромными ладонями, ощупывал все ее шероховатости, словно в покрывающих ее царапинах мог скрываться какой-то смысл…

Эта дубовая доска имела футов пять-шесть в длину и шесть дюймов в ширину и когда-то была, видимо, частью обшивки крупного корабля водоизмещением в несколько сот тонн. Раньше она была выкрашена черной краской, однако теперь ее покрывал толстый слой грязи. Боцман предположил, что это – деталь обшивки с кормовой части корабля.

– Да, да, это с кормы, – согласился капитан Лен Гай.

Хант, так и не вставший с колен, кивнул своей громадной головой, подтверждая их слова.

– Но, – вмешался я, – эта доска могла попасть на остров Беннета только в результате кораблекрушения! Должно быть, ее подхватило в открытом море течением и…

– А если это?.. – проговорил капитан Лен Гай. Видимо, нас обоих посетила одна и та же мысль.

Каково же было наше удивление – хотя правильнее было бы сказать, что мы были поражены, как ударом молнии, – когда Хант показал нам на семь-восемь букв, выбитых на доске! Их еще можно было нащупать пальцем…

Нам не составило большого труда разобрать, что на доске красовались когда-то два слова в две строчки, от которых теперь оставалось лишь вот что:

ЕЙ

ЛИ Е ПУ Ь

«Джейн» из Ливерпуля! Шхуна капитана Уилльяма Гая!.. Что с того, что море стерло часть букв? Разве не достаточно было оставшихся, чтобы понять, как назывался корабль и к какому порту он был приписан?.. «Джейн» из Ливерпуля!

Капитан Лен Гай вцепился в доску и прижался к ней губами, не замечая, что из его глаз катятся крупные слезы.

Перед нами был осколок шхуны «Джейн», разнесенной на куски чудовищным взрывом, либо прибитый к берегу течением, либо приплывший сюда на льдине… Я не говорил ни слова, решив дать капитану Лену Гаю время успокоиться. Что до Ханта, то мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы его соколиные глаза загорались таким огнем и чтобы он с такой жадностью пожирал ими южный горизонт.

Капитан Лен Гай выпрямился. Хант, так и не вымолвивший ни единого слова, взвалил доску на плечо, и мы тронулись в путь.

Завершив обход островка, мы вернулись в бухту, где оставили под присмотром двоих моряков свою шлюпку, и в половине третьего дня возвратились на шхуну.

Капитан Лен Гай пожелал простоять на якоре до утра, надеясь, что задует северный или восточный ветер. На это же надеялась вся команда, ибо буксировать «Халбрейн» шлюпками до самого острова Тсалал было бы немыслимым делом. Пускай нас подхватило бы течение, пускай ему помог бы прилив – все равно для того, чтобы преодолеть подобным способом тридцать миль, у нас ушло бы более двух дней.

Итак, отплытие было назначено на следующее утро. Кстати, уже в три часа ночи задул легкий бриз, и у нас появилась надежда, что шхуна совсем скоро достигнет цели путешествия.

23 декабря в 6.30 утра «Халбрейн» подняла паруса и, отойдя от острова Беннета, взяла курс на юг. Не вызывало ни малейшего сомнения, что нам в руки попало новое и весьма убедительное доказательство катастрофы, разразившейся у берегов острова Тсалал.

Ветер, который должен был донести нас до этих берегов, был совсем слабым, и паруса то и дело висли вдоль мачт, не будучи в силах уловить малейшее его дуновение. К счастью, брошенный за борт лот подтвердил, что течение верно относит нас к югу. Правда, течение было медленным, и мы приготовились прождать еще 36 часов, прежде чем капитан Лен Гай объявит о появлении на горизонте острова Тсалал.

Весь день я внимательно наблюдал за водой, цвет которой показался мне далеко не таким темно-синим, как утверждал Артур Пим. Нам, в отличие от команды «Джейн», не пришлось подбирать в этих водах ни куста с красными ягодами, напоминающего боярышник, ни неизвестного сухопутного животного в три фута длиной и в шесть дюймов высотой, коротконогого, с длинными когтями кораллового цвета, с туловищем, покрытым шелковистой белоснежной шерстью, с крысиным хвостом, кошачьей головой, обвислыми, как у собаки, ушами и ярко-красными клыками… Откровенно говоря, я всегда с подозреним воспринимал подобное обилие деталей, на которые горазд Артур Пим, и относил их на счет его непомерно пылкого воображения.

Пристроившись на корме с книжкой Эдгара По в руках, я погрузился в чтение, примечая при этом, что Хант, то и дело появляясь по роду занятий у рубки, всякий раз устремляет на меня до странности пристальный взгляд. Я тем временем как раз дочитывал главу XVII, где Артур Пим признает себя ответственным за «крайне горестные события и кровопролития, которые имеют первопричиной мои настоятельные советы». Ведь именно Артур Пим поборол колебания капитана Уилльяма Гая, именно он «побуждал его воспользоваться волнующей возможностью разгадать великую тайну антарктического континента»! Впрочем, сознавая свою ответственность, он «испытывал известное удовлетворение при мысли, что содействовал тому, чтобы открыть науке одну из самых волнующих загадок, которые когда-либо завладевали ее вниманием».

В тот день экипаж «Халбрейн» неоднократно замечал в океане китов. Над мачтами пролетали бесчисленные альбатросы, неизменно устремлявшиеся на юг. На пути шхуны не попалось ни единой льдины. Нигде, даже у самого горизонта, ни один отблеск не свидетельствовал о близости ледяных полей. Ветерок дул с крайней леностью; солнцо освещало нам путь сквозь легкую пелену тумана.

Остров Беннета скрылся за горизонтом только к пяти часам пополудни, что наглядно свидетельствовало о том, сколь медленно мы продвигаемся на юг.

Магнитная стрелка, наблюдение за которой производилось каждый час, отклонялась крайне незначительно, что также соответствовало тому, что поведал Артур Пим. Сколь ни были длинны лоты, забрасываемые боцманом за борт, ему так и не удалось нащупать дна. Хорошо хоть то, что благодаря течению шхуна продолжала смещаться к югу – правда, со скоростью всего полмили в час.

К шести часам вечера солнце окончательно заволокло пеленой тумана. Паруса все так же не могли поймать даже дуновения ветерка, что доводило наше нетерпение до последнего градуса кипения. Что, если мы так и застрянем посреди моря, а потом ветер внезапно окрепнет, но задует с противоположной стороны – ведь в этих морях наверняка случаются и ураганы, и шквалы? Тогда нас может отнести к северу, подбавив пищи для жалоб Хирна и его присных…

Однако после полуночи подул ветерок, и «Халбрейн» смогла продвинуться на десяток миль; наутро 24 декабря мы находились на 83°2′ южной широты и 43°5′ западной долготы, или всего в восемнадцати минутах от острова Тсалал – в какой-то трети градуса, или менее чем в двадцати милях…

С полудня ветер, как назло, совершенно утих. Однако течение сделало свое дело, и в 6.45 вечера на горизонте показался остров Тсалал.

Едва мы стали на якорь, как на борту была выставлена усиленная охрана, заряжены пушки, приготовлены ружья и абордажные сети. «Халбрейн» не грозила теперь никакая случайность. За спокойствием наблюдало слишком много пар глаз – в особенности глаза Ханта, которые с удвоенной бдительностью сверлили южный горизонт.

ХVI Остров Тсалал

Ночь прошла спокойно. От острова не отошла ни одна лодка, на берегу не было заметно туземцев. Из этого следовал единственный вывод: туземцы прячутся в глубине острова. Как нам было известно по рассказу Артура Пима, главная деревня острова Тсалал располагалась в трех-четырех часах хода от берега. Можно было надеяться, что прибытие «Халбрейн» осталось незамеченным, и порадоваться этому обстоятельству. Мы стояли на якоре в трех милях от берега, на глубине десяти саженей.

В шесть часов утра шхуна подняла якорь и, пользуясь утренним ветерком, подошла к коралловому поясу, напоминавшему коралловые кольца, окружающие тихоокеанские острова, и бросило якорь там, уже в полумиле от острова. С этой стоянки уже можно было разглядеть остров как полагается.

Он имел 9–10 миль в окружности (Артур Пим не позаботился об этом упомянуть), отличался крутыми береговыми склонами, к которым было бы затруднительно пристать; внутри острова простирались засушливые плато черноватой окраски, окруженные грядами холмов средней высоты. Берега, повторяю, оставались безлюдными. Ни в открытом море, ни в многочисленных бухточках не было заметно ни одного челна. Из-за скал не поднималось дымов, так что можно было поверить, что по эту сторону острова его не населяет ни одна живая душа.

Что же тут стряслось за прошедшие одиннадцать лет? Возможно, и вождя туземцев по имени Ту-Уит больше нет на свете? Пусть так, но как же его многочисленные подданные? А капитан Уилльям Гай и оставшиеся в живых моряки с английской шхуны?..

«Джейн» была первым кораблем, который довелось узреть жителям острова Тсалал. Поэтому, впервые поднявшись на борт шхуны, они приняли ее за огромное животное, мачты – за конечности, паруса – за одежды. Однако теперь-то они знали, что к чему. А раз они не торопятся нанести нам визит, то чем объяснить столь неожиданную сдержанность?

– Большую шлюпку – на воду! – нетерпеливо скомандовал капитан Лен Гай.

Дождавшись исполнения приказа, он сказал старшему помощнику:

– Джэм, посади в шлюпку восемь матросов под командой Мартина Холта. Ханта – к рулю. Ты останешься на борту и будешь наблюдать и за берегом, и за морем.

– Не беспокойтесь, капитан.

– Мы тем временем высадимся на берег и попытаемся добраться до деревни Клок-Клок. Если здесь что-нибудь случится, оповести нас об этом тремя пушечными выстрелами.

– Будет исполнено: три выстрела, по одному в минуту, – отвечал лейтенант.

– Если мы не возвратимся к вечеру, посылай вторую шлюпку с десятью хорошо вооруженными людьми под командой боцмана. Пусть они становятся в одном кабельтове от берега, готовые принять нас на борт.

– Будет исполнено.

– Ты сам ни в коем случае не покидай шхуны, Джэм.

– Ни за что на свете!

– Если нас так и не удастся найти, то, сделав все, что будет в твоих силах, бери шхуну под свою команду и веди ее к Фолклендам.

– Хорошо.

Большая шлюпка была спущена в считаные минуты. В нее уселось восемь человек, считая Мартина Холта и Ханта, до зубов вооруженных ружьями и пистолетами, с полными пороховницами и с кинжалами у пояса.

Я приблизился к капитану и попросил:

– Не позволите ли мне сопровождать вас, капитан?

– Если вам угодно, мистер Джорлинг.

Я быстро сбегал к себе в каюту, захватил там свою охотничью двухстволку, пороховницу и мешочек с пулями и присоединился к капитану Лену Гаю, предложившему мне местечко на корме.

Шлюпка отчалила от шхуны и бойко полетела к скалам, где нам предстояло отыскать проход, которым воспользовались 19 января 1828 года Артур Пим и Дирк Петерс, подплывшие к острову на шлюпке с «Джейн».

Именно в тот момент их взгляду предстали дикари, набившиеся в свои длинные пироги. Капитан Уилльям Гай помахал им белым платком, желая продемонстрировать дружелюбие, на что дикари ответили криками «Анаму-му!» и «Лама-лама!» Прошло несколько минут – и туземцы во главе с Ту-Уитом ступили с разрешения капитана на борт корабля.

Судя по рассказу Артура Пима, между дикарями и людьми с «Джейн» быстро установились отношения приятельства. Тогда же было решено, что ко времени окончательного отплытия на шхуну будет поднят груз трепангов, пока же «Джейн» по настоянию Артура Пима должна была продолжить плавание в южном направлении. Всего через несколько дней, а именно 1 февраля, капитан Уилльям Гай и тридцать человек из его команды стали жертвами засады в овраге вблизи Клок-Клок, а из шести человек, стороживших «Джейн», ни один не остался в живых после страшного взрыва.

В течение двадцати минут наша шлюпка плыла вдоль рифа. Затем Хант обнаружил проход, и шлюпка устремилась в него, лавируя между скалами.

Двое матросов остались сторожить шлюпку, которая вернулась к началу пролива шириною в две сотни саженей, которым мы только что прошли. Тем временем наш маленький отряд, ведомый Хантом, поднялся по извилистой расселине и устремился в глубь острова.

Мы с капитаном Леном Гаем, стараясь не сбиться с шага, обменивались мнениями об окружавшей нас местности, которая, говоря словами Артура Пима, «совершенно отличалась от тех, где ступала нога цивилизованного человека». Совсем скоро нам предстояло убедиться, так ли это. Во всяком случае, у меня тут же появилась возможность удостовериться, что преобладающим цветом был здесь черный, словно почва состояла из обратившейся в пыль лавы, и что нигде не было заметно даже подобия белого цвета.

Пройдя сто метров, Хант припустился бегом по направлению к внушительной скале, забрался на нее с ловкостью ящерицы и, стоя на вершине, обвел глазами окрестности. Похоже, он теперь не узнавал ничего вокруг.

– Что с ним? – спросил меня капитан Лен Гай, внимательно посмотрев на Ханта.

– Вот уж не знаю, капитан! Но, как вам известно, этот человек соткан из одних странностей, его поведение просто не поддается объяснению, и иногда мне приходит в голову, что он вполне мог бы быть одним из тех «новых людей», которых повстречал на этом острове Артур Пим. Можно подумать, что…

– Что? – встрепенулся капитан Лен Гай.

Не закончив предыдущей фразы, я вскричал:

– Капитан, вы уверены, что правильно прочли вчера показания ваших приборов?

– Совершенно уверен!

– И мы находимся на…

– Восемьдесят третьем градусе двадцати минутах южной широты и сорок третьем градусе пяти минутах западной долготы.

– Это точные цифры?

– Абсолютно точные!

– И, следовательно, у нас нет оснований сомневаться, что это остров Тсалал?

– Нет, мистер Джорлинг, если остров Тсалал лежит в точке, указанной Артуром Пимом.

Действительно, какие могли быть сомнения? Ведь если допустить, что Артур Пим мог неверно указать координаты острова в градусах и минутах, то как нам было относиться к достоверности всего его рассказа, относящегося к местности, по которой передвигался сейчас наш отряд с Хантом во главе?.. Однако его рассказ полон описаний явлений, которые он никак не мог наблюдать! Он упоминает деревья, даже отдаленно не напоминающие растительность тропического, умеренного, суровых полярных поясов и совершенно не похожие на произрастающие в южных широтах – это его собственные слова… Он говорит о скалах невиданного состава и строения, о чудесных ручьях, в которых течет невиданная жидкость, лишенная прозрачности, напоминающая по плотности гуммиарабик и расслаивающаяся на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, которые благодаря силе сцепления в каждой прожилке не соединялись друг с другом, будучи разделенными лезвием ножа…

Однако вокруг не было заметно ничего похожего – или все это исчезло с той поры? Ни единого деревца, кустика, былинки… Где поросшие лесом холмы, среди которых пряталась деревня Клок-Клок? Где ручьи, из которых люди с «Джейн» так и не посмели утолить жажду? Я не видел ни одного, ни капли воды – ни чудесной, ни самой обыкновенной!.. Вокруг расстилалась ужасающая, безнадежная, совершенно иссушенная пустыня!

Тем не менее Хант шел быстрыми шагами, забыв про недавние колебания. Казалось, он подчиняется естественному инстинкту, подобно тому, как это деляют ласточки и странствующие голуби, возвращающиеся к своим гнездам самым коротким путем, – «как летит пчела», если воспользоваться бытующим у нас в Америке выражением. Не знаю, какое предчувствие побуждало нас уверенно следовать за ним, как за непревзойденным проводником – этаким Кожаным Чулком или Хитрым Лисом. Или он и впрямь состоял в родстве с героями Фенимора Купера?..

Однако нашему взору не открылось ничего из чудес, описанных Артуром Пимом. Наши башмаки попирали перемешанную, исковерканную почву. О, да, она была черной и прокаленной, словно ее исторгли из себя сами земные недра, содрогнувшиеся в вулканических конвульсиях. Казалось, будто всю поверхность острова перелопатил неведомый катаклизм чудовищной силы.

Не увидели мы и зверья, о котором говорится у Артура Пима, – ни уток вида anas valisneria, ни галапагосских черепах, ни черных змей, ни черных птиц, напоминающих луня, ни черных свиней с пушистым хвостом и тонкими, как у антилопы, ногами, ни черношерстных овец, ни гигантских альбатросов с черным оперением… Даже пингвины, в невероятных количествах населяющие антрактические воды, покинули, казалось, этот клочок суши, ставший совершенно необитаемым. Нас окружала безголосая, угрюмая пустыня.

И ни одного человеческого существа, ни души – ни на берегу, ни в глубине острова! Каковы же тогда наши шансы отыскать здесь капитана Уилльяма Гая и остальных, кто остался в живых после гибели «Джейн»?..

Я взглянул на капитана Лена Гая. Его мертвенно-бледное лицо и изрезанный морщинами лоб ясно свидетельствовали о том, что и его оставила всякая надежда…

Наконец, мы достигли долины, в которой находилась прежде деревня Клок-Клок, однако и тут, как и повсюду, не нашли буквально ничего. Здесь не осталось и следа от жилья, каким бы жалким оно ни было, – ни хижин «ямпу» – старейшин острова, представлявших собой дерево, срубленное на высоте четырех футов от земли, с накинутой поверх сучьев большой черной шкурой, ни шалашей из ветвей с засохшей листвой, ни первобытных пещер, вырытых в склонах холмов, прямо в черном камне, напоминающем сукновальную глину… И где тот ручей, что с шумом сбегал по склонам оврага, где эта волшебная влага в русле из черного песка?..

Что касается обитателей острова Тсалал, совершенно голых мужчин, лишь немногие из которых носили шкуры черного меха, вооруженных копьями и увесистыми дубинами, и высоких, стройных, с хорошей фигурой женщин, «с изящной и свободной осанкой, чего не встретишь у женщин в цивилизованном обществе» – снова доподлинные слова самого Артура Пима, – и бесчисленного множества детей – так где же они, все эти чернокожие туземцы с черными копнами волос и с черными зубами, у которых вызывал ужас белый цвет?..

Напрасно искал я и хижину Ту-Уита, крыша которой состояла из четырех скрепленных деревянными иглами больших шкур, которые держались внизу кольями, вбитыми в землю. Хуже того, я не мог узнать и самого этого места!.. А ведь именно здесь Уилльяму Гаю, Артуру Пиму, Дирку Петерсу и их спутникам был устроен прием, не лишенный почтительности, в окружении толпы, напирающей снаружи! Именно здесь гостям было подано кушанье, представлявшее собой еще дымящиеся внутренности неизвестного животного, которые Ту-Уит и его подручные принялись пожирать с тошнотворной жадностью.

И тут меня осенило. В моем мозгу произошла вспышка, и я все понял. Я догадался, что произошло на острове, почему на нем царило теперь полное запустение, следы какого события несла на себе здешняя почва…

– Можно подумать, что случилось землетрясение, изменившее остров Тсалал до неузнаваемости, – пробормотал капитан Лен Гай, словно подслушавший мои мысли.

– Да, капитан, – отвечал я, – именно землетрясение! Именно оно уничтожило неповторимую растительность, ручьи с невиданной жидкостью и все остальные здешние чудеса, похоронив их в земле и не оставив на поверхности никаких следов. Ничто здесь не похоже теперь на то, что представало взору Артура Пима!

Подошедший к нам Хант прислушивался к нашим словам, кивая в знак согласия своей огромной головой.

– Разве антрактические области не известны вулканической деятельностью? – продолжал я. – Если бы мы доплыли на «Халбрейн» до Земли Виктории, то могли бы наблюдать извержение вулканов Эребус и Террор…

– Однако, если бы тут произошло извержение, – вмешался Мартин Холт, – то мы видели бы лаву…

– Я и не говорю об извержении вулкана, – ответил я старшине-паруснику. – Просто остров встал на дыбы от сильного землетрясения!

Подумав немного, мои слушатели вынуждены были согласиться с предложенным объяснением. Я припомнил, что из рассказа Артура Пима следовало, что остров Тсалал принадлежал к группе островов, протянувшихся в западном направлении. Население острова, останься оно в живых, могло найти спасение на соседнем острове. Поэтому мы поступили бы мудро, если бы обшарили все острова архипелага, на которых могли бы укрыться люди с «Джейн», покинувшие остров Тсалал, где после катастрофы уже невозможно было выжить…

Я сказал об этом капитану Лену Гаю.

– Да, – согласился он, и я увидел у него на глазах слезы, – возможно, так оно и было. Однако каким образом мог бы спастись мой брат и его злополучные спутники? Разве не более вероятно, что всех их ждала гибель при землетрясении?

В это время Хант, отошедший в сторону на два ружейных выстрела, жестом подозвал нас к себе.

Что за картина открылась перед нами! Нашему взору предстала груда костей – грудных, берцовых, бедренных, осколки позвоночников и всех прочих частей человеческого скелета без единого кусочка плоти, бесчисленные черепа с клочками волос… Все это чудовищное кладбище угрюмо белело у наших ног. Нас охватил ужас, смешанный с отчаянием.

Выходит, это все, что осталось от населения острова, составлявшего когда-то несколько тысяч душ? Если они погибли все до одного во время землетрясения, то как объяснить, что останки разбросаны по земле, а не погребены в толще острова?.. И разве могло получиться так, что все туземцы – мужчины, женщины, дети, старики, – были до того объяты ужасом, что не успели попрыгать в пироги и постараться доплыть до других островов архипелага?..

Мы приросли к месту, не в силах отвести взгляд от кошмарного зрелища и не способные произнести ни слова.

– Мой брат, мой бедный брат… – услышал я голос капитана Лена Гая, рухнувшего на колени.

Однако, поразмыслив немного, я понял, что мой рассудок готов согласиться далеко не со всем. Как, к примеру, связать эту катастрофу и заметки, прочитанные нами в дневнике Паттерсона? Из последних неопровержимо следовало, что старший помощник капитана «Джейн» за семь месяцев до этого оставил своих товарищей на острове Тсалал. Выходит, они не могли стать жертвами этого землетрясения, ибо, судя по состоянию костей, ветры обдували их уже не один год; должно быть, землетрясение разразилось уже после отплытия с острова Артура Пима и Дирка Петерса, поскольку в книге о нем не сказано ни слова.

Мы столкнулись с противоречивым набором фактов. Если землетрясение произошло недавно, то представшие нашему взору скелеты не принадлежали его жертвам, ибо успели побелеть от времени. Во всяком случае, среди этих останков не могло быть моряков с «Джейн». Но тогда где же они?

Мы находились в дальнем конце долины Клок-Клок, поэтому нам волей-неволей пришлось поворачивать назад. Однако не прошли мы вдоль откоса и полумили, как Хант снова остановился и указал нам на новые кости, почти что рассыпавшиеся в пыль и не принадлежавшие как будто человеческому существу. Неужели перед нами были останки одного из странных существ, на существовании которых настаивал Артур Пим, но которых нам так и не довилось увидать живьем?.. В это время из горла Ханта вырвался крик, вернее, дикий вой. Его огромная рука тянулась к нам, сжимая металлическое кольцо. Да, это был медный ошейник, наполовину уничтоженный ржавчиной, на котором еще можно было разобрать несколько выгравированных букв. Буквы легко сложились в слова:

ТИГР – АРТУР ПИМ

Тигр! Так звали ньюфаундленда, спасшего жизнь хозяину, погибавшему в трюме брига «Дельфин», хотя у него уже проявлялись признаки водобоязни… Тот самый Тигр, который во время бунта на бриге вцепился в горло матросу Джонсу, немедленно приконченному подоспевшим на помощь Дирком Петерсом!..

Выходит, верный пес не сгинул при гибели «Дельфина»! Должно быть, его взяли на борт «Джейн» вместе с Артуром Пимом и метисом. Однако в рассказе Артура Пима об этом не говорится ни слова, более того, упоминания пса пропали задолго до появления этой шхуны…

В моей голове теснились тысячи противоречий, я растерялся, не зная, как примирить разрозненные факты. Тем не менее не приходилось сомневаться, что Тигр пережил кораблекрушение вместе с Артуром Пимом, попал вместе с ним на остров Тсалал, пережил обвал холма у деревни Клок-Клок и погиб только при катастрофе, уничтожившей добрую часть населения острова…

Однако останки Уилльяма Гая и пяти его товарищей никак не могли находиться среди скелетов, усеивавших землю, ибо они были еще живы, когда отправлялся в путь Паттерсон, катастрофа же разразилась много лет тому назад!..

Через три часа мы, больше ничего не обнаружив, возвратились на борт «Халбрейн». Капитан Лен Гай немедленно заперся у себя в каюте и не вышел даже к обеду. Я решил, что следует уважить его печаль, и не стал его тревожить.

На следующий день, обуреваемый желанием возвратиться на остров и возобновить изучение его берегов, я упросил лейтенанта отвезти меня туда. Джэм Уэст исполнил мою просьбу, заручившись согласием капитана, отказавшегося составить нам компанию. Хант, боцман, Мартин Холт, еще четверо матросов и я уселись в шлюпку невооруженными, ибо теперь на острове было нечего опасаться.

Мы высадились там же, что и накануне, и Хант снова повел нас к холму у деревни Клок-Клок. Там мы пошли тем же узким оврагом, где Артур Пим, Дирк Петерс и матрос Аллен, отстав от Уилльяма Гая и его двадцати девяти спутников, забрались в расселину, прорезавшую мылообразную породу, напоминающую хрупкий стеалит. Мы не обнаружили здесь ни склонов, обрушившихся, видимо, при землетрясении, ни расселины, где рос когда-то орешник, ни мрачного коридора, выходившего в лабиринт, где скончался от удушья Аллен, ни площадки, добравшись до которой Артур Пим и метис смогли стать свидетелями нападения туземцев на шхуну и услыхать взрыв, уничтоживший тысячи врагов.

Так же бесследно исчез и холм, рухнувший при искусственном обвале, когда удалось спастись всего лишь капитану «Джейн», его помощнику Паттерсону и еще пятерым морякам…

Не нашли мы и лабиринта, замысловатые петли которого складывались в буквы, а буквы – в слова, последние же образовывали фразу, воспроизведенную в тексте Артура Пима, – фразу, первая строка которой означала «быть белым», а вторая – «область юга».

Итак, исчезло буквально все: и холм, и деревня Клок-Клок, и все остальное, благодарю чему остров Тсалал начинал казаться чем-то сверхъестественным. Не приходилось сомневаться, что отныне все это останется загадкой, которую никто никогда не сумеет разрешить!..

Мы побрели назад по восточному берегу острова. Хант провел нас через место, где стояли когда-то сараи, в которых готовили к отгрузке трепангов. Теперь от сараев оставались одни развалины.

Излишне говорить, что в наших ушах не звучал крик «текели-ли!», который испускали когда-то и островитяне, и гигантские черные птицы, парившие над океаном. Нам окружала тишина и полнейшее запустение.

Последний наш привал был сделан там, где Артур Пим и Дирк Петерс завладели челном, унесшим их дальше на юг, к самому горизонту, где поднимались темные пары, в разрывах которых их взору предстали очертания громадной человеческой фигуры, белого гиганта…

Хант, скрестив руки на груди, смотрел, не отрываясь, на бескрайний океанский простор.

– Что же теперь, Хант? – обратился я к нему.

Хант, казалось, не услышал моих слов и даже не повернул головы.

– Что нам тут делать? – спросил я, прикасаясь к его плечу.

От моего прикосновения по его телу пробежала дрожь, и он бросил на меня взгляд, от которого у меня сжалось сердце.

– Эй, Хант, – крикнул Харлигерли, – ты что, решил прирасти к этой скале? Разве ты не видишь, что нас дожидается «Халбрейн»? В путь! Завтра мы снимемся с якоря. Здесь нечего больше делать!

Мне показалось, что дрожащие губы Ханта повторили вслед за боцманом слово «нечего», однако все его существо протестовало против этого приговора.

Мы сели в шлюпку и возвратились на корабль.

Капитан Лен Гай так и не выходил из каюты. Джэм Уэст, ожидая приказа сниматься с якоря, прохаживался по корме. Я присел под грот-мачтой и уставился на ленивые волны. В этот момент капитан Лен Гай вышел из рубки, и я увидел, как он бледен и измучен.

– Мистер Джорлинг, – произнес он, – моя совесть чиста: я сделал все, что мог. Разве могу я надеяться теперь, что мой брат Уилльям и его спутники еще… Нет! Надо возвращаться, иначе нас застанет зима.

Капитан Лен Гай выпрямился и бросил последний взгляд на остров Тсалал.

– Завтра на заре, Джэм, – сказал он, – мы отчалим.

В этот момент раздался хриплый голос:

– А Пим?… Бедный Пим…

Тот же голос! Я узнал его…

Это был тот самый голос, который я слышал однажды во сне.