Ты прав, Бедиль, играть не безрассудно

Безумца роль. Сошедшему с ума

Не так бывает горестно и трудно

Смотреть на мир, в котором правит тьма.

Я не свободен отвергать желанья,

К утехам сердца снова путь торю.

Благочестивый за благодеянья,

Познавший благо, жизнь благодарю.

На сторону свою стремись врага привлечь

И не гневись, когда ведешь с ним речь:

От гнева жилы, взбухнув на затылке,

Сразить тебя способны, словно меч.

Никто не видит собственной спины,

А радость — на виду. И не должны

Земных утех мы избегать и думать

Про ад и рай: они нам не видны.

Ты величавым был, ходжа, имел и власть и злато,

Но меч истачивает ржа. Пришла пора заката.

Твое могущество теперь почти совсем угасло,

Как свет лампады на заре, в которой нет уж масла.

Тот мужчина, кто тигра осилит и грозного льва,

Но пред совестью чья опускалась не раз голова.

У чесальщика хлопка в стрелу обратился бы гребень,

Если б мужеством вдруг оказался бы лук хвастовства.

Танец слез на ресницах возник,

Пляшут вздохи и ходит кадык.

Вспомню облик твой — сердце танцует,

Вспомню имя — танцует язык.

Красавицам Китая — кто не рад?

Монголки очаровывают взгляд.

Европеянки, хоть неправоверны,

Но я, как в рай, пойду за ними в ад.

Петлей безумья увенчал ты слово

И, хохоча, людей арканишь снова.

Сомкни уста и знай, что горстке праха

Взвиваться в небо знойное не ново.

Полкапелькн уксуса сгубят, хозяйству не впрок,

Весь чан молока, как бы не был последний глубок.

И петелька связи порвется в гармонии мира,

Раздора когда упадет меж людей волосок.

Что скажут о тебе — услышу в тот же миг,

Магнитом стал для глаз божественный твой лик.

И где бы я ни совершал намаза —

Порог твой видеть пред собой привык.

Своих достоинств тот лишится, как мужчина,

Кто с подлецами пьет из одного кувшина.

Начни светильник вдруг не масло пить, а воду, —

Тьмы наступившей нам откроется причина.

Когда ты свой разум быть пленником знаний обрек,

Тебя справедливость должна наставлять, как пророк,

И обрети, если хочешь сравняться с Бедилем,

Стальное перо и чернил золотых пузырек.

Монах забросил четки потому,

Что истину кабак открыл ему.

Он был ослом, но с привязи сорвался,

Сбрил бороду и развязал чалму.

— Бедиль, поэтов всех не перечесть.

— Не перечесть лишь потерявших честь,

Чья лесть панегирическая в моде.

А истинных поэтов много ль есть?

Душа иного — радостный цветник,

А я в печали головой поник.

И зеркалу разбитому подобно

Моя душа твой отражает лик.

Ценивших дружбу след исчез давно,

И вероломство в честь возведено.

И тонкий стих чекана золотого

Понять в такую пору мудрено.

Краса нам женская мила, и, где б нас ни пленяла,

Под небом Индии брала она всегда начало.

И в этот мир, лицом смугла, Лейли в обличье юном,

Клянусь, из Индии пришла, чтоб встретиться с Меджнуном.

Возлюбленная явилась, я чарам ее колдовства

Сдался душой на милость — и все растерял слова.

Упал пред ней на колени, к ногам ее лбом приник,

Идет голова моя кругом, безмолвствует мой язык.

Я скорбь сомнения познал — и сделался богатым,

Когда в начало всех начал проник умом предвзятым.

И скатерти ладоней сам свернул по той причине,

Что я к земле и небесам не льну с мольбою ныне.

Ученый, покинувший свет, явился сахибу во сне.

— Как жизнь там, когда не секрет, поведай, пожалуйста, мне?

— Ты был бы доволен вполне, — сказал ему призрак в ответ, —

Здесь думает бог за того, в ком здравого разума нет.

Не будь шутом под пологом небес

И знай о том, что есть у слова вес.

А иначе откроешь рот — и станет

Смеяться мир над глупостью словес.

Длинен язык глупца, то истинная быль,

Всегда в движенье он, как ветряная пыль.

И знаешь ты, Бедиль, лампаду зажигая:

Чем меньше масла в ней, тем в ней длинней фитиль.

Будь благороден нравом, не потеряй стыда,

Где двух начал от века обнажена вражда,

И зеркалом тех знаний, что ведомы вокруг,

Когда имеешь совесть, не становись, мой друг!

Ты сторонишься, низкий плут, ханжой прослыв давно,

Всех нищих бражников, что пьют дешевое вино.

И омовенье всякий раз, хоть совершаешь в срок,

Того, кто беден и чумаз, грязней ты все равно.

Кто от природы сердцем зол — на помощь не придет,

На голове его хоть кол теши из года в год.

Зачем до блеска шлифовать старались острый меч,

Который в руки взял палач, чтоб голову отсечь.

Плоть человека вся, как есть, телесных уз полна,

Его костям и жилам честь при жизни воздана.

Грядет черед — и смерть придет, и станет наша плоть

Всех прежних связей дорогих навеки лишена.

Кто в мире истину постиг на пиршестве земном,

Где опьяняла страсть на миг любовным нас вином?

Хоть станет зеркалом земля, но истинный кого

Сумеет облик отразить? Лишь бога одного.

Деяния царей — собранье нечистот.

Царь этот не святой и не святой был тот.

Величие царей и роскошь их сама,

Клянусь я, не ценней ослиного дерьма.

Воистину, Бедиль, дешевле свеч

Цена иных свиданий или встреч.

Где верность клятв? И жертвенно в честь дружбы

Чья голова скатилась гордо с плеч?

Слепец — кто видел, но не взял в расчет.

Мед, что не дал услады, — горький мед.

Из всех жилищ — верна себе могила,

И савану чужды капризы мод.

Бедиль, не будем подражать мы нраву барабана

И восславлять ему под стать эмира иль султана.

Мы соберем друзей опять вдали дворцов богатых

И станем песни распевать, в которых нет обмана.

Самоуверен шаг того, чья голова пуста,

В которой, как трава растет, вздор всякий неспроста.

Душа льнет к праздности — когда не ведает забот.

Кувшин, лишившийся вина, заполнит пустота.

Ярка, как пламень, шапка богача,

А страсть его к наживе — горяча.

Но, венчанный ликующею шапкой,

Он гибнет, как под пламенем свеча.

Однажды дервиш, говорят, прощаясь с белым светом,

Гром издавать заставил зад и хохотал при этом.

— Благослови мой дух, мулла, — сказал веселый дервиш,

Встречаюсь я в последний раз с тобой по всем приметам.

Оплаканные памятью живых,

Ушли поэты, чей бессмертен стих.

И в капельках чернил рыдают перья,

И льнут к бумаге, вспоминая их.

О шах, пускай на шахматных полях

Победы дух царит в твоих войсках,

Но помни, словно пешечный король ты,

Что смысл двойной имеет слово «шах!».

В своем письме к возлюбленной одной

Я сделал сердце точкой отправной,

Но вдруг оно само рванулось к милой,

И лопнул свиток, как бутон весной.

Хоть пил ты сладкий мед, похмелья горек час,

Судьба то вознесет, то в бездну бросит нас.

Познай себя, мой друг, тогда познать сумеешь

Скорбящих ты и кинувшихся в пляс.

Небесных звезд диван вершит круговорот,

А недр земных карман беднее, что ни год.

И мы должны почет, раз наша плоть — туман,

Тому лишь воздавать, кто нас переживет.

Прогулке — ранний час, свиданью с милой — ночь.

Есть свой у песни лад, с другим — ей жить невмочь.

А я — старик седой — все к женщинам тянусь,

До молока зубов и сладких губ охоч.

И легкомысленный, когда идет по улице стыда,

Вдруг не шутя предастся размышленью.

Так вата легкая, когда в нее впитается вода,

Вес обретя, противится теченью.

Черно завистника нутро и злому сердцу в лад,

Извечно ближнего добро его глаза когтят.

Бел потолок, как серебро, и тянется к нему

От угасающих свечей завистливый их чад.

Что мудрствуешь пред сборищем видений,

Почто других не признаешь ты мнений?

Разбей бокал о камень, отрекаясь

Сам от себя, как будто бы ты гений.

Для нас путь мира неисповедим,

И тайн от глаз немало скрыто им.

Махди рожденье и Христа рожденье

В нем не было явлением земным.