Вскоре русские заключили с турками мир, и меня, в числе других пленных, отправили в Санкт-Петербург.

Мой литовский конь остался в Турции, и я был вынужден ехать в Россию на почтовых лошадях.

В тот год во всей Европе свирепствовали такие морозы, что даже солнце простудилось и захворало. А когда солнце заболевает, от него идёт не тепло, а холод. Поэтому я ужасно мёрзнул в своей карете.

И вот случилось однажды, что нам пришлось ехать по узкой дороге, с двух сторон заросшей высокими кустами шиповника. Я напомнил кучеру о том, что нужно протрубить в рожок, иначе мы рискуем не разъехаться со встречным экипажем.

Кучер поднёс рожок к губам и стал дуть в него. Он дул со всей мочи, но все старания его были тщетны — из рожка не вылетало ни единого звука!

А вскоре мы увидели, что навстречу нам мчится экипаж, объехать который было совершенно невозможно.

Ничего не поделаешь. Я вылез из кареты и прежде всего выпряг лошадей.

Вслед за этим взвалил себе на плечи карету со всеми четырьмя колёсами и всеми дорожными узлами и перепрыгнул с этим грузом через канаву и живую изгородь высотой в девять футов.

Это было отнюдь не легко, а вы ведь знаете, какой я силач.

Перепрыгнув обратно через изгородь, я снова очутился на дороге, но уже позади чужой кареты.

Затем я поспешил к нашим лошадям, подхватил обеих и, зажав их под мышками, двумя прыжками перенёс их к карете. Одна из лошадей во время прыжков зафыркала и стала брыкаться, выражая недовольство. Но я справился с ней, засунув её задние ноги в карман своего сюртука, после чего она тут же успокоилась.

Я впряг лошадей в карету и благополучно добрался до постоялого двора.