В день его похорон впервые за эту вялую и дождливую весну выглянуло солнце. Удивительно щедрое, оно вовсю хозяйничало в на редкость чистом, без единого облачка небе.

Горелый не стоял вместе со всеми у могилы – пристроился неподалеку, за гранитным прямоугольным памятником, надпись на котором гласила, что там покоится неизвестная бывшему сыщику Самойленко Полина Афанасьевна. Женщина эта, родившаяся в тысяча девятьсот двадцать седьмом и умершая не так давно – в две тысячи седьмом, прожила на белом свете почти восемьдесят лет, пережив голод, войну, послевоенное восстановление страны, перестройку и советскую власть, прихватив солидный кусок независимости и получив после смерти ухоженную благодарными детьми и внуками могилу. Ну а Шполе Андрею Петровичу было отмерено всего тридцать два года – до тридцати трех, возраста Христа, он так и не дожил и мало, ох как мало, успел за свой короткий век, земля ему пухом…

У могилы Андрея произносили речи. Говорили звучно, с пафосом, но Сергей не вникал в смысл сказанного. Не хотел вникать, не желал всего этого слышать. Потому что все, что хотелось ему сказать погибшему другу, он проговорил в эти дни про себя, не раз и не два. Как только узнал, бросился к Лиде, чтобы попытаться успокоить, хотя и сознавал: никакие слова здесь не помогут. Но в квартире было полно людей, преимущественно женщин, должно быть родственниц. Завидев на пороге пьяного Горелого, ему и полслова сказать не дали – вытолкали за дверь. Слава богу, хватило ума не ломиться в квартиру, не поднимать шум, никого не звать, не ссориться. Вернулся к брату, закрылся в отведенной ему комнате, прихватив бутылку водки и несколько литров пива, и на этом запасе продержался до дня похорон, стараясь не замечать косых взглядов братца Юрия, которые становились все более красноречивыми.

На кладбище Горелый не прятался, но нутром чувствовал многозначительное молчание знакомых и бывших коллег. Кто-то пожал ему руку, кто-то, встретившись взглядом, только кивнул, но большинство старались не замечать бывшего опера, будто его тело покрывали отвратительные язвы или он внезапно превратился в беспомощного калеку, нищего, при виде которого невольно хочется отвести глаза. Однако запретить Горелому прийти сюда, чтобы проститься с другом, никто не мог и даже не пытался. Он просто не существовал для них. Во всяком случае, здесь и сейчас.

Лидия буквально почернела от горя. Она стояла молча, напряженно выпрямившись. Смотрела она не на гроб с телом погибшего мужа, а прямо перед собой, словно там, среди крестов и надгробий, в самом деле маячило что-то очень для нее важное. Но когда этот небольшой траурный митинг закончился и гроб начали опускать в свежевырытую могилу, которую с беззастенчивостью хроникера из желтой газетенки до самого дна освещало неуместно яркое солнце, Лидия вдруг заголосила, тонко и протяжно. Покачнулась и, если бы ее не успели поддержать сразу несколько пар рук, упала бы во влажную глинистую яму еще до того, как там оказался бы гроб. Лидию кто-то подхватил на руки и поспешно понес к выходу с кладбища, где дежурила предусмотрительно вызванная скорая, а врач, мгновенно оценив ситуацию, уже спешил навстречу.

Горелый заставил себя смотреть и на это, и на медленно скрывающийся в могильной яме гроб с телом убитого друга. Потом он отвернулся, вытащил из кармана пятнистой куртки плоскую бутылку – плевать, пусть смотрят! – из которой уже хлебнул утром, приложил горлышко к губам и сделал большой глоток. Вот так, поминки – так поминки!

Позади громыхнуло – траурный салют. Спецназовцы в парадной форме дали три залпа, а в промежутке прозвучал одиночный пистолетный выстрел. Сергей обернулся: из «макарова» стрелял Владимир Зарудный, одетый по такому случаю по форме. К первому выстрелу подполковник добавил еще два.

Поглубже сунув руки в карманы – правую холодило стекло недопитой бутылки, – Горелый, страясь держаться как можно ровнее, направился к выходу. Боковым зрением он отметил: Зарудный, спрятав оружие, движется в том же направлении.

Сергей замедлил шаг: не хотелось ему сейчас пересекаться, а тем более говорить с подполковником. Но начальник уголовного розыска явно этого хотел – остановился у ворот кладбища и посмотрел поверх надгробий прямо на Горелого.

Ладно. Пусть. Значит, не все еще они между собой прояснили.

Щурясь от солнца, Сергей пошел, огибая оградки, прямо на Зарудного. Приблизившись, сунул руки еще глубже в карманы и почему-то попросил Бога, чтобы подполковник, здороваясь, не вздумал протянуть ему руку. Тогда придется либо пожать ее, либо демонстративно отказаться это делать. Первый вариант не устраивал Сергея, второй считался плохой приметой на кладбище. Но Зарудный и сам, видно, верил в приметы и к тому же прекрасно понимал ситуацию, поэтому просто заложил руки за спину.

– Прими мои соболезнования, – произнес он, причем Горелому показалось, что в этих словах искренность и не ночевала. Впрочем, подлинные чувства проявляются по-разному, в особенности в такой обстановке. – Вы же дружили, я знаю…

Сергей ограничился кивком.

– Я на машине. Тебя подвезут, куда скажешь.

– Пешком дойду.

– Да ладно. Идем, посидим. Надо перекинуться парой слов.

– Так все уже ясно.

– Ничего тебе еще не ясно.

Развернувшись, подполковник широким шагом двинулся к машине. Рядом с ней маячил водитель, полагавшийся начальнику УГРО по штату, но подполковник Зарудный сам любил сидеть за рулем. Только изредка шофер возил начальство на какие-то совещания в Сумы или по срочным служебным делам, и только тогда, когда Зарудный считал это необходимым.

Жестом приказав водителю отойти в сторонку, подполковник уселся на заднее сиденье и кивнул Горелому, чтоб тот устроился рядом. Прикрыв дверь со своей стороны, подполковник взял с сиденья форменную фуражку, бросил ее на пассажирское место рядом с водителем и со вздохом произнес:

– Давай сюда, что там у тебя?

– Где? – оторопел Сергей.

– Не дразни меня, Горелый, ладно? Давай, помянем Андрея…

Сергей послушно извлек из кармана бутылку, подал Зарудному. Тот скользнул взглядом по этикетке, сделал несколько жадных глотков из горлышка и вернул посудину Горелому. Пока тот прикладывался, вынул сигареты и закурил, оставив пачку на сиденье. Сергей выдохнул, протянул руку за полковничьим куревом. Затянулся так, будто курил не полчаса назад, перед тем как пройти через кладбищенские ворота, а бог знает когда.

– Как это случилось? – спросил он.

– В газетах же писали. Даже в телевизионных новостях…

– Не читаю. Не смотрю. На самом деле что было?

– Там все точно написано. – Зарудный опустил стекло, стряхнул пепел на асфальт. – Тупо, просто, быстро. Потому и страшно.

– Кто он такой… ну, этот, который стрелял? Подозреваемый по делу Коваленко?

– Андрей действовал по намеченному плану, получив информацию от стукача. Кто такой этот стукач, почему вдруг слил Бородулю – понятия не имею. Ты же в курсе наших дел: опера своих информаторов начальству не сдают.

– Ну, вы-то все равно знаете. Начальство…

– …в курсе многого чего, – согласился Зарудный. – Но не в этом случае. И какого хрена Бородуля прятался, убегал, открыл огонь? У меня все это просто в голове не укладывается. Зачем вообще он залег на дно? Доказательств его причастности – ноль, так, по мелочи кое-что наскребли… Значит, был он в чем-то таком замешан…

– А сейчас есть?

– В смысле?

– Я о доказательствах. Есть они?

– Денис Бородуля, напомню тебе, находился в розыске и стрелял в сотрудника полиции, который, исполняя служебные обязанности, пытался его задержать. Вот, смотри. – Подполковник полез во внутренний карман кителя, извлек сложенный вчетверо листок, бросил Сергею на колени.

Сергей развернул. Стандартная разыскная ориентировка. Портрет человека, которого Горелый никогда в жизни не видел. Денис Бородуля, год рождения – тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. На пять лет моложе Андрея. Оба мертвы. Как на войне.

– И что?

– Сутки не провисела. Может, он и не собирался никого убивать… Так сложилось.

– Паршиво сложилось.

– Согласен. А теперь скажи мне не для протокола: на кой тебе все это?

– Вы о чем?

– Выключи дурака, Горелый! Не обижайся на то, что сейчас услышишь, но ты сейчас никто. Человек без документов. Мент-коррупционер, меньше месяца как из тюрьмы. И не перебивай меня! – Зарудный, чувствуя, что собеседник готов ввязаться в пьяный и заведомо бессмысленный спор, выставил руку ладонью вперед, призывая его помолчать. – Вот оно как, Сергей. Таким ты выглядишь со стороны. Выражаясь казенным языком, таков твой социальный статус. Ладно, допустим, приехал ты разобраться с бывшей женой, выпить со старым другом, потолковать с ним о жизни. Но чего ты все время вертелся рядом с ним? Хорошо, вычислил ты эту пророчицу, чье существование вообще очень сомнительный факт. – Снова предостерегающий жест. – Сомнительный, сомнительный, не спорь. Допустим, я тебе поверил. Но кто, кроме тебя и покойного Шполы, ее видел? Вдова Коваленко? Ладно, опять-таки, ладно. Согласен: ты ее вычислил и тем самым доказал, что оперативную хватку не пропьешь и судебным постановлением не отменишь. Но ради чего, Горелый, ты со своим стремным, реально стремным социальным статусом вообще лезешь в это дело?

Ответ у Горелого был давно готов:

– Вы же сами только что сказали – потому что я опер, гражданин начальник. – Последние слова он произнес с шутовской интонацией. – Пусть без паспорта и с судимостью, но опер. Разница только в том, что Андрюха, бедолага, ждал отмашки от начальства, чтобы начать поиски этой пророчицы, и не был уверен, надо ли вообще их начинать. А у меня нет начальства, и никто мне не указывает, что делать, когда, где и как. Я свободный человек, гражданин начальник!

– Ты бы не кривлялся, – спокойно посоветовал Сергею Зарудный. Казалось, он ничуть не удивлен ответом и не собирается вступать в никому ненужный спор. – Давай еще по глотку, что ли…

Мужчины снова выпили, в бутылке осталось на донышке.

– И что ты собираешься теперь делать? – после паузы спросил Зарудный. – Дело-то закрыто.

– Уже?

– Ну, не сегодня завтра закроют. Сам знаешь нашу систему, ничего не изменилось. Повторяем урок, Горелый: подозреваемый в убийстве бизнесмена поначалу скрылся от полиции, потом оказал вооруженное сопротивление сотруднику полиции и в ходе перестрелки убил его.

– А ствол, из которого прикончили Коваленко, в наличии?

– Скорее всего, Бородуля его выбросил. Куда – бог его знает, дело темное. Но у нас, Горелый, и не такие дыры латали. Это, конечно, неправильно… Но так оно и есть. И не только у нас. В конце концов, поиски орудия убийства – головная боль не розыска, а следствия. Соответственно, и пророчицу твою больше никто искать не станет: преступление раскрыто.

– Но ведь пророчество-то было!

– И в газетах печатают гороскопы, – в тон Сергею отозвался Зарудный. – Прочитает кто-нибудь, что сегодня неблагоприятный день, треснется среди дня лбом об фонарный столб, и что – бежать судиться с составителем гороскопа? Курам на смех. Я, кстати, так и не услышал – какие у тебя планы?

– А с чего бы это вас так интересует мое будущее?

– Потому, Горелый, что мое предложение, которое я озвучил тогда, в кабинете, до сих пор в силе. Хочешь – злись, хочешь – нет. Поезжай к матери, Сережа. – Подполковник внезапно сменил тон. – Поезжай, поезжай. Нечего тебе тут ловить. Тебя же здесь держало это проклятое дело, разве нет? Интересно стало, пророчества какие-то, тайна…

– И все же, что там с пророчицей? – встрепенулся Горелый.

– А ничего. Нету никаких пророчиц. Исполнителя Шпола выследил, остается только организатора найти.

– Кто он?

– Тебе это зачем? – искренне удивился подполковник. – Это наше дело. Может, никакой он не организатор. Но все-таки кинулся в бега, залег где-то…

– Так кто?

Вместо ответа Зарудный одним глотком прикончил водку и бросил пустую бутылку под ноги.

– Кто-кто… Конь в пальто! Говорю же тебе – дела Коваленко через неделю, максимум через две, не будет. И помог его раскрыть ценой собственной жизни Андрей Шпола. Роль еще одного персонажа в этом… гм… спектакле пока остается неясной, но это уже совсем другая история. Прокуратура, Сережа, дело закроет, хоть ты из кожи лезь. Отправят в архив. И я тебя очень прошу: оставайся у матери в селе, пока все это не уляжется. Помоги ей по хозяйству. И жди моего звонка. Потерпи, скоро начнешь вставать на ноги.

– И это все? – сухо спросил Горелый.

– Да ты бухой! – констатировал Зарудный.

– Это что, преступление?

– Это глупость, Сережа. Проспись и послушай меня, поезжай к матери. Ничего ты здесь уже не добьешься.

– О! А что ж я, по-вашему, собираюсь учинить?

– Еще большую глупость. Какую – не знаю, зато я знаю тебя. Ты, собственно, уже объяснил, почему лезешь в эту историю, как бык на запертые ворота.

– Пустой разговор. – Горелый щелчком отправил окурок за окно.

А затем, больше не желая поддерживать беседу, рывком открыл дверцу, выбрался из машины и покачнулся, подтвердив правоту Зарудного хотя бы в одном – сейчас он и в самом деле был пьян.

Как он добрался до дома брата, Сергей помнил весьма смутно. По пути куда-то заходил, еще что-то пил, поминки по другу превратились в сплошной водочный марафон, да только начался он еще три дня назад, и вовсе не по случаю гибели Андрея.

Дома, допив еще что-то, прихваченное с собой, Сергей, сбросив только ботинки, завалился на тахту, укутался пестрым пледом и провалился в темноту. При этом почему-то успел представить себя на месте покойника, которого опускают во влажный сумрак могилы.

Когда проснулся, был поздний вечер. Вся семья уже была в сборе: брат Юрий, его жена и две племянницы – старшей десять, младшей восемь недавно исполнилось. Расхаживали по квартире, бубнили, чем-то громыхали, а сейчас каждый звук кувалдой бил Горелого по тяжелой, словно свинцом налитой голове, отдавался в висках. Попытался снова уснуть, чтобы не выслушивать упреки, не видеть открытой неприязни во взгляде брата, но не вышло: мочевой пузырь буквально разрывался.

Поднявшись со стоном, Сергей кое-как пригладил волосы, которые еще не вполне отросли, но прическа была уже не лагерная, и бочком выбрался из комнаты.

Племянницы уже умостились перед телевизором, на родного дядюшку – ноль внимания и, похоже, фунт презрения. Из спальни выглянула невестка, худощавая женщина в очках, всегда имеющая утомленный вид. Она работала каким-то администратором в фирме, название которой Сергей никак не мог запомнить, да и не хотел. Женщина, проводив родственничка взглядом из-под очков, демонстративно закрыла дверь комнаты. Да пусть себе…

Из туалета Сергей направился в кухню. Внутренности драл когтями целый кошачий приют, хотелось горячего чаю, а лучше бы – чарку; в голове все путалось, он уже не мог понять, день сейчас или ночь. Попросить выпить у Юрия? Ну нет. Сергей в этот момент предпочел бы пасть смертью храбрых в битве с жутким многодневным синдромом, чем просить у правильного братца опохмелиться. С деньгами тоже дело обстояло, прямо скажем, неважно, даже совсем плохо: узнав о том, что случилось с Андреем, попросил у брата взаймы, и тот не отказал, не решился. Но теперь в кармане шуршало всего несколько мелких купюр и бренчала пригоршня мелочи. Черт, ну почему все идет вкривь и вкось?..

Брат сидел в кухне. На экране маленького телевизора, пристроенного на холодильнике, мелькали сюжеты новостей.

– Как дела? – Вопрос прозвучал равнодушно.

– Нормально, – буркнул Сергей, сознавая, что ответ получился еще глупее вопроса. Все и так было очевидно.

– Домой тебе не пора? – без всяких дипломатических уверток спросил брат, оторвавшись от телевизора и смерив взглядом снизу вверх помятую фигуру Сергея.

– Когда? – Горелый не сразу сообразил, что на это ответить.

– Давно, – твердо проговорил Юрий. – Мать звонила. Ты ей наплел про какую-то там работу, вроде бы куда-то ты устраиваешься… Какая работа, Сергей? Не сезон. Кризис в разгаре…

– Ты так ей и сказал?

– И не только это. – Юрий убавил звук телевизора и поднялся. – Слушай, я все понимаю. Но и ты должен кое-что понять. У меня семья, две дочери. Выгнать я тебя не могу, не имею морального права…

– Это кто тебе сказал? – Горелому стало тяжело дышать. Не от слов брата, просто его физическое состояние было хуже некуда. – Про моральное право кто сказал? По ящику слышал? – Он кивнул в сторону телевизора.

– При чем тут это… А, ну да. – Юрий махнул рукой, а потом оперся обеими руками на столик – часть новенького кухонного уголка, сделанного явно под заказ. – Друга твоего убили, согласен…

– Что? С чем ты согласен?

– Я… извини. Чепуху несу, а ты, Сергей, чепуху собственноручно творишь… Я матери обещал, что завтра же ты будешь дома… Здесь стрессы всякие, трудно тебе… Катька эта твоя… Любовник ее… Я его знаю, пересекались пару раз…

Теперь на стол навалился Горелый, приблизил отекшее лицо чуть ли не вплотную к лицу брата. Некоторое время они пристально глядели друг на друга.

– Ты, Юрец, совсем уже тут… Что, не можешь сказать как мужик мужику: вали, мол, Серый, отсюда, сил уже нет видеть твою пьяную криминальную морду?! Или «бандитская» лучше звучит? Понятнее для жены твоей, для девчонок?

– Не ори, – вполголоса попросил Юрий.

– А почему, собственно? Разве вы между собой, в семейном кругу, все это не обсуждаете? Разве баба твоя не допытывается каждый день: ну когда ж он, то есть я, перестанет тут перегаром смердеть, жрать нашу еду, дрыхнуть днем и пугать детей своей мордой?..

– Моя жена не баба, – прервал его Юрий, пытаясь придать своему голосу твердость.

– Точно, не баба она, прости. Это ты – баба, Юрчик-огурчик! Самому смелости не хватает меня послать, так мамкой прикрываешься. Обещал он, что я завтра буду, сказал, чтоб ждала! Да подавись ты!

Ярость и отчаяние, скопившиеся в измученном теле, рвались наружу. Внезапно даже захотелось поблагодарить брата: дал повод выплеснуть злость. Хотя он это вряд ли заслуживал. Сергей резко развернулся, задев бедром край столешницы, миновал коридор, гостиную, где племяшки по-прежнему демонстративно таращились в телевизор, и толкнул дверь комнаты, в которой спал. Подхватив с пола тощий рюкзак, в котором находилось все его имущество – смена белья, мыло и зубная щетка, – он поспешно, чтобы побыстрей со всем этим покончить, направился в прихожую и начал обуваться.

Юрий, стоя в дверях кухни, молча наблюдал за ним. Однако радости или облегчения на его лице не было.

– Куда сорвался? – наконец спросил он.

– Ты же сам меня выставил. Собираюсь, как видишь.

Управившись со шнурками, Сергей натянул куртку, потом кепку, причем козырьком назад – словно хотел подчеркнуть, что ему на все плевать.

– Никто тебя не выгоняет. Утром поедешь, сейчас все равно уже ничего не ходит.

– А вот это, братец, пусть тебя не гребет. Спокойной ночи, привет семье, будь здоров! Спасибо за гостеприимство!

Уходя, Сергей хрястнул дверью. Знал, что ведет себя по-идиотски, но ничего не мог с собой поделать. Злоба на себя – а заодно и на весь свет – еще не выплеснулась до конца.

Будто и не было неожиданно ясного солнечного дня – стоял привычно хмурый мартовский вечер. Сергей поудобнее пристроил рюкзак на плечах, неторопливо застегнул куртку, развернул кепку козырьком куда положено, а затем, сделав всего несколько шагов, опустился на первую попавшуюся скамейку и втянул голову в плечи.

Идти в такое время и в самом деле было некуда и не к кому. В родное село ходили маршрутки, а пару раз в день – даже рейсовые автобусы. На автобусе дешевле, у него вполне хватит на билет, можно добраться до села. Но не сейчас, в девятом часу вечера.

Только теперь Горелый осознал, сколько проспал глубоким, полным скорби сном. Будто пытался отоспаться за все эти дни, начиная с позавчерашнего, когда, набрав домашний номер Андрея, услышал незнакомый мужской голос, который сухо и коротко произнес: «Его нет. Убили сегодня».

Скорбь скорбью, но можно было дождаться утра и на тахте у брата. Уже в который раз Горелый показал неведомо кому характер, а если уж честно – его отсутствие, и опять загнал себя в очередную ловушку.

Впрочем, выбраться из нее было не так уж сложно. Имелось целых три пути. Первый – вернуться, пробурчать невнятные извинения, закрыться в комнате, а с утра – на первый же транспорт, следующий в сторону Грузского. Тут не отвертишься, без суда и следствия нарисовался приговор: увязнуть в Грузском, сидеть и не рыпаться. Второй путь – то же самое, но без унизительного возвращения на территорию братца. Перекантоваться до утра на железнодорожном вокзале, а когда рассветет – на маршрутку или автобус, и прости-прощай, город Конотоп. Третий – самый простой: поймать у железнодорожного вокзала таксиста, который за деньги отвезет хоть в Грузское, хоть за сто километров, к российской границе, а за отдельную плату – переправит и через границу. Таких деловых мужичков в приграничном по статусу Конотопе пруд пруди. Вот только в свете последних событий туда, в Россию, ему не хотелось.

Второй путь не мог реализоваться из-за отсутствия финансового обеспечения. Вылетев из квартиры брата, Горелый об этом как-то не подумал. Первый, наиболее унизительный, путь предусматривал, что Юрий снабдит его деньгами на дорогу, а может, даже и на опохмел. Еще и порадуется, что не увидит блудного братца в ближайшей, а возможно, и в отдаленной перспективе. Горелый уже чуть было не двинулся обратно к подъезду, но передумал, снова уселся на скамейку и задумчиво поскреб давно не бритый подбородок.

Действительно, вернуться, извиниться, переночевать, а утром попросить у брата еще немного взаймы – в его положении решение на сто процентов верное. Тем не менее в нынешнюю систему ценностей Горелого такое признание полного жизненного краха не вписывалось. Денег на такси тоже не наколдуешь. Или уж окончательно занять отведенное ему после колонии место в городском криминальном мире и ограбить какого-нибудь лоха, а лучше нескольких?

Горелый даже усмехнулся при этой мысли, признавая ее абсолютную нереализуемость. Оставалось тащиться пешком на вокзал, тусоваться там ночь напролет, а утром упрашивать какого-нибудь водителя маршрутки. Это тоже стыдно, но не до такой степени, как извиняться перед братом Юрием.

Остановившись на этом варианте, Сергей поднялся, поглубже засунул руки в карманы куртки и направился к вокзалу.

Дорога заняла окола часа.

Не сказать, чтобы он за это время окончательно протрезвел, зато точно проветрился. На центральном вокзале таких пассажиров, как он, хватало в любое время суток, затеряться среди них легко. Однако Горелый ни от кого не собирался прятаться, но надо было сделать так, чтобы никто не обратил внимания на небритого мужчину тридцати четырех лет со стойким алкогольным выхлопом и тощим рюкзаком за плечами.

На вокзале стоял неуничтожимый дух: смесь испарений немытых тел, запахов дешевой косметики, плохо переваренной еды, нездорового дыхания насквозь прокуренных легких, одеколона «Саша» – или чем там еще дезинфицируют себя пассажиры из глубинки и заливаются привокзальные бомжи, – прелых носков, хлорки, туалета, пирожков с капустой, жаренных на прогорклом масле, и еще чего-то неопределенного, но однозначно животного, шелудивого, псиного, кирзового, с гнильцой.

Оглядевшись, Горелый поискал свободное место в зале ожидания, зацепился взглядом за патрульных, которые как раз проверяли документы у растерянного пацана с дерматиновой сумкой на плече, потоптался, а затем пересек вестибюль и вышел на платформу. Там он глубоко вдохнул свежий, как оказалось, воздух и немного постоял, глядя, как пенсионерки и дамочки неопределенного возраста снуют между поездами, предлагая пассажирам вареники, торты, жареную рыбу, семечки и мороженое, а из-под полы – водку, реже вино или коньяк сомнительного происхождения, обычно не грозящий серьезным отравлением, так как в его составе – все тот же разведенный до сорока градусов и подкрашенный спирт-ректификат…

При воспоминании о градусах у Горелого заныло под ложечкой и слегка закружилась голова. Он пошарил по карманам, чтобы хотя бы за куревом скоротать эту, несомненно, долгую-долгую ночь, и убедился, что сигарет при нем нет. Заодно выгреб оттуда всю свою наличность, пересчитал и подвел неутешительный итог: пять гривен и целых семьдесят копеек. Вроде бы должно хватить на пачку самой дешевой отравы… или на сто граммов самой паршивой водки в привокзальной наливайке… или на черствый беляш, от одного вида которого начинается изжога. Положим, изжогу можно унять, попив водички в вокзальном туалете, но туда вряд ли пустят: удобства на вокзале платные…

Чтобы пересчитать свои жалкие финансы, Горелый немного прошел по платформе к фонарю, где было светлее. И потерял бдительнось, а когда понял, что происходит, было уже поздно. К нему, оказавшемуся на самом виду подозрительному типу с характерной внешностью, целеустремленно направлялись двое патрульных. Сперва Горелый учуял их инстинктом вчерашнего зэка, а когда вскинул глаза и в упор посмотрел на ментов – даже зубами заскрипел от бессильной ярости: очередной прокол! Обоих он узнал моментально – старые знакомые, сержанты Малышев и Прудник.

Те, в свою очередь, узнали обидчика.

Реванш казался неминуемым.

– Стоять! – еще издали рявкнул Малышев, хватаясь за кобуру, но тут же убрал руку: не хватало еще прямо здесь, на платформе, где полно пассажиров, изображать американского копа.

Горелый и не собирался удирать. Этим он только ухудшил бы свое положение: пытаешься скрыться от полиции – уже виноват. Внезапно ему остро захотелось, чтобы эти двое придурков замели его в участок, заперли в камере до утра и дали спокойно отлежаться. Ведь все равно выпустят. Однако интуиция подсказывала: замести заметут, но этим дело не ограничится – менты обязательно попытаются свести с ним счеты под видом того, что задержанный оказал сопротивление. Ну что ж, измолотить себя дубинками или ногами он точно не позволит, хоть одному из них сломает нос или челюсть – например, вот этому, Малышеву. Хотя это гарантированная статья, а вдобавок пара поломанных ребер.

Пока он прикидывал, что и как, патрульные взяли его «в коробочку».

– Старый знакомый, – со смешком констатировал сержант Прудник. – Куда направляемся?

– Пока что никуда, – честно ответил Сергей.

– Поезда, что ли, встречаем? – поинтересовался Малышев.

– Прогуливаюсь, – прозвучало в ответ.

– А железнодорожный вокзал, чтоб ты знал, не место для прогулок! – Прудник говорил таким тоном, словно перед ним был законченный идиот.

– Ладно. Пойду погуляю в другом месте.

Не особенно надеясь, что получится, Горелый шагнул было в сторону, но Малышев моментально ухватил его за локоть.

– Красть пойдешь?

– Ну почему сразу – красть?

– А потому что у нас месячник по борьбе с уличной преступностью. Профилактика! – не без гордости объявил сержант. – И ты, братан, наш клиент. Шевели копытами, сейчас прямо в КПЗ пойдем!

– А причина задержания?

– Я тебе, козел, сейчас десять причин нарисую, – процедил сквозь зубы Прудник. – Не зли меня, ясно? Посмотрим, кто на этот раз будет тебя вытаскивать.

Вариантов не оставалось.

Но в следующее мгновение произошло то, что могло произойти только на такой крупной железнодорожной станции, как Конотоп. Где-то вверху хрипло откашлялся динамик, а затем воззвал умученным женским голосом:

– Работники полиции, срочно пройдите в зал ожидания! Повторяю: работники полиции, срочно пройдите в зал ожидания!

Предвкушая возможность в очередной раз продемонстрировать свою безграничную власть, сержанты синхронно расправили плечи.

– Стой здесь! – приказал Горелому Малышев, ткнув его дубинкой в живот. – Не вздумай смыться, хуже будет!

Затем, в полной уверенности, что враг подчинится и будет смирно ждать своей очереди на экзекуцию, оба служителя закона бегом бросились в здание вокзала – разбираться. А Сергей и в самом деле остался стоять на месте, словно в ступоре пребывал.

Так прошло несколько минут, и только тогда Горелый осознал, как низко он пал, утратив всякую способность к сопротивлению. Пусть и бессмысленному, но сопротивлению…

Стиснув зубы от обиды на самого себя, он развернулся и нырнул в недра вокзала. Патрульные Малышев и Прудник как раз волокли куда-то парня, вероятно, вызвавшего у них подозрение. Тот шел, волоча ноги, видимо, все еще надеясь, что все обойдется, и Сергей вдруг увидел в нем самого себя. Зрелище ему не понравилось. К счастью, занятые процессом совершения правосудия, сержанты никого и ничего не замечали, кроме своей жертвы.

Проводив эту компанию взглядом, Горелый решительно двинулся в зал ожидания, отыскал свободное место в дальнем углу, рядом с грузным мужчиной с грязной клетчатой сумкой, и полуприлег, укрывшись за массивной фигурой своего соседа и сунув под голову рюкзак.

Так прошло около получаса.

Никто его не искал.

Больше такого сидения Горелый выдержать не мог. Он поднялся и направился в закоулок, к кафетерию, на ходу выгребая из кармана свои скудные ресурсы. К черту сигареты, можно будет стрельнуть у кого-нибудь; к бесу вонючие пирожки, с чем бы они там ни были! Душа просила другого: пусть станет легче хоть на час и пусть менты шныряют вокруг, жить надо одним лишь…

– Здорово, начальник!

Приветствие прозвучало откуда-то слева, совсем близко. Сергей даже не сразу сообразил, что обращаются именно к нему, но в следующее мгновение на его плечо легла чья-то рука.

– А я все смотрю – ты или не ты?

Мужчина лет сорока, поздоровавшийся с Горелым, не походил на типичного обитателя ночного вокзала. Расстегнутое дорогое пальто, под ним – свитер сдержанных тонов, брюки под цвет пальто, остроносые туфли, явно не отведавшие мартовской уличной грязи. Даже массивная серебряная цепь с тяжелым крестом и золотая фикса, блеснувшая при улыбке, не особенно портили респектабельную картину. Сергею понадобилось еще какое-то время, чтобы узнать мужчину.

– Ты же раньше вроде не носил очков… – наконец проговорил он.

– Теперь ношу. – Мужчина снял очки, бережно сложил их, спрятал во внутренний карман пальто и протянул Горелому левую руку ладонью вверх. – Ну что, здорово, что ли?

Этот человек всегда протягивал для рукопожатия левую руку, и тот, кто не знал этого или впервые имел с ним дело, поначалу терялся. Зато знакомые поступали так, как сделал сейчас Горелый: не пытались пожать его левую своей левой, а просто хлопали ладонью по раскрытой ладони, и этим дело ограничивалось.

– Люди сказали, ты откинулся.

– Я для людей представляю интерес?

– Ты же нормальный мужик, начальник. – В тоне мужчины не было ни тени иронии. – Реально. Я даже разыскать тебя хотел, да только закрутился. – Последовал кивок куда-то за спину. – Дела у меня здесь. С таможенниками понадобилось пару тем перетереть.

– И как успехи?

– Про кризис слышал?

– А то! Народ на зоне не такой уж дикий. Политинформации, опять же.

– Да понятно. Ну вот, и договариваться теперь легче. А еще пару лет назад столько гонору – ни с какими деньгами не подходи… Слушай, давай по сто. Я угощаю!

– Не откажусь.

Оба направились к стойке.

– О! – воскликнула барменша, ухоженная, но несколько усталая женщина средних лет. – Каким ветром, Воля? Что-то давно тебя видно не было…

– Просто в твою смену не попадаю, – ответил тот, кого назвали Волей. – Ты лучше найди нам с товарищем два по сто коньячку нормального, а не того, которого целый вагон на прошлой неделе на Зерновое погнали.

– От того уже и половины не осталось, – усмехнулась барменша, артистическим жестом извлекла из-под прилавка початую бутылку, рядом поставила пару пластиковых стаканчиков. – И когда это я тебе паленого наливала? Так по сто?

Воля внимательно посмотрел на молчаливого Горелого.

– Сто и сто пятьдесят. И лимончик порежь.

– С сахаром?

– Давай.

Через пять минут мужчины расположились за круглым столиком, поставив между собой тарелочку с ломтиками лимона.

– С возвращением, начальник!

– Да какой там из меня начальник теперь…

– Для меня – кем был, тем и остался.

Этого человека действительно звали Воля, чем в своем уже весьма отдаленном бандитском прошлом он страшно гордился. Дедом его был немец, один из тех военнопленных, которых оставили в Союзе после войны – восстанавливать народное хозяйство. Отца Воля звал «истинным арийцем», несмотря на то что бабушка, загулявшая с немцем, записала отпрыска под своей чисто украинской фамилией Шульга. А самому Воле досталось вполне аутентичное немецкое имя Вольдемар.

Известных на весь мир Вольдемаров не нашлось, но именно так звали какого-то баварского барона, который якобы приходился Воле прадедом, а собственного деда он даже на фото не видел: бабушка уничтожила все следы своего послевоенного «греха».

Получивший имя в честь предка-аристократа, сам Воля особым благородством не отличался. После того как пала Берлинская стена, его отец неожиданно начал хлопотать о возвращении на историческую родину, даже разыскал каких-то дальних родичей в Германии и затеял с ними переписку. А Вольдемар тем временем шаг за шагом осваивал частное предпринимательство. Правда, этот путь с неизбежностью привел двадцатидвухлетнего кандидата в мастера спорта по пулевой стрельбе к связям с криминальным миром. К счастью, Воле удалось не только уцелеть в перестрелках лихих девяностых, но и с помощью отца, к тому времени благополучно перебравшегося на «фатерлянд», наладить бизнес-контакты с немецкими родственниками. Это фантастическое везение Воля пояснял исключительно наличием оригинального имени, даже придумал поговорку: «Воля волю притягивает».

Познакомившись с ним в процессе раскрутки какого-то убийства, Горелый, тогда еще действующий опер, нашел этому везению более рациональное объяснение. Вольдемар, в чьих жилах текла солидная доля немецкой крови, в отличие от братьев-славян, был острожен, хладнокровен и умерен в аппетитах. Он избегал ввязываться в сомнительные авантюры и даже в девяностые умудрялся ходить по самому краю, не пересекая красную черту. Слухи о нем бытовали разные, в частности, с Волей связывали ряд исчезновений и внезапных смертей таких же, как он, далеко не идеальных людей, а кое-кто из задержанных, не под протокол, делился воспоминаниями об этом суровом, а подчас и жестоком человеке. Вместе с тем он даже в критические моменты всегда готов был на время поступиться собственными интересами, если для того, чтобы защитить их, требовалось пойти на откровенный и не оправдываемый никакой логикой беспредел.

Зная это, Сергей, к тому времени проработавший в «убойном» отделе не больше года, не прислушался к более опытным коллегам и, несмотря на то что реальной необходимости в этом не было, вызвал Волю повесткой. Тот пришел из чистого любопытства – взглянуть, что это за нахал завелся в розыске. Сам допрос оказался ожидаемо коротким: Вольдемар аргументированно отмел свою причастность к каким бы то ни было кровавым разборкам, но после этого мужчины проговорили еще больше часа просто «за жизнь». В ходе этой беседы Сергей окончательно убедился в том, что пять лет разницы в возрасте – вещь существенная, и настолько, что порой они могут показаться целой эпохой.

Нельзя сказать, что с тех пор они подружились, как и нельзя утверждать, что Вольдемар был действующим криминальным авторитетом. На протяжении всей жизни он ни разу не был судим и, конечно же, не мотал срок. Максимум, что он провел за решеткой, – это сорок восемь часов в КПЗ, и то в ранней приблатненной молодости. Впоследствии Горелый и Воля время от времени встречались, хотя их отношения так и оставались непроясненными для обоих. Однажды они попытались разобраться с этим, но у них ничего не вышло, разошлись, так ни о чем и не договорившись. Однако Сергею было известно, какое влияние имеет Воля на многие процессы в бизнесовом и криминальном Конотопе, и, как только что выяснилось, он даже был в курсе проблем бывшего оперативника.

– Ну, будем здоровы!

Воля, не чокаясь, поднял свой стаканчик, сделал глоток и потянулся за лимоном, с любопытством наблюдая за тем, как Сергей давится коньяком, безуспешно пытаясь одним махом оприходовать свои сто пятьдесят. В конце концов Горелый поперхнулся и раскашлялся, а Воля, наклонившись вперед, постучал его кулаком по спине. Потом, заглянув в глаза, спросил как бы невзначай:

– Давно гуляешь, начальник?

– Третий день пошел.

– Я об этом. – Воля постучал ногтем по стаканчику.

– А… – Коньяк уже спасительной теплотой растекался по желудку. – Да… Нет, не очень…

– Я слышал про Шполу. Все слышали, – уточнил Вольдемар. – Считай, помянули мужика. И все равно они б его съели. Слишком правильный… был. У вас таких не любят.

– А у вас?

– И у нас такие не приживаются, – с легкостью согласился Воля, не уточняя, где это «у нас». – Слушай, не мое это дело, конечно, вы же с ним друзьями были… Завязывал бы ты с этим, начальник, а? Хотя бы ненадолго.

Горелый по-волчьи зыркнул из-под козырька на собеседника, произнес:

– Говоришь, искал меня? Совет хотел дать?

– Не только. Знаешь, как там все в реале закрутилось?

– Мне не докладывали.

– Ну так я скажу. – Вольдемар снова пригубил коньяк, снова зажевал его ломтиком лимона. – Я и сам не вполне в курсах, но в целом картина такая. Тот пацан, который в Шполу стрелял, на самом деле не такой уж и вредный. Как только его в розыск объявили, я попросил своих пронюхать, кто такой, все-таки убийство. Но за ним – ничего серьезного. Залетел как-то в юности, ну а кто в юности не залетал? Момот его в свою команду взял, а он же мент бывший, причем не из последних, мы с ним не раз общались… Человек сложный, но безголового отморозка к себе не стал бы тащить. А тут одно за другим: Коваленко завалил, причем чуть ли не с ведома Момота, а потом еще и капитана полиции…

– Вдова его опознала, – буркнул Горелый.

– Ты ж мент, начальник! Еще какие-то доказательства были?

– Да хрен его знает! – снова ощетинился Сергей.

– Не собачься, дальше слушай. Сначала эта баба на него показала, вдовица, якобы именно он ее мужа прессовал. Потом еще кто-то на него навел. И тогда пацан залег на дно, а уже через сутки его лежку сдал твоему другу Шполе один скользкий типчик, Дима Голова.

– Так об этом же никто нигде ни звука!..

Вместо ответа Воля смерил Горелого взглядом, в котором читался упрек. Соглашаясь, что сморозил глупость, Горелый кивнул.

– Приходилось слышать о таком?

– О ком?

– О Диме Голове. Голова – это погонялово, башка у него интересная. Абсолютно круглая, безволосая, а уши торчком, как у Чебурашки.

– Я, Воля, четыре с половиной года в городе не был.

– Извини, не подумал. Голова – мелкий воришка и вдобавок плановой[2]. Держал притон, помалу стучал ментам. Потому до сих пор и не посадили.

– Что, вообще не сидел?

– Ну как… Было что-то, когда стал коноплю выращивать. Взяли его, отсидел сколько-то, точно не знаю – слишком мелкий пассажир. Короче, в последнее время, это уже мои парни нанюхали, был он на оперативной связи со Шполой. Но как Голова надыбал нычку этого Бородули – великая тайна, начальник. Потому что ну никак не могли их дорожки пересекаться, понимаешь? Нет и никогда не было в орбите Димы Головы никакого Бородули.

– А самого почему не спросили, если так интересно?

– Хотели. И стало еще интереснее, когда он вдруг взял и исчез.

– Слушай. – Горелый подался вперед, прежний кураж уже вернулся к нему. – А вот зачем ты мне здесь и сейчас все это говоришь?

Воля выдержал небольшую паузу, потом мелкими глотками допил коньяк.

– Я тебя и в самом деле искал, начальник. Но не очень торопился. А если б торопился, говорили б мы с тобой совсем в другом месте. Хочешь верь, хочешь нет, но ты мне чисто случайно попался на глаза. Ну а раз так – значит, судьба. Мне сейчас нормальные люди нужны позарез, желательно бывшие, из органов. У меня же темы разные, в том числе и с таможней. Грузы ходят в Россию и обратно, бизнес, все такое. Сопровождение, гарантия безопасности… Спецов днем с огнем не сыщешь. Хотел тебе предложение сделать. Криминала – минимум, можно сказать – практически ноль.

– Думал, я соглашусь?

– А ты хотя бы поразмысли над этим. Я свое слово сказал. И я же не просто так, а порасспрашивал о тебе. На зоне ты себя нормально вел, держался с достоинством…

– Благодарю за высокую оценку, – криво усмехнулся Сергей. – А о Голове ты тоже случайно заговорил?

– Ты не лови меня на слове, начальник. Если в городе стреляют, тем более в вашего брата, меня это очень даже касается. Не люблю беспредела, да и ваши сразу после таких вещей начинают гайки закручивать. Если б один гнилой такого же гнилого шлепнул – хрен бы с ним… А этот нормального мента завалил, вменяемого. Я полюбопытствовал – четкой информации не получил, осталось слишком много вопросов… Вот при случае и у тебя спросил.

– Ну и что там с этим Головой? – Горелый говорил деловито, давая Вольдемару понять: его пояснения вполне приемлемы. – Исчез, говоришь? А чего ж ему не исчезнуть, если он как стукач засветился?

– Ты, начальник, хоть и судимость имеешь, и опером толковым вроде был, а все равно не до конца некоторые темы вкуриваешь… – Воля с хрустом смял пустой стаканчик, отступил на шаг, бросил его в урну, но промахнулся. Комок пластика отскочил и упал на пол. Вольдемар наклонился, подобрал его и снова отправил туда же – на сей раз попал. После этого он вернулся к разговору: – Мне, как и другим серьезным людям, вреда от такого стукача, как Голова, ни грамма. Кто вокруг него крутится? Всякая шваль, которой даже розыск часто брезгует. Вашего брата другое интересует: о чем терки ведутся, кто из посторонних в городе появился – вдруг какой-то тупой бандюган из тех, что без царя в голове, решил отсидеться в наших краях? Тут наши и ваши интересы… извини, их интересы, во многом совпадают. Я прав?

Горелый не так уж нуждался в пояснениях. Спросил для проформы – чтобы освежить в памяти некоторые азы оперативно-разыскной работы и систему взаимоотношений полиции и криминального мира. Диму по кличке Голова он и в самом деле не знал, но в том, что он услышал от Воли, не было ничего нового: большинство полицейских информаторов представляют опасность только для залетных гостей города и полных идиотов из числа уголовной шушеры. И в целом ситуация выглядела так: людишки вроде Димы Головы, то есть носители разнородной информации, были в равной мере необходимы и уголовному розыску, и солидным криминальным фигурам, чья деятельность за последние годы на две трети стала вполне легальной. К ним относился и Вольдемар.

Делать выводы из услышанного Горелый не спешил – слишком вымотался за последние дни. Просто принял к сведению, завязал пару узелков на память, чтобы потом, в спокойной обстановке, помозговать. Пока он сам не знал, к каким неожиданным открытиям все это могло привести.

– Прав, прав, – согласился Сергей. – Так говоришь, Голова исчез?

– Как и не бывало. Понятия не имею, чего он испугался. Всего-то делов – надо было ответить на пару вопросов, без нажима…

– Значит, не захотел.

– Может, и так, – пожал плечами Воля. – Давай-ка лучше о наших делах. Ну так как, впишешься? На первых порах много не обещаю, но перспективы для роста есть.

На языке у Горелого вертелось: сегодня мне уже второй раз работенку с перспективой предлагают. Причем в обоих случаях – не в системе, не в органах. Но тут внутри, пожалуй, впервые за последние дни сработал какой-то невидимый тормоз. Поэтому ограничился коротким и неопределенным:

– Я подумаю.

– Валяй, – согласился Воля.

Затем сунул руку в карман пальто, вытащил пухлый кожаный бумажник, достал из отделения для визиток белый прямоугольник картона, чистый с обеих сторон. Внутри таких осталось еще с десяток – успел зафиксировать Сергей. Вернув бумажник на место, Воля извлек из внутреннего кармана ручку – перьевую, не какой-то там «шарик», отвинтил черный колпачок и аккуратно написал на прямоугольнике девять цифр.

– Что бы ты там ни надумал, начальник, звони. – Карточка придвинулась к Сергею. – Хоть «да», хоть «нет», мне надо знать, я же все-таки кое-что просчитываю… А теперь, – тон Воли почти не изменился, только лицо чуть-чуть напряглось, – я пошел, а ты стой спокойно, не оборачивайся.

– Какого… – Горелый, вопреки предостережению, дернулся, чтобы узнать, что происходит, но Вольдемар произнес жестко:

– Стой, говорю. По твою душу идут, не иначе.

– Кто?

– А мне откуда знать? Сам разбирайся.

Вольдемар отошел от столика так же быстро, как совсем недавно тормознул на ходу Горелого.

Сергей не выдержал – развернулся всем корпусом.

Ожидал увидеть все тех же сержантов-патрульных. Уже мелькнула мысль: «Черт, опять придется унижаться, звать Вольдемара на выручку».

Но это оказались не менты.

Прямо на него уверенно шагали двое молодых людей без верхней одежды – оба в темных пиджаках, один в джинсах, другой в брюках. Под пиджаком у одного был джемпер, у дрогого – светлая рубашка с галстуком.

«Только что из машины», – решил Горелый.

Из выреза джемпера одного из молодых людей змеился проводок. Заканчивался он наушником, утопленным в левом ухе.

Сергей оглянулся – Воли поблизости уже не было.

– Господин Горелый? – послышалось рядом.

Минутой позже его вывели на привокзальную площадь. Собственно, Сергей шел сам, никто не держал его под руки или за холку, но присутствие за спиной двух молчаливых сопровождающих очень напоминало конвоирование задержанного или – почему бы и нет? – сопровождение ВИП-персоны. Среди припаркованных поблизости разношерстных авто выделялся здоровенный джип, и было совершенно очевидно, что «господина Горелого» ожидают именно в этой машине.

Обогнав на шаг «конвоируемого», «джемпер» распахнул перед ним заднюю дверцу джипа. Не вполне еще понимая, что происходит, во что именно он «вписывается» на этот раз, Сергей осторожно заглянул в этот бункер на колесах. В салоне мгновенно вспыхнул свет.

– Прошу, садитесь! – последовало предложение.

Поправив на плече лямку рюкзака, Горелый забрался внутрь и оказался лицом к лицу с невысоким человеком примерно того же возраста, что и растворившийся в толпе Вольдемар. Но одет он был не так демонстративно: весьма скромный как для персоны, разъезжающей по Конотопу в джипе с охраной, свитер, вельветовые брюки и распахнутый длинный плащ. Любопытно, что подбородок Воли был выбрит так, что блестел даже в такое время и при паршивом вокзальном освещении, тогда как этот незнакомец, похоже, не брился столько же дней, сколько и сам Горелый.

– Моя фамилия Никитин, – представился владелец джипа, протягивая руку. Пожатие оказалось на редкость сильным: рука мужчины стиснула пальцы Горелого, словно кистевой эспандер – резко и коротко, а затем моментально отпустила. – Коньяк, виски?

– Коньяк, – автоматически проговорил Сергей.

Из кармана плаща Никитин вытащил плоскую металлическую флягу с гербом СССР у горлышка. Принимая флягу, Горелый машинально прикинул количество жидкости в ней: примерно половина. Отвинтил пробку, приложился, вернул посудину владельцу.

– Пусть пока побудет у вас, – сказал Никитин. – Я выяснил, что вы теперь, так сказать, не местный, временно остановились у брата. Он и сообщил моим помощникам, что вы куда-то ушли на ночь глядя и не собирались возвращаться. Причины меня не интересуют, но вполне логично было предположить, что ночевать вам придется на вокзале. Как видите, не ошибся.

– А если бы меня здесь не оказалось?

– Вариант: Лидия Шпола. Но вряд ли вы пошли бы к ней сегодня, сразу после похорон. И вообще, господин Горелый, давайте без «если бы». Мы с вами встретились, чтобы поговорить о конкретных вещах.

– Я встречи с вами не искал. И вообще, впервые вас вижу.

– Зато я вас искал. И мне кое-что о вас известно. Хочу заранее ответить на все вероятные «как» и «почему»: у меня в этом городе масса возможностей для сбора необходимой информации. Но если эта информация не финансовая и вообще не имеет отношения к бизнесу, анализировать ее и делать соответствующие выводы я не умею. Для этого финансисты обзаводятся службами безопасности и приглашают к сотрудничеству людей с соответствующими способностями. Бывшие старшие офицеры полиции или, еще лучше, сотрудники спецслужб справляются с этим идеально.

– А, значит, вы банкир? – сказал Горелый, чтобы не молчать.

– Банк «Слобода», этого достаточно?

– Вот оно что! Так это ваш сотрудник убил моего друга?

– Будем считать верительные грамоты предъявленными. – Никитин откинулся на спинку сиденья. – Поехали, вокзал не место, чтобы говорить о делах.

Один из «пиджаков» – тот, что с наушником, – сел за руль. Второй устроился рядом с ним. Джип неторопливо тронулся и покатил по темным улицам.

– Куда направляемся? – полюбопытствовал Горелый.

– Узнаете на месте. Опасаться вам нечего.

– Да я не боюсь банкиров!

– Отлично.

Номер дома, куда его привезли, Горелый зафиксировать не успел.

Но ничего необычного или таинственного пока не происходило. Центральная часть города была сносно освещена, дом оказался самым обычным, и вообще не было похоже на то, что банкир Никитин собирается вывезти бывшего опера в какую-нибудь лесопосадку, чтобы полюбоваться, как его живьем закапывают в землю. Причина? Ну, предположим, Сергей Горелый окончательно спятил и решил отомстить за убитого друга, а заодно свести счеты со всеми банкирами Конотопа, Украины, а то и всей Европы.

Квартира на четвертом этаже тоже оказалась самой обычной – стандартная однушка. Обстановка – мягкий уголок, телевизор на тумбочке, шкаф-купе. «Не слишком тесно, но как-то необжито», – пришел к выводу Сергей, бросая на ламинированный пол рюкзак и без приглашения усаживаясь в кресло. В эту минуту ему хотелось только одного – вытянуть гудящие ноги и как следует выспаться.

Никитин расположился на диване напротив, церберы в пиджаках устроились на широком подоконнике. Похоже, секретов от них у банкира, по крайней мере в этих обстоятельствах, не было.

– Чай и кофе не предлагаю, коньяк у вас есть, – отмел неизбежные в таких случаях формальности Никитин. – Я хочу сделать вам деловое предложение, господин Горелый.

«Третье за сегодня, – мысленно отметил Сергей. – Что-то я вдруг всем понадобился». Но вслух произнес:

– А можно без «господина»? Как-то непривычно.

– Хорошо, не-господин Горелый, – согласился Никитин. – Тогда ближе к делу. Собранной мною информации о вас вполне достаточно, чтобы прийти к выводу: вы вполне можете справиться с задачей, которую я перед вами поставлю. У вас есть опыт оперативной работы; всем известно, какое у вас чутье; к тому же вы хорошо знаете криминальный мир не только извне, но и, так сказать, изнутри.

– Благодарю, – кивнул Сергей.

– Не стоит. Именно так отзываются о вас некоторые коллеги и представители… гм… оппозиционного лагеря. Итак, я, используя все свои возможности, собираю необходимую информацию. Вы, со своей стороны, анализируете ее, делаете выводы и сообщаете мне, какие еще сведения необходимы вам, чтобы закончить расследование.

– Что еще за расследование?

– Убийства: предпринимателя Николая Коваленко, вашего друга капитана Шполы и сотрудника нашей службы безопасности Дениса Бородули.

Прозвучало это так буднично, что Горелый не сразу уразумел, о чем речь. А когда сообразил, какая-то сила словно толкнула его снизу. Он стремительно вскочил на ноги.

– В чем дело? – невозмутимо поинтересовался Никитин. – Присядьте, пожалуйста, я еще не закончил.

– Что именно вам неясно в этом деле?

– А вам разве все ясно? – парировал банкир. – Выслушайте меня, все вопросы позже. Я скажу то, что должен, и, если это вас не заинтересует или мои доводы покажутся вам неубедительными, мои люди отвезут вас обратно на вокзал. По-моему, там вы чувствовали себя вполне комфортно, не так ли?

Горелый промолчал.

– За то, что вы уделите мне еще немного своего, вне всякого сомнения, драгоценного времени, вам будет выплачена небольшая компенсация, – продолжал банкир. – И больше вас не потревожат. В любом случае вы начинаете зарабатывать прямо с этой минуты, устраивает?

– И сколько же? – вырвалось у Горелого, но он тут же спохватился и прикусил язык.

– А разве вам, Горелый, не все равно? Вашу ситуацию я знаю, уж поверьте. Сядьте, наберитесь терпения, выслушайте меня. Как бы то ни было, вы ничего не теряете.

Сергей отметил, что в последнее время вокруг него все почему-то оказываются правыми. Очевидно, с этим придется смириться. Приняв этот факт, он вернулся в кресло, торопливо глотнул из фляги. На лице Никитина при этом мелькнуло выражение неудовольствия. После недолгой паузы он снова заговорил:

– Начну с самого начала. Александр Михайлович Момот, полковник полиции в отставке, работал со мной со дня открытия в Конотопе отделения банка «Слобода», то есть восемь лет. Срок нешуточный. Его работой я был доволен, вмешивался крайне редко. Я требовал обеспечения безопасности, причем методами, не противоречащими действующему законодательству. Но кризис, о котором вы наверняка знаете, внес в мои установки некоторые коррективы. В частности, я дал добро Александру Михайловичу на проведение определенной работы с теми, кто упорно отказывался возвращать предоставленные банком кредиты… Вы можете задавать вопросы в любой момент, Горелый, я вижу, что вам уже не терпится.

– А если должник не мог вернуть долг по объективным причинам?

– Явных банкротов не трогали. Именно поэтому Момот получил распоряжение тщательно проверить деловые истории каждого должника, а их, без преувеличения, сотни. Мы никого не стремились разорить – всего лишь предлагали определенные условия. Не буду грузить вас экономическими выкладками, скажу только: таким, как Николай Коваленко, предлагалось выплачивать банку долг пока что без процентов. С их стороны требовалось только одно – регулярность выплат. Пусть текут хотя бы тонкие ручейки, зато не будет жестокой засухи. Я образно выражаюсь, но суть примерно такова.

– Я уловил. – Для Сергея в этом не было ничего сложного. – Допустим, вы одолжили мне сотню гривен под определенный процент. Но я не спешу отдавать, так как деньги эти у меня в деле, крутятся. У всех кризис, у всех проблемы, и у меня тоже. Но мы хотим сосуществовать более-менее цивилизованно. Тогда вы предлагаете мне на время забыть о процентах и возвращать, скажем, не по десять гривен в месяц, а по семь или даже по шесть. И для меня необременительно, и у вас копеечка прибывает. Где-то так?

– Примерно, – кивнул Никитин. – Но часть должников не согласилась с этим весьма либеральным предложением. И среди самых упорных неплательщиков оказался Коваленко. Именно с такими я позволил поработать Момоту.

– То есть наезжать на них, – усмехнулся Горелый. – Это называется наезжать.

– Физического давления никто на них не оказывал, – поспешно возразил банкир. – Для меня это было важнейшим условием. Насилие в таких случаях бессмысленно. Но, согласитесь, какие-то штрафные санкции или иные методы наказания за недобросовестность должны были иметь место. Воспитательная работа, не более того…

– Между прочим, о том, как Бородуля, подчиненный Момота, проводил с Коваленко эту самую воспитательную работу, написала в своем заявлении его вдова, – заметил Горелый. – Насколько мне известно, это «воспитание» со временем привело к личной неприязни и…

– Никаких «и»! – перебил его Никитин. – Вы разумный человек, Горелый, но не видите или не хотите видеть очевидных вещей!

– И что же здесь, по-вашему, очевидно?

– То, что заявление потерпевшей не подкреплено никакими доказательствами. И пусть оно написано вдовой собственноручно, но этим заявлением исчерпывается вся доказательная база! Не знаю, известно это вам или нет, но существовало еще одно заявление, устное, – о том, что Бородуля якобы похвалялся тем, что застрелил Коваленко. Обратили внимание? Один из сотрудников Бородули якобы слышал его похвальбу. Не был свидетелем преступления – в этом случае его могли бы привлечь за недонесение, – а всего лишь слышал. Более того, теперь уже нет возможности подтвердить это или опровергнуть! А с того, кто что-то там слышал, взятки гладки – мало ли о чем люди болтают! Тем не менее на основании одного заявления и одного непроверенного слуха Бородуля был объявлен в розыск. Он пытается спрятаться, но его как-то чересчур быстро обнаруживают, и он по неизвестной причине открывает огонь в ответ на требование остановиться, а тут, словно по заказу, подоспевает «Беркут» – и убийца капитана полиции Шполы застрелен на месте преступления с оружием в руках. Теперь доказательств хватает на все!

– Вы пытаетсь оправдать Бородулю?

– Вы лучше скажите, Горелый, разве вся эта история не кажется вам уж очень странной?

«Это он еще о пророчице ничего не знает, – внезапно мелькнуло в голове у Сергея. – А тут еще пропал Дима Голова, о котором банкир даже словом не обмолвился…»

– А почему вас так беспокоит судьба Бородули? – спросил он.

– Да дело не в нем, – честно признался Никитин. – Я и фамилию-то его первый раз услышал, когда его объявили в розыск. Команду формировал Момот, я ему доверял. Дело в Момоте – теперь и он в розыске. По подозрению в организации преступления. По крайней мере, так считают ваши бывшие коллеги. Но и это полбеды… – Банкир был теперь предельно откровенен. – Необходимо в самые кратчайшие сроки доказать непричастность начальника службы безопасности банка «Слобода» и его подчиненных… ладно, будем называть вещи своими именами… к выбиванию долгов, что в результате привело к убийству предпринимателя. Иначе серьезные проблемы возникнут у меня – руководителя филиала. Собственно, проблем уже хватает, но на мне вся эта лавина не остановится. Пострадает репутация «Слободы», а это довольно мощная финансовая структура. Иссякнет поток вкладов, мы лишимся доверия партнеров, а в условиях кризиса это чревато тем, что в течение года банк обанкротится и лопнет.

– То есть вы не справедливость пытаетесь восстановить, а спасаете бизнес, – хмыкнув, произнес Горелый.

– И что же в этом плохого? – искренне удивился Никитин. – Послушайте, Горелый, говорю как на духу: я готов нести ответственность за свои ошибки. Если бы у меня под носом действительно творилось черт знает что, а мой начальник службы безопасности оказался последней сволочью… Но ведь ничего подобного! Момот – порядочный человек, за эти восемь лет мы стали друзьями, хотя в нашем деле подобные отношения между начальством и подчиненными не приветствуются. Однако же… Короче говоря, в полиции меня даже слушать не захотят!

– А пробовали?

– Ну вот зачем вам казаться глупее, чем вы есть на самом деле? – не сдерживая раздражения, произнес Никитин. – Дело вот-вот закроют. Бородуля скрывался, оказал сопротивление при задержании, убил офицера полиции. Какие еще доказательства нужны для этой системы? Момот прячется, потому что не хочет за решетку. Бывшие коллеги, по его словам, воспользуются ситуацией и раскрутят его если не в связи с этим делом, так что-нибудь состряпают. Вы же знаете, как это делается. Не хочет он бодаться с этим дубом – Министерством внутренних дел Украины, потому что сам в прошлом руку приложил, образно говоря, к унавоживанию почвы для беспрепятственного роста этого дуба. А вот вы – вне системы…

– А если системе это будет необходимо, могу в любую минуту оказаться вне закона, – заметил Горелый.

– Поэтому я и предлагаю вам удобную, с моей точки зрения, форму сотрудничества. Вы поселитесь здесь, это одна из служебных квартир нашего филиала. Вам выдадут мобильный телефон, солидную сумму на оперативные расходы. Вот эти молодые люди, Анатолий и Геннадий (банкир кивком указал на своих молчаливых сопровождающих), будут постоянно находиться в вашем распоряжении. Предоставить вам машину я не смогу, слишком рискованно: у вас ведь еще нет ни паспорта, ни водительских прав. Но ваши помощники будут на колесах и доставят вас куда прикажете, но только в рамках оперативной разработки. Личные дела уладите позже. При любом исходе дела – положительном или отрицательном – вы получите двадцать пять тысяч долларов.

– Минус оперативные?

– Плюс оперативные.

– М-да… Ну а если действительно выяснится, что Бородуля прикончил Коваленко, тогда как?

– Будут веские доказательства – получите ту же сумму. Я хочу знать правду, Горелый. Если знаешь ее, проще принимать важные решения и маневрировать. Та правда, которую мне навязывают сейчас, меня не устраивает.

– А если бы…

– Что? Говорите, раз уж начали.

– А если бы к этому не был причастен банк «Слобода», вас бы заинтересовала вся эта история?

– Вы определенно хотите произвести на меня негативное впечатление, – вздохнул Никитин. – Разумеется нет. Я не борец за справедливость на всей планете. Сейчас я ратую за собственный покой и нормальные условия для своего бизнеса. Сколько времени вам понадобится, чтобы принять решение? Или вы уже готовы вернуться на вокзал?

Решение Горелый уже принял, но не спешил с ответом, пытаясь держать марку. Вместо ответа он спокойно допил остатки коньяка из фляги.

– Все ясно. – Никитин поднялся. – Отдыхайте. Мои… то есть ваши помощники будут здесь ровно в девять утра… Нет, пожалуй, в десять, если принять во внимание ваше сегодняшнее состояние… – И, неожиданно перейдя на «ты», добавил доверительным тоном: – Давай завязывай бухать, Горелый! Я серьезно, притормози. Работы до черта, ты мне трезвым нужен, раз уж согласился за это взяться…

Сергей чуть было не ляпнул: мол, никто еще не соглашался.

Но решил все же не артачиться.