Перелистываю страницы своего журнала. Какие знакомые фамилии! Почти родные люди…
Сахарный диабет с семи лет. Четыре инъекции в день. Симпатичный светленький мальчик. Мать растит его одна.
Эта мама из самых трудных в общении – всегда недовольна и обижена.
– К вашему начальству я не пойду!
– Да вам же только рецепт подписать!
– Меня там уже обхамили, и не раз. (Не факт!) Я видеть их не могу! И вообще! Мне к вам всем обращаться – лучше умереть!
– Зачем же умирать… Я вам не враг. Ладно, оставляйте, когда пойду наверх, подпишу для вас…
Подпишу, подпишу.
Хотя мне тоже не хочется. Иногда совсем не хочется…
Надо бы немного написать об этом. О том, что иногда так не хочется обращаться «наверх».
Не только наверх, а вообще куда-нибудь в чиновничью контору, в присутственное место. За подписью, за справочкой, за резолюцией, за разрешением. С просьбой, с заявлением. На получение чего-либо, даже десять раз по закону тебе причитающегося.
Видеть равнодушные лица… понимать, что тебя отсылают потому, что не хотят в данный момент возиться с тобой. (А придраться к чему-нибудь можно всегда!)
Понимать, что нечистоплотный чиновник просто играет с тобой, как кошка с мышью, наслаждается своей властью и твоим унижением… или просто взятку вымогает…
Нельзя прожить в современном обществе, не обращаясь в различные конторы. Вот она, современная «школа выживания»! Не разведение костра из мокрых дровишек, не ночевка в лесу и не ориентация по звездам, а хождение по конторам с целью узаконить свои права и привилегии, пусть даже пенсионные и инвалидные, не говоря уже о других.
Необходимость преклонять голову перед сидящими в конторе, одновременно презирая того, к кому ты пришел. Просить надо… лебезить… унижаться…
Сейчас мне снова придется написать несколько «жестких» слов. Диабет… Грустная поэма психосоматики, как и бронхиальная астма. И некоторые другие болезни.
Иногда диабетик требует любви к себе от окружающих, но не может ее воспринять; поэтому требует ее все больше и больше. Главное внутреннее, скрытое желание диабетика – чтоб другие сделали хорошей и «сладкой» его жизнь. Он чувствует себя достойным любви и даже поклонения, но не получает желаемого…
Часто диабет приходит туда, где не осуществлены сказочные мечты.
Какая же тут связь с конторами и присутственными местами? Прямая. Она заключена в слове «к себе».
Как это? Я – и в какую-то контору? За какой-то подписью?
Нет уж! Пусть побегают за мной и на дом мне принесут!
Как это? Я – да буду ходить и требовать чего-то? Буду ходить, в очередях стоять, чего-то добиваться? Я выше этого! Я лучше останусь без всего! (В крайнем случае: «Я лучше умру!»)
Но иногда идти в контору все-таки необходимо. Тогда себялюбие, противясь унижению, принимает вид агрессии: поругаюсь (обматерю!), жалобу напишу, возьму измором.
Или агрессия заменяется крайней тоской: не надо мне ничего, уморю я сам себя…
Правда, это больше касается «взрослого» диабета, второго типа, которым страдают почти сплошь пожилые люди. И который сейчас, увы, молодеет…
Вот такая старая медаль на две стороны. С одной стороны – недобросовестные чиновники, с другой – крайне себялюбивые мы…
И наши страдающие дети.
Нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью, но общение с родителями детей-диабетиков наводит на размышления о том, что все вышесказанное можно отнести и к ним.
А что же маленький мальчик? Диабет первого типа, с семи лет? (У моей коллеги на соседнем участке есть больной мальчик, у которого диабет был обнаружен в три года!)
Сколько же надо пройти кабинетов и контор несчастной матери ребенка-диабетика! Она поставлена в такое положение, в котором даже не спрячешься за тоской, ведь речь идет о жизни ребенка! Хочешь не хочешь, а надо будет подружиться хотя бы с врачом, выписывающим инсулин. С аптекарем, с врачами-специалистами, с работниками медико-социальной экспертизы, собеса… всех не перечислить…
Во скольких очередях надо будет постоять! Да еще стоять среди себе подобных. Локтями не раздвинешь, не скажешь: «Мы инвалиды!», потому что ответят тебе: «А здесь все инвалиды!» Не скажешь: «Мы диабетики, на инсулине!», потому что ответят тебе: «А здесь все на инсулине!..» (Вот где вырабатывать истинное смирение…)
Другое дело – это поразмыслить о том, кому же выгодно, чтобы инвалиды (и не только инвалиды) толкались в очередях во множестве присутственных мест, теряя человеческий облик…
Да, еще об одном забыли.
О том, что родители ребенка разведены. Что папа обижал маму, и мама прямо-таки возненавидела мужчин… хотя и не отказывается от случайных знакомых…
О чем еще забыли?
Да… Помилуй нас, Господи…
Почки. Сначала – трое детей с хроническим пиелонефритом единственной почки. Не все одинаково тяжелые, но у двоих прогноз уже «стучится в двери».
И возраст – тоже стучится. Девчонки не хотят тепло одеваться, хотят гулять, хотят любить.
– А можно взвеситься?
Девочка-девушка высокого роста, статная, симпатичная. Немного полновата, так как получала гормоны коротким курсом.
– Да красивая ты, Настя, красивая! И стройная!
Тяжело мне глядеть на нее. Стройная, а лейкоцитов полно в анализах…
Почечные больные – в основном девочки. Из десятка – один мальчик, у которого одна почка удалена вследствие гидронефроза, но состояние полностью компенсировано.
Народная медицина утверждает, что в основе поражения почек лежит страх, в том числе и относящийся к взаимоотношению полов.
Хрестоматийный пример: «медвежья болезнь» – непроизвольное мочеиспускание, недержание мочи вследствие испуга.
Редко кто из родителей станет делиться с участковым врачом своими страхами или своей неудовлетворенностью в личной жизни. Процент разведенных родителей не выше и не ниже, чем при других заболеваниях детей (и здоровых тоже).
При общении с родителями готовлюсь к тому, что у меня будут мелочно и методично требовать положенного. Но немного заискивающе. Как будто боясь, что я откажу.
Я не стану отказывать…
Внешность больного до поры до времени бывает обманчива, как у моей Насти. А ведь она обязательно захочет выйти замуж, родить.
Я могу только помолиться за нее.
Я могу помолиться еще о том, чтоб ей достало веры. Чтоб она смогла, по мере сил и Божьего вразумления, разобраться в хитросплетениях греховных причин, и своих собственных, и родительских… Чтобы могла она принести покаяние… чтоб родила здоровую девочку или здорового мальчика…
И не только она.
Вот, все эти дети, фамилии которых я переписываю. Они тоже.
Помоги им, Господи!
Дальше в журнале у меня записаны двое детей с врожденными пороками сердца, оба многократно оперированные, причем не радикально, то есть находящиеся сейчас в состоянии сердечной недостаточности. Этих ребят я вижу только на вызовах, если они заболевают.
В поликлинику они не приходят, обучаются на дому.
Большая, высокая девочка с изрезанной грудной клеткой и синими губами сидит за компьютером.
Страшно даже приставить фонендоскоп к области сердца. Так шумит…
Оперировать ее пока нельзя. Думаю, мать знает об этом «пока». При дочери она держится, но если приходит в поликлинику, губы ее всегда скорбно сжаты.
Девочка умна. Мать дорастила ее до семнадцати лет.
Такая же ситуация и с мальчиком. Ему четырнадцать.
Было. Пока я писала эту книгу, мальчик умер во время очередной операции.
Мы сплетены корнями:
И с теми, кто ушел,
И с теми, кто душой
И телом – рядом с нами.
Мы живы, может статься,
Огромною душой —
И с теми, кто ушел,
И с теми, кто остался…
На следующей странице – астматики. Их пятеро. Все – на гормональных ингаляторах.
Они приходят регулярно, выписывают бесплатно свои препараты.
Многие из них – просто красивые дети. К ним привыкаешь, как к родственникам.
К ним и к их мамам.
Когда я приступила к этой книге, аллерголога в нашей поликлинике не было. Сейчас аллерголог есть, и я меньше вижусь со своими астматиками. Да и астматиков стало меньше – часть из них выросла и перешла во взрослую поликлинику.
Кстати, переход во «взрослость» у многих ознаменовался уменьшением симптомов астмы. Ингаляторы побросали… Некоторые не стали продлять инвалидность.
Совершеннолетним астматикам дают чаще всего третью группу. А третью люди не хотят – что с нее толку? Многие вообще не хотят «светиться» инвалидностью (особенно девочки), так как надо поступать в институт, а в армию идти им не нужно.
Некоторые ушедшие во взрослый мир мальчики, чтобы получить «белый билет», чуть ли не из пальца высасывали свою астму «тяжелой степени», таща ее до восемнадцатилетия, и дальше. А мы закрывали на это глаза.
Бронхиальная астма – одно из тех заболеваний, которое не бывает врожденным, а приобретается с возрастом. Правда, заболевают ею чаще всего дети, имеющие наследственную предрасположенность.
Вот ребенок становится взрослее, сознательнее. У него появляются новые интересы, отличные от интересов семьи и родителей. Появляются друзья, первая любовь.
Меняется гормональный фон, иначе работает иммунитет.
Если семейная психосоматическая составляющая его болезни была велика, болезнь начинает уходить.
Заболевание, несомненно, не только аллергическое, но и психосоматическое. Впрочем, как все и как всегда – все вперемешку…
Ребенок-астматик в семье берет на себя тревоги, страхи, разочарования взрослых. Не сознательно, конечно, берет. Здесь скорее подошло бы слово «отражает». Сейчас диагноз «бронхиальная астма» выставляется трехлетним детям, а угрожаемым по этому диагнозу можно стать с полутора лет. Очень часто этим детям не помогает ничего, кроме гормонального лечения.
Как правило, начинается с долго и упорно текущих бронхитов. Часто в семье при этом ощущается накаленная атмосфера. Ссоры, споры…
Не все родители открывают внутренние конфликты участковому врачу. (Иногда они и сами их плохо осознают.) Пообщавшись с таким больным, врач просто на уровне ощущения уже знает, что все тут просто так не закончится…
Частенько в такой семье на фоне видимого благополучия ощущаются уныние, тревога, усталость от жизни. Изначально с родителями трудно работать, их трудно убеждать. Только постоянные обострения и тяжелое состояние ребенка приводят их в чувство.
Подавленное желание плакать. Страх лишиться любви. Властная и несчастливая в личной жизни мать. Слабый характером отец или его вообще нет.
Ребенок боится потерять последние крохи любви, что остались в семье на его долю… Ребенок чувствует себя виноватым. Вот он затаил дыхание… страх… спазм…
Да, еще добавим сюда измененную реактивность, неправильную выработку иммуноглобулинов…
Но душа все-таки первична.
Вот ребенок становится взрослее, сознательнее, начинает жить уже своей жизнью, а не жизнью родителей, и если психосоматическая составляющая его болезни была велика, болезнь начинает уходить.
И мы говорим: «Перерос». Перерос во время полового созревания, во время взросления. Сколько мудрости в этом «народном» слове, в этом «простонародном» обозначении происходящего!
Теперь бы еще и он понял, что происходит. Я не говорю о покаянии его родителей. Радуются небеса о каждом грешнике кающемся.
Я говорю о собственном покаянии больного, ведь он подходит уже к той черте, за которой сам скоро станет родителем.
Чтобы, когда его сыну или дочери исполнится три года, у того не начались обструктивные бронхиты и они не стали бы «угрожаемыми по бронхиальной астме».
(А молодые папа и мама не сообщили бы новому участковому врачу: «А, у нас это по наследству!»)
Как хочется иногда помочь больному! Хочется не только выписать ему лечение, но объяснить ему и его родителям, что происходит с духовной точки зрения.
Да, конечно, это задача не врача, а священника.
И не каждые родители являются верующими. Не все верующие православные.
А так, на приеме… хотя бы чуть-чуть… Хотя бы не только о том, сколько раз вдохнуть и где получить бесплатно ингалятор…
«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…» Может быть, и одного слова хватит кому-нибудь…
Да и без слов – все в руках Божиих.
Но никто никогда не скажет о том, что покаяние непременно должно привести больного к исцелению. Упаси Бог!
Просто мы никогда не должны терять надежды.
«Яко же уповахом на Тя»…
«Антоний Великий, сам в себе размышляя, удивляясь сокровенным и недоведомым тайнам Божиим, воззвал смиренно к Богу: «О Господи, Боже мой! Тебе бывает благоугодно иногда даровать долголетнюю жизнь людям, по-видимому бесполезным и погруженным в бездну беззаконий, а иногда преждевременно лишаешь жизни сей людей, весьма полезных для блага общества. Одни, мало прегрешившие, тяжко казнятся Тобой, другие, напротив, живут себе без всяких скорбей, счастливо, и поэтому получают дерзость совершать преступления: выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце (Пс. 72; 7).» При этом размышлении Антоний слышит голос: «Будь внимателен к самому себе: то, о чем ты размышляешь, есть суд Божий, и ты его не исследуй и не испытывай»[33].
И если даже мы пытаемся рассуждать о причинах и следствиях, по слабому своему разумению, не следует забывать самого главного: благ Божий промысл, и следует принимать его со смирением.
Смири себя. И Бог тебя простит.
И узришь естество в ином звучанье,
И Звездный мир и дол сорастворит
В непостижимом таинстве молчанья.
Молчание, зовущее горе…
Великим ладом полнится творенье.
И в свете звезд, и в чуткости дерев —
Во всем я узнаю Богоявленье.
Как близок Бог! Умом не разуметь.
Глаголом не коснуться дивной сути.
И только сердце не престанет петь,
Что Благ Господь! И Милостив! И Чуден!
Все. Еще несколько страничек, на которых по одной-две фамилии по тому или иному разделу патологии. Сейчас я быстренько их перепишу и закончу на этом первую часть своего журнала.