Ох, ох-ох… Вот так. Было три фамилии, осталась одна.

Двое умерли.

Умер пятилетний мальчик с лейкозом и восемнадцатилетняя девушка со сложными опухолями в брюшной полости.

Малыш умер в детской онкологии примерно через два года после постановки диагноза.

Я часто приходила к ним домой по вызову. Во время ремиссий мальчик находился дома и частенько подхватывал то ОРЗ, то бронхит. Мальчик был от первого брака, а от второго в семье подрастала дочь.

Особого состояния борьбы в семье как-то не ощущалось. Мать казалась безнадежно спокойной. Вероятно, предчувствовала. Нагляделась в онкологии на исходы…

Плакала больше бабушка.

В семье девушки положение было иным. Там боролись. Там изыскивали методы лечения, покупали лекарства, привлекали всех специалистов, каких могли. Девочка перенесла несколько операций и бесчисленное количество химиотерапий.

Все семь лет я общалась с нею. Удивительно симпатичная, с открытой, добродушной улыбкой – сначала девочка, потом девушка.

В светлом промежутке своей жизни, между первой и второй опухолью, она вела почти обычную девчоночью жизнь. Я даже подписывала ей справку с разрешением заниматься в секции спортивных танцев. (Формально, конечно, не должна была я этого делать. Но мать просила… И тренер знал о диагнозе.)

Девочка успела поступить в колледж, и там, как и в школе, всегда находила общий язык с ребятами.

Я была на ее похоронах. Там были ее одноклассники. Плакали их матери. Собралось много молодежи.

Мать девушки уже не задавала вопросов: «Зачем?» и «От чего?». Она не выла, не билась головой оземь.

Просто родительское горе, а вопросы… За семь-то лет…

Священник отпевал, похоронили возле храма.

* * *

Прежде чем сказать то, о чем нельзя умолчать здесь, на страницах этой книги – о близости жизни и смерти, – скажу несколько слов о матерях онкологических больных.

Удивительно, но эти женщины, как правило, не мелочны, не занудны, и для врача не тяжелы в общении.

Конечно, я не работаю в детском онкологическом отделении. Вот где могли бы рассказать об этих матерях гораздо больше.

Я встречалась и общалась с матерями, когда болезнь ребенка уже была ими осознана.

Каждая из них боролась с несчастьем по-своему.

Вот главное, что ощущается в общении с этими людьми: все лишнее, наносное, суетливое – все отпадает, облетает с них, как ненужная шелуха.

Как будто понимая (или просто чувствуя), что близость смерти не терпит суеты… что суета не нужна, если рядом вечность…

Эти матери приходят в поликлинику и обращаются к врачу строго по делу, иногда безропотно отстаивают длинные очереди, пропуская вперед очередную неврастеничную мамашу, которая «уже два часа тут стояла».

Они всегда говорят «спасибо», когда уходят.

* * *

Пусть читатель простит меня за то, что я процитирую другую свою повесть. Это не потому, что считаю свои произведения такими уж особенными. Возможно, об этом кто-то сказал лучше. Просто эта книга – итог десяти прожитых лет. Многое из того, о чем я сейчас пишу, было осмыслено раньше и попало в приводимую повесть.

Речь в повести идет о репрессированных, о жертвах сталинских лагерей.

Но суть от этого не меняется.

«Про себя Анастасия Петровна назвала этих людей «стоящими у черты».

Человек подведен к смертной черте. И одного раза хватило бы, чтобы смести с человеческой души все лишнее и оставить в ней только самое главное. Божеское.

Если человек этот не сломался, не струсил, не сподличал и остался человеком.

А если человека многократно подводить к смертной черте?

Вероятно, его душа становится хрустальной? Она начинает переливаться радужными, светлыми гранями…

Ведь вся грязь слетела с этой души… Не так ли?

Пусть человек при этом надевает на себя ватник зэка, или пижаму онкологического больного, или монашеское одеяние, наконец. Или еще какую-нибудь одежду, дерюжку или костюм – это не имеет значения.

Если ваше сердце не потеряло способности ловить отблески, если вам посчастливится встретиться с таким человеком один на один – можете считать, что вам крупно повезло.

Святые отцы призывали нас всегда помнить о смерти.

Нет, не все, кто «стоял у черты», стали святыми.

Но отпадала грязь… отпадала от многих…»[25]

* * *

Помнить о смерти… В утренней молитве мы просим Матерь Божию: «…отжени от мене, смиренного и окаянного раба Твоего уныние, забвение, неразумие, нерадение…»[26]

Не это ли забвение имеется в виду?

У смертной черты ощущаешь главное… но возвращаешься к жизни, и снова суета захватывает тебя…

Когда я однажды возвратилась после тяжелой операции домой… Помню, лежу на своем диване, слезы из глаз сами льются, и повторяю себе: «Только не забыть… Господи, только не забыть… не забыть…»

Не забыть, иначе Господь снова подведет тебя туда, где память твоя обновится. И снова будешь кричать в несмирении своем: «Господи, за что? Почему именно меня? Это несправедливо!»

* * *

Да, о третьем ребенке, фамилию которого я переписала в мой новый журнал. Надеюсь, навсегда! (Ну, до передачи во взрослую поликлинику – уж точно!)

Мальчик перенес несколько курсов химиотерапии, и его ремиссия продолжается больше пяти лет. Но за это время от онкологического заболевания умер его отец.

– Он взял болезнь на себя, – однажды сказала мне мать ребенка. – А я должна сына вырастить…

Не знаю я…

Может, так получается у некоторых отцов…

Не знаю…

С этой матерью я не могла говорить о покаянии, об исцелении церковными таинствами, о помощи святых. Эта мать – мусульманка.

Родители первого умершего мальчика не молились. Только бабушка, немного. Родители (мать) умершей девушки молилась много… и я о ней молилась…

Неисповедимы пути Твои, Господи.

* * *

Не верьте тому, кто будет говорить, что сердце врача черствеет от времени и перестает реагировать на чужую боль.

Американский поэт и редактор Алеж Катои пишет: «Жуткое чувство, когда понимаешь, что сделал все, что возможно, а на деле – ничего. Видимо, не все сделал… Это грязная и глупая привычка дураков говорить, что медики привыкают к виду умирающих. Привыкнуть невозможно. Никогда…»

ОНКОЛОГИЯ

* * *

Небольшие отрывки из беседы с протоиереем Сергием Филимоновым – врачом-хирургом, кандидатом медицинских наук и настоятелем православного больничного прихода Святого великомученика и целителя Пантелеймона-на-Ручье, председателем Общества Православных врачей Санкт-Петербурга.

«Каждая болезнь имеет свой смысл. Господь посылает болезнь, а вернее, попускает, в том месте, органе или системе, где страсть, поражающая душу человека, проявляется максимально. Болезнь же тогда является лекарством, пресекающим дальнейшее развитие страсти.

…Онкологическое заболевание, тем более злокачественное, с религиозных позиций имеет своим назначением «извещение» человека о том, что ему предстоит путь в Царствие Небесное, время жизни его исчислено, отмерено, и Господь принял решение отозвать душу этого человека к Себе в Вечность… прозвучал удар в колокол, призывающий к покаянию за всю прожитую жизнь».

«Известны факты исцелений после молитв перед иконой Божией Матери, мощами святых угодников и другими святынями. Иногда после молитв человек не исцеляется от опухоли, но она как бы «застывает», «замораживается» в той стадии, на которой человек пришел с просьбой к Богу»[29].

То же касается и родителей больных детей.

«Святые отцы говорят: «Осторожно молитесь о внешних судьбах жизни христианина».

Это относится и к молитве родителей, и, в частности, к тому случаю, когда родители молятся о выздоровлении смертельно болящего ребенка. Случается, что Господь спасает родителей от будущего горя тем, что отнимает у них детей в раннем возрасте. Поэтому родителям нужна в этих случаях смиренная покорность Всеблагому Промыслу Божию, и молитва их о болящем, как бы горяча она ни была, всегда должна заканчиваться словами Господа в Гефсиманском саду:…впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22, 42).

В таких случаях надо помнить рассказ о том, как с отчаянием молилась одна мать о выздоровлении двух своих сыновей, лежавших в смертельной горячке. В тонком сне Господь открыл ей будущее ее сыновей на земле. Она видит их взрослыми за разгульной пирушкой в кабаке. В ссоре они бросаются друг на друга и ножами наносят друг другу смертельные раны…

Поэтому нельзя предаваться отчаянию при смертельной болезни ребенка, но брать пример с царя Давида при болезни его сына, неделю молился царь и ничего не ел, говоря:…кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? Но когда дитя умерло, то Давид успокоился и стал есть, так объясняя свое поведение окружающим: Теперь оно умерло, зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне. (2 Цар. 12, 22–23)

Надо помнить, что молитва родителей за детей имеет перед Богом особую силу: горячая любовь движет и горячую молитву. А горячая молитва не останется не услышанной Богом. Сила родительской молитвы такова, что иногда Господь не отказывает родителям даже тогда, когда им следовало бы отказать[30].

* * *

Велик греховный груз, лежащий на нас, взрослых. Господь пресекает действие наших страстей только одному Ему известным, самым оптимальным для нашей больной души способом.

Растут наши знания, год от года появляются новые лекарства и новые методы лечения самых страшных болезней.

Но мы все болеем, и дети наши болеют.

«Как не должно вовсе избегать врачебного искусства, так нецелесообразно полагать в нем всю свою надежду. Но как пользуемся искусством земледелия, а плодов просим у Господа… так, вводя к себе врача… не отступаемся от упования на Бога»[32].

Помилуй нас, Господи, и приведи к покаянию одному Тебе известными, нужными именно нам способами.

Помилуй ради детей, внуков и правнуков…