После ухода новоиспеченных партнеров Росс решил прогуляться по своим владениям. К пляжу по песчаным холмам он спускаться не стал, а вместо этого сделал полукруг по возвышенности. Уил-Лежер располагался на первом мысу на полпути к Хэндрона-Бич, там, где песчаные холмы переходили в скалы.
Пожалуй, пока что там смотреть было особенно не на что. Два неглубоких наклонных тоннеля и несколько канав, которые вырыли еще в старые времена. Новый тоннель с лестницей, да также дерн, срезанный в тех местах, где должны были начаться работы. Сильный ветер шумел в мокрой траве, тут и там петляли и прыгали зайцы, посвистывал кулик. Ничего, к концу лета картина наверняка изменится.
Росс не один год вынашивал эту идею, пока она наконец не обрела более или менее реальные черты. Если бы не мистер Пирс и доктор Чоук, предприятие можно было открыть еще полтора года назад. Нотариус, что вполне естественно, беспокоился не только о собственных деньгах, но и о деньгах своих клиентов, а доктор Чоук по натуре своей был пессимистом. Полдарк уже успел пожалеть о том, что вообще с ними связался. Остальные партнеры были готовы рискнуть и горели желанием открыть шахту.
Росс посмотрел на едва видневшиеся вдали трубы Меллина и подумал о том, что теперь сможет помочь Джиму Картеру. На должности помощника казначея Джим избавил бы его от многих хлопот: этот парень сумеет контролировать работы на шахте. А потом, когда он научится читать и писать, можно будет положить ему жалованье в сорок шиллингов в месяц, а может, и больше. Новую работу гордец Картер уже не сможет воспринимать как подачку. Росс надеялся, что это поможет им с Джинни забыть случившуюся два года назад трагедию.
Росс по второму разу начал обходить участок, где планировали пробурить первый шурф.
А ведь в тот раз все могло закончиться гораздо трагичнее. Погиб только один человек, причем сам нападавший – Рубен Клеммоу. Правда, он порезал малышу щеку, но со временем от раны останется только небольшой шрам. Джинни Рубен ударил в грудь, однако лезвие прошло в каком-то дюйме от сердца, и она выжила, хотя и пролежала несколько недель в постели. Матушка Джинни тут же напрочь позабыла о методистских принципах и клялась, что излечила дочь от внутреннего кровотечения с помощью локона волос своей бабки. Но это было давно, Джинни поправилась и с тех пор успела родить еще крошку Мэри.
Да, все могло закончиться гораздо хуже. Только вот Джинни после того случая изменилась. Она стала молчаливой и безучастной, трудно было угадать, каким будет ее настроение в следующую минуту. Казалось, ужасное происшествие навсегда оставило след в ее душе, как нож Рубена – шрам на щеке ее сына. Даже Джим не всегда мог понять, о чем думает жена. Когда он уходил на работу, к Джинни на часок заглядывала ее мать. Она оживленно болтала, рассказывая о том, что случилось за день, а потом целовала дочь и семенила обратно к себе в кухню: при этом миссис Заки не покидало чувство, что Джинни ее даже не слышала.
Джим тоже изменился. Он весь как-то сник и мучился от чувства вины. Бедняга теперь до конца дней своих не забудет, как в ту страшную ночь нашел на пороге своего дома умирающего Рубена Клеммоу, как вошел в спальню и услышал в темноте плач сына, какой длинной оказалась лестница, когда он поднимался наверх, и как дрожали у него руки, когда он открывал дверь в спальню. Он постоянно думал о том, что, если бы не ушел тогда из дома на побережье, ничего этого не случилось бы.
После того случая Джим перестал общаться с Ником Вайгусом, и теперь в его кухне больше не появлялись фазаны. Хотя в них и не было особой нужды. Все в округе приняли трагедию Картеров близко к сердцу. Сочувствие выражалось в том, что, пока Джинни была прикована к постели, и даже после ее выздоровления, люди приносили и присылали им самые разнообразные и очень щедрые дары. Джим не показывал виду, но его воротило от этих подношений, и он почувствовал большое облегчение, когда их поток наконец иссяк. Все, что им с Джинни было нужно, – это поскорее забыть о той страшной ночи.
Росс остановился и посмотрел на песчаную почву под ногами. Вот она, тайна, с которой испокон веку сталкивается каждый горняк: что таится под землей – богатство или разочарование? Для того чтобы узнать ответ, потребуется время, труд, терпение.
Росс хмыкнул и посмотрел вверх. Судя по всему, надвигался дождь.
Что ж, даже если сбудутся самые мрачные прогнозы, они хотя бы дадут шахтерам возможность прокормить свои семьи. Тяжелые времена настали, что и говорить, по всей стране ситуация сейчас была ничуть не лучше.
Да и с чего бы делам идти хорошо?
Неравная борьба с Францией, Испанией и Голландией, братоубийственная война с Америкой, а также угроза появления нового врага на севере привели страну в упадок. Двадцать пять лет назад Великобритания была мировым лидером, и падение с такой высоты оказалось очень болезненным. Наконец наступили мирные времена, но страна слишком ослабла, чтобы быстро оправиться от последствий войны.
Стойкий премьер-министр двадцати семи лет от роду удерживал свою шаткую позицию в схватке со всеми возможными коалициями, но оппозиция не теряла надежды. На реформы в мирное время тоже требуются деньги. За пять лет налоги подняли на пять процентов, да еще ввели новые, вызвавшие недовольство населения: налоги на землю и дом, на слуг и окна. На лошадей и шляпы, на кирпичи и черепицу, на лен и ситец. Налог на свечи особенно сильно ударил по бедноте. Прошлой зимой рыбаки из Фоуи, чтобы не умереть с голоду, кормили свои семьи моллюсками.
И похоже, утверждали некоторые, что ситуация исправится только лет эдак через пятьдесят, не раньше.
Даже в Америке, как сказали Россу, разочарований после войны не меньше. До сих пор США объединяло желание избавиться от британского господства. Теперь Британия ушла, и появились другие проблемы. Страна оказалась на грани распада. Отдельные штаты враждовали между собой и стали похожи на независимые республики, наподобие городов в средневековой Италии. Ходили слухи, что Фридрих Прусский как-то обмолвился, поигрывая подагрическими пальцами на пианино во дворце Сан-Суси, что Великобритания сделалась настолько неуправляемой, что впору уже избавиться от Георга Третьего и посадить на трон своего короля. Это замечание нашло отклик даже среди столпов корнуоллского общества.
Благодаря непрерывающейся контрабандной торговле с французами жители этого графства многое знали и о многом догадывались. Да, Англия была в упадке, но в континентальной Европе дела обстояли еще хуже. Временами через пролив до них доносились клубы дыма, поднимавшегося после извержений вулканов. Нелюбовь к старому врагу и неоправданная идеализация нового друга привели к тому, что Франция жертвовала золото и людей на борьбу за свободу Америки. И в результате страна осталась с военным долгом в сто сорок миллионов ливров, а ее мыслители и солдаты познали революцию в теории и на практике. Европейская деспотия дала трещину в своем самом уязвимом месте.
За последние два года Росс мало общался с родственниками и людьми своего положения. После случайно подслушанного разговора в библиотеке в день крещения Джеффри Чарльза он ничего, кроме презрения, к ним не испытывал. И хотя Росс отказывался признать, что его, так или иначе, задели распускаемые Полли Чоук сплетни, ему была противна сама мысль о том, чтобы оказаться в обществе этих людей. Раз в месяц из чистого любопытства он ездил навестить дядюшку Чарльза, который не желал ни умирать, ни выздоравливать, и, когда находил в Тренвит-Хаусе компанию, не мог поддержать светский разговор. Его не интересовали ни возвращение с континента Мэри Фицгерберт[12], ни скандал вокруг подвесок королевы Франции. В графстве было немало семей, у которых не хватало хлеба и картошки. Росс считал, что этим людям надо помочь продовольствием, иначе они могут стать легкими жертвами обычных для декабря и января эпидемий.
Когда Росс высказывал свои мысли, его слушатели испытывали неловкость, а когда он заканчивал говорить – то и обиду. Упадок в горнодобывающей промышленности и повышение налогов больно ударили и по ним тоже. Многие старались разрешить проблемы, с которыми им приходилось сталкиваться, а если, по мнению Росса, этого было недостаточно, то, на их взгляд, он и сам делал не больше. Его собеседники не были готовы признать свою ответственность в эти трудные времена. Или осознать, что следует принять поправки к законам и предложить неимущим помощь, но не в форме этих ужасных работных домов, откуда дорога прямиком вела на кладбище. Даже Фрэнсис не мог этого понять. Росс чувствовал себя, как какой-нибудь Джек Трипп, проповедующий в таверне с пустого бочонка.
По пути домой Полдарк поднялся на вершину холма и увидел идущую ему навстречу Демельзу. Рядом с ней трусил Гаррик, который уже вырос настолько, что смахивал на пони.
Девушка вприпрыжку подбежала к Россу:
– Джуд сказал, что шахта наконец-таки открылась!
– Откроется, как только наймем людей и купим оборудование.
– Ура! Гаррик, отстань. Я правда так рада. Мы все в прошлом году очень расстроились, когда все вдруг в последний момент сорвалось. Гаррик, уймись. А она будет такая же большая, как и Грамблер?
Росса забавляла искренняя радость Демельзы.
– Пока нет, – сказал он. – Для начала построим маленькую.
– А я уверена, что скоро она станет большущей, с высоченной трубой и всем таким.
Дальше они пошли вместе. Обычно Росс не обращал внимания на Демельзу и воспринимал ее присутствие как само собой разумеющееся. Но сегодня он заметил, какой интерес вызвало ее появление у гостей, и теперь сам с любопытством поглядывал на свою спутницу. Демельза подросла, и в ней уже нелегко было узнать ту голодную тщедушную девчонку, которую он окатывал водой из водокачки.
За последний год многое изменилось. Теперь Демельза практически заняла должность домоправительницы. Пруди вконец обленилась и пользовалась любым предлогом, лишь бы не работать. У нее еще два или три раза возникали проблемы с ногой. А когда она шла на поправку и возвращалась в кухню, ей было проще заварить себе чайку, чем выдумывать меню и готовить, что как раз очень нравилось Демельзе. Это вполне устраивало Пруди. Она избавилась от готовки обедов, а Демельза не задирала нос и не отказывалась выполнять свою обычную работу.
Они всего только один раз сильно поссорились, а в остальном жизнь в кухне протекала даже спокойнее, чем в те времена, когда там хозяйничали Джуд и Пруди, и Пэйнтеры вроде как не осуждали дружбу хозяина и Демельзы.
В последнее время Росс все чаще чувствовал себя одиноким. Верити не решалась к нему наведываться, и Демельза заняла ее место.
Теперь по вечерам девушка составляла ему компанию. Все началось с того, что она зашла спросить, какие будут распоряжения по хозяйству, и они разговорились. А потом как-то само собой вышло, что Демельза два или три вечера в неделю сидела с Россом в гостиной.
Она была просто идеальной компаньонкой: говорила, когда Росс желал побеседовать, утыкалась в свою книжку, когда Росс хотел почитать, и тихонько уходила, если чувствовала, что ее присутствие нежелательно. Росс по-прежнему много пил.
Демельза была не такой уж идеальной хозяйкой. Она довольно хорошо справлялась с повседневными заботами, но порой на работе сказывался ее темперамент – накатывали эти ее, как их называла Пруди, настроеньица. В такие моменты Демельза могла превзойти в сквернословии Джуда и даже как-то чуть его не поколотила; если на нее накатывало, она начисто забывала не только об осторожности, но и о домашних делах.
Однажды в дождливое октябрьское утро Демельза решила почистить хлев. За работой она расталкивала волов, когда те оказывались у нее на пути. Одному волу это не понравилось, и Демельза вылетела из хлева, разгневанная и пострадавшая: бедняжка потом целую неделю не могла сидеть. В другой раз ей пришло в голову, воспользовавшись моментом, пока Джуда и Пруди нет дома, сделать в кухне перестановку. Но один шкаф, несмотря на ее решительный настрой, не желал перемещаться и завалился прямо на Демельзу. Вернувшись домой, Пруди обнаружила, что девчонка лежит, распластавшись под шкафом, а Гаррик заливается лаем на крыльце.
Стычка с Джудом носила более серьезный характер, так что все решили, что будет лучше о ней не вспоминать. Демельза попробовала крепкий напиток из бутылки, что хранилась в железном сундуке в библиотеке. Вкус ей понравился, и она уговорила всю бутылку. А потом начала задирать Джуда. Тот, очень некстати, тоже успел потихоньку налакаться. Демельза довела беднягу до того, что он повалился на нее с явным намерением придушить. Демельза отбивалась и царапалась, как кошка. Тут в кухню вошла Пруди и, увидев, как злополучная парочка катается по полу, сделала ошибочное заключение и не раздумывая огрела Джуда кочергой для камина. Росс прибыл как раз вовремя, и прислуга не успела покалечить друг друга.
После этого случая в кухне пару недель царила холодная, недружественная атмосфера. В тот раз Демельза впервые прочувствовала на себе, каким язвительным и колким в общении может быть Росс. Ей хотелось тогда исчезнуть, даже просто умереть.
Но все это случилось двенадцать месяцев назад. Страшный призрак остался в прошлом.
Росс и Демельза молча прошли мимо яблонь и направились к дому через сад. В то лето девушка провела там много часов. Она выполола все сорняки и оставила только несколько растений, посаженных еще матерью Росса.
Там росли три высоких куста лаванды, но из-за сорняков к ним было просто не подойти, и аккуратный куст розмарина с проклевывающимися цветочками. Демельза вскопала землю и посадила розы: дамасские – с яркими белыми и розовыми цветами, а также мускусные и чайные. Во время своих вылазок из дома она собирала по всей округе семена и черенки от живых изгородей. Но эти дикари бурно разрастались на свободе, а в неволе ухоженного сада чахли и погибали. Зато в прошлом году у Демельзы прижились несколько черенков синяка, а еще она отвела клочок земли под гвоздику и высадила рядком алые наперстянки.
Они остановились. Демельза принялась объяснять, что она намерена посадить тут и вот там, предложила нарезать веток лаванды и попробовать посадить их вдоль изгороди, а Росс терпеливо слушал и оглядывался по сторонам. Его не особенно интересовали цветы, но ему нравились порядок в саду и яркие краски. Да и травы пригодятся при изготовлении приправ или настоек.
Не так давно он дал Демельзе немного денег на личные расходы, и она купила цветастый платок, два карандаша, чтобы учиться писать, две тетрадки, пару туфель с приклеенными пряжками, большой глиняный горшок для цветов, летнюю шляпку для Пруди и табакерку Джуду. Дважды Росс позволил ей проехаться верхом у себя за спиной в Труро и пообещал сводить на петушиные бои, посмотреть, как сражается Герцог, на которого ставили аж пятьдесят гиней. Но это зрелище, к немалому удивлению Полдарка, вызывало у нее отвращение.
– Не понимаю, – сказала Демельза, – что тут интересного: эти бои ничем не лучше забав моего папаши.
Ей казалось, что организованные для благородной публики петушиные бои должны быть более изысканными.
На обратном пути Демельза была задумчива и молчалива. И вдруг ни с того ни с сего огорошила Росса вопросом:
– Как вы думаете, животные чувствуют боль в точности так же, как и мы?
Росс призадумался – ему уже приходилось попадать впросак из-за этих ее вопросов – и коротко ответил:
– Не знаю.
– Тогда почему свиньи так громко визжат, когда им в нос продевают кольца?
– Петухи не свиньи. Они по природе своей бойцы. Такими их создал Господь.
Демельза помолчала какое-то время, а потом возразила:
– Да, но Господь ведь не дал им стальные шпоры.
– Тебе бы в адвокаты пойти, Демельза, – хмыкнул Росс, и они снова замолчали.
Полдарк размышлял об этом, пока они стояли в саду. Могла ли она догадываться о том, что думали, глядя на нее в гостиной, Нэт Пирс и другие? А если бы Демельза узнала, что говорила Полли Чоук? Согласилась бы она с Россом, что это чудовищно глупое предположение? Если бы ему захотелось получить удовольствие такого рода, он бы навестил Маргарет из Труро или одну из ее товарок.
Порой Полдарку казалось, что если удовольствие как-то связано с грубыми утехами, которые предлагают проститутки, значит он лишен пристрастий нормального человека. Что ж, в аскетизме тоже были свои прелести, например самопознание и независимость.
Но в ту пору у Росса не было времени на праздные размышления. У него имелись другие заботы.