Если неодушевленные предметы могут любить, если земля и море умеют отличать друзей от врагов, как хотелось бы мне, чтобы они меня полюбили! Чтобы знали: я им не враг! Я мечтаю, чтобы зеленая земля не стонала под тяжестью моих шагов, чтобы она простила мне все плуги и бороны, которые ранят ее исстрадавшееся тело. И самое главное, когда я умру, пусть земля примет меня в свои объятия без отвращения. Как бы мне хотелось, чтобы зеркальная гладь озера, взломанная моими веслами, была так же снисходительна, как снисходительна мать к своему ребенку, когда он, не обращая внимания на свежевыглаженную шелковую юбку, забирается к ней на колени. Мне хотелось бы подружиться с прозрачным воздухом, дрожащим, как мираж, над синими горами, с ослепительным солнцем, с загадочно-прекрасными звездами. Мне и в самом деле кажется иной раз, притом довольно часто, что неодушевленные вещи на самом деле не такие уж неодушевленные. Думаю, они чувствуют и страдают точно так же, как и мы, люди. Как и мы, люди, по молчаливому уговору считающие себя живыми. И разница между нами не так велика, как мы привыкли считать. Найдите хотя бы частицу неодушевленной, как мы ее называем, материи, которая не принимала бы участие в великом и вечном кругообороте? Пыль под колесами вашего экипажа – возможно, она была когда-то волосами, которые гладила ласковая рука любимого, а может быть, этой самой ласковой рукой. Вода в колее – кто скажет с уверенностью, что она не пульсировала когда-то в бьющемся сердце?

И пока есть жизнь на земле, дух ее обитает не только в нас, но и во всем, что нас окружает, в предметах, которые мы называем неодушевленными. О чем догадываются они в долгом, без сновидений сне? Они слышат глас Божий – в этом я не сомневаюсь. Но слышат ли они глас человеческий?

О, дети нынешних времен, разве вы не замечали? Когда кровавые битвы и ненависть сотрясают землю, страдают не только люди. Моря дичают, они становятся кровожадными, а поля делаются скупыми, как ростовщик. Но горе тем, из-за кого плачут горы и печально вздыхает лес!

Странным был год правления кавалеров. Суета человеческая смутила и покой неживой природы. Как мне описать эту заразу, распространившуюся в наших краях, как черная смерть пятьсот лет назад? Неужели и вправду кавалеры приобрели какую-то власть над Вермландом, неужели они, как языческие боги, распространили дух беспечности, безделья и жажды все новых и новых приключений на всю округу?

Если описать все, что творилось в тот год на берегах Лёвена, мир бы открыл рот от изумления. В самом воздухе словно растворен был сладкий яд. Возрождались старые влюбленности, возникали новые. Разгоралась почти забытая ненависть, затаенная месть находила свою жертву. Время пролетало в танцах и играх, карточной игре и пьянстве. Всех охватила жажда наслаждений, и все желания, спрятанные глубоко в душе, оказались выставленными напоказ.

Конечно же зараза шла из Экебю. На заводах, в усадьбах люди словно с ума посходили, совершали поступки, о которых раньше даже и подумать не могли без дрожи. Мы знаем все эти истории, потому что старики еще помнят, что происходило на заводах и в больших поместьях, но нам почти ничего не известно, что происходило на бедных хуторах и среди арендаторов, но можно не сомневаться, что беспокойное время отразилось и на них. Люди, словно одержимые, вдруг захотели исполнения самых порочных желаний, неловкое слово, сказанное в семье, маленькая ссора, которая в нормальные времена была бы тут же забыта, приводила к разрывам. Все тайное становилось явным, но не только дурное – скрытые добродетели людей, о которых никто и догадываться не мог, тоже проявлялись во всей своей красоте. Нельзя сказать, чтобы все было скверно, но поверьте, странное было время – даже добрые поступки не хуже дурных приводили к самым печальным последствиям. Все это напоминало бурелом в лесу: дерево падает на дерево, одна сосна увлекает за собой другую, и даже подлеску приходится несладко – падающие гиганты сминают его, как траву.

А что касается простого народа, крестьян, слуг, работников, хоть мы и мало о них знаем, но можно не сомневаться: всеобщее помешательство отразилось и на них. Сердца ожесточились, рассудок помутился. Никогда не было таких диких плясок на перекрестках, никогда бочки с пивом не опустошались с такой скоростью, никогда столько зерна не шло на брагу, никогда перегонные кубы не ведали такой нагрузки. Никогда не было так неспокойно на пирушках – в ответ на неловко сказанное слово тут же появлялись ножи.

Словно отравленный ветер носился по Вермланду.

И не только людьми овладело необъяснимое беспокойство. Волки и медведи словно с цепи сорвались, лисы беззастенчиво забирались в курятники, и никогда раньше на хуторах не слышали их предвещающий беду хриплый, с подвыванием лай. Заблудившиеся овцы пропадали в лесу, а эпидемии скота шли одна за другой. Приходилось то и дело закапывать мясо, а ведь оно могло бы спасти от зимнего голода целые семьи.

Конечно, из города всего этого не увидеть. Надо пожить на отдаленном хуторе где-нибудь на опушке нескончаемого елового леса. Или следить сутками напролет за углежогной ямой, или жить на берегу озера в наскоро сколоченной хибаре и белыми ночами следить за неторопливым и капризным движением плотов в Венерн. Только так можно научиться распознавать тайные знаки и сообразить: что-то не так. В природе тоже царит тревога и ожидание беды.

И этот год выдался именно таким. Даже старики не помнили подобного паводка. Мы уже рассказали, как весенним наводнением снесло мельницу и кузницу в Экебю, но вода похозяйничала и в других местах. Даже маленькие речки, ободренные невиданным количеством весенних дождей, разгулялись не на шутку, начали нападать на хутора и поселки. Унесенных амбаров и сараев было не сосчитать. А сколько бед наделали грозы! Сколько сожженных овинов и деревьев!

Но все это продолжалось только до Иванова дня.

Потом пришла засуха.

С середины июня до начала сентября не выпало ни капли дождя. Природа словно замерла, стояли долгие, жаркие, безветренные дни. Лёвен тоже замер, а пропитанная солнцем вода стала почти горячей.

Дождь отказывался падать, ветры отказывались дуть, земля отказывалась родить. Никто не хотел заниматься своим делом. Только солнце щедро лило свой свет и тепло на иссыхающую землю. Ах, солнце, солнце, животворящее солнце, ты, оказывается, способно быть беспощадным. Солнечный свет и человеческая любовь очень похожи; все знают про совершаемые ими злодеяния, и все охотно прощают. Солнечный свет похож на Йосту Берлинга: старается принести радость всем и каждому, поэтому все прощают невольно приносимое им зло.

После дня солнцестояния в других провинциях тоже началась засуха, но Вермланд пострадал сильнее других. Сюда весна пришла поздно, побеги не успели как следует окрепнуть. И рожь осталась без полива как раз в решающий момент, когда в колосках начинают наливаться зерна. На яровую рожь, из которой в те времена пекли почти весь хлеб, было жалко смотреть: тоненькие желтоватые стебельки высотой с ладонь и редкими, пожухлыми кисточками на конце. Поздно посеянная репа не проросла, и даже неприхотливый картофель не сумел высосать из иссушенной земли ни капли воды.

В такие годы первыми бьют тревогу обитатели лесных наделов и летних горных пастбищ, но тревога постепенно распространяется и в долины.

– Перст Божий, – говорили люди. – Кто-то из нас грешен.

И били себя в грудь, и каждый спрашивал себя – а может, это я согрешил? А может, это из-за меня милость природы, кормилицы нашей, обходит нас стороной? Неужели это на меня гневается Господь, иссушает землю и губит посевы? И это солнце в безоблачном небе: неужели именно мне на голову сыплет оно раскаленные угли? А если это не я, то кто же? Кого ищет на грешной земле перст Божий?

И пока зерна съеживаются и сохнут в колосках, пока картофель не может найти влагу, пока изнывающая от жары скотина толчется у иссыхающих с каждым днем родников, в округе начинают ходить странные слухи.

– Такого без причины быть не может. Должна быть причина. Кто-то из нас провинился перед Господом.

* * *

Воскресенье в августе. Богослужение закончилось, люди начали разбредаться по домам, плелись по раскаленным дорогам, с грустью поглядывая на сгоревший лес и высохший на корню урожай. Рожь кое-как сжали, но хватило лишь на несколько небольших копенок. У тех, кто подрядился жечь валежник, работы особой не было, но и тут людей преследовали неудачи – несколько раз подожгли лес. А то, что недоделал пожар, завершили вредители. Сосновый лес выглядел как лиственный глубокой осенью: без иголок, с голыми сучьями. А березы горестно опустили ветви с поеденными листами, от которых остались одни прожилки.

Люди шли в мрачном молчании. Еще было кому вспомнить нужду тысяча восемьсот восьмого и девятого[38], свирепую зиму восемьсот двенадцатого, когда воробьи мерзли на лету. Они прекрасно знали, как выглядит голод, изможденное лицо его было хорошо им знакомо. Они прекрасно знали, как печь хлеб из коры и с каким отвращением коровы жуют мох.

Одна женщина попробовала испечь хлеб из ячменной муки и брусники. Получилось неплохо – она давала всем попробовать и заметно гордилась своим изобретением.

Но у ни кого из головы не выходила одна и та же мысль, она читалась в глазах, то и дело срывалась с губ.

– Кто он, Господи? Кто навлек на нас такое несчастье? Кто посмел прогневить Тебя настолько, что Ты отнимаешь у нищих последний хлеб?

Люди свернули на запад, перешли мост через пролив и стали подниматься на холм в Брубю. И вдруг один из толпы остановился у дороги в усадьбу скупердяя-пастора. Поднял сухую палку и бросил ее в сторону дома.

– Вот так он и молился, – сказал с угрозой. – Точно бросал Господу сухие щепки.

Стоявший рядом крестьянин последовал его примеру. Палки не нашлось, он поднял высохшую, ломкую ветку и тоже кинул в сторону усадьбы.

– Самая подходящая жертва для такого пастора.

И третий сделал то же самое.

– Он сам, как засуха. Палки до солома – вот и все, что он нам вымолил.

– Возвращаем все, что он нам дал, – сказал четвертый.

А пятый тоже бросил ветку и произнес вот что:

– Пусть он высохнет и сломается, как эта ветка. Позор такому слуге Божьему!

– Сухой корм – сухому пастору, – добавил шестой и швырнул очередной сучок.

Люди, шедшие за ними, видели, что они делают, и слышали, что они говорят. И им показалось, что они нашли ответ на так долго мучивший их вопрос.

– Пусть получит, о чем просил! – раздались голоса. – Это он навлек на нас засуху!

И чуть не каждый остановился, бросил камень, сучок или ветку. Вскоре на перекрестке лежала целая куча хвороста и соломы – холм позора пастора из Брубю.

Вот и вся месть. Никто не поднял на пастора руку, никто не сказал ему в лицо все, что о нем думает. Душу облегчили – и ладно. И не только. Они не хотели мстить сами. Хотели лишь указать справедливому и суровому Господу на виновного, на того, кто обрек их на такие несчастья.

– Если мы недостаточно поклонялись тебе, Господи, то не по своей вине. Это он вел нас не тем путем. Так почему же мы все должны страдать? Пусть он и страдает. Мы отметили его для Тебя, отметили позором и презрением. Мы ни в чем не виноваты, это все он.

Очень быстро стало обычаем: все, кто проходил мимо этого перекрестка, оставляли сухую ветку или клок соломы. «Пусть и Господь, и люди видят, кто виновник наших бед! – думали они. – Пусть и Господь, и люди видят, как мы ненавидим его, того, кто навлек на нас гнев Создателя».

Старый скряга заметил наконец кучу мусора на обочине и велел ее убрать. Поговаривали, что он настолько скуп, что топит этим мусором печь на кухне. На следующий день появился новый ворох веток, а когда пастор приказал убрать и этот, нанесли еще.

Сухие ветви и щепки лежали и взывали к небу: позор, позор пастору из Брубю!

Стоял знойный, душный август, месяц гниения, как называют его в народе, – существует поверье, что в эти дни продукты очень быстро портятся. Пропитанный гарью лесных пожаров воздух давил на людей, и они дышали растворенными в этом воздухе отчаянием и безнадежностью. И с каждым днем пастор в глазах людей превращался в настоящего демона, сидящего у небесных родников и не дающего им открыться и пролиться на землю благословенным дождем.

Вскоре и сам пастор понял, что думает о нем народ. Они возложили ответственность за засуху на него. Оказывается, он, и именно он, навлек на край Божье наказание. Так моряки, чей корабль потерял управление и дрейфует в океане, когда провизия кончается, кидают жребий, кому предстоит быть выброшенным за борт.

Жребий пал на него. Он пытался превратить все в шутку, говорил, что на сухих ветках готовить даже лучше, но дни шли за днями, и он уже не смеялся. Что за ребячество! Неужели они и в самом деле считают, что этот мусор может навредить ему? Он прекрасно понимал, что в этой нелепой выходке проявилась копившаяся годами ненависть. Ну что ж, к этому он привык. Он не избалован любовью.

Добрее он не стал. Может, ему бы и хотелось, особенно после того, как его навестила его первая и единственная любовь. Но уступить всеобщей ненависти? Разве может ненависть породить душевное тепло и раскаяние?

Но куча хвороста не давала ему покоя. Постепенно закралась в голову мысль: а может быть, они правы? Ему уже казалось, что из этой кучи выглядывают изможденные лица и осыпают его страшными обвинениями. Он постоянно подходил к этой куче, считал ветки – и сколько же набросали за сегодня? Вскоре он ни о чем уже не мог думать. Ворох сухих веток на перекрестке, этот немой укор, медленно, но верно разъедал его душу.

С каждым днем ему все более начинало казаться – люди правы. Он сильно сдал. Пастор и так был не молод, но за каких-то две недели превратился в совершенного старика. Его мучили судороги, боли в спине, но самое главное, угрызения совести. Весь мир сосредоточился для него в куче хвороста на развилке дорог. Он был уверен, что и угрызения совести пройдут, и преждевременная старость сбавит шаг, лишь бы эта куча в один прекрасный день исчезла с лица земли.

В конце концов он стал караулить эту кучу. Целыми днями сидел и караулил. Но и это не помогло – позорная куча росла по ночам.

* * *

Как-то мимо его усадьбы проезжал Йоста Берлинг. Он увидел пастора сидящим у дороги и поразился – тот постарел самое меньшее на десять лет. Разбирал сухие ветки и то раскладывал их рядами, то собирал в кучки. Он играл с этими палочками, строил домики и шалашики, будто опять стал ребенком. Йосте стало его жалко.

– Чем занимается господин пастор? – спросил он вежливо и соскочил с коляски.

– Да ничем. Сижу вот, разбираю… ничем не занимаюсь.

– Зачем же вам здесь сидеть, в дорожной пыли? Шли бы домой, там не так жарко.

– Нет-нет… лучше я здесь посижу.

Йоста пожал плечами и сел рядом.

– Не так-то легко быть пастором, – сказал он, помолчав.

– Здесь-то ничего, терпимо. Здесь, по крайней мере, люди есть. А там, на севере…

Йоста очень хорошо понял, что хотел сказать пастор.

Он знал эти приходы на севере Вермланда, где сплошь и рядом священнику и жить-то негде – кругом леса, там только финны живут в своих курных избах. Бедный край, где можно целый день бродить и не встретить ни души, а пастор – единственный человек с образованием. Пастор знал, о чем говорит, – он прослужил в таком приходе больше двадцати лет.

– Нас в такие места и посылают, пока мы молоды, – согласился Йоста. – А там выжить невозможно. Человек ломается, у него уже нет будущего. Многие там и кончили.

– Ваша правда, – кивнул пастор. – Одиночество разрушает человека. Приезжает пастор, молодой, только что из семинарии, огонь и пламя, уверен, что все будет хорошо, что его проповеди приведут людей ближе к Богу…

– Вот именно!

– Но скоро замечаешь, что слова не помогают. Нищета делает людей глухими к слову Божьему. Нищета! – повторил пастор решительно. – Нищета – вот что сгубило мою жизнь. Приезжает новоиспеченный пастор, такой же нищий, как и все там, и говорит пьянчуге: брось пить самогон! А тот ему отвечает: а у тебя есть что-нибудь лучше самогона? Самогон – шуба зимой и прохлада летом. Самогон – теплая хижина и мягкая постель. Дай мне все это, и я не прикоснусь к бутылке!

– Потом он говорит вору, – подхватил Йоста, – не воруй, злобному мужику – не бей жену, а суеверной бабе – верь в Бога, великого и единственного, а не в каких-то там троллей и ведьм. А вор отвечает: если ты дашь мне хлеб, зачем я буду воровать? А муж-зверюга говорит – сделай нас богатыми, и мы заживем в мире и согласии; а суеверная баба отвечает – так научи меня, я же ничего не знаю! И кому из них можно помочь без денег?

– Готов подписаться под каждым вашим словом! – Пастор оживился, глаза его загорелись. – В Бога-то они верят, но еще больше в дьявола, а больше всего в троллей и гномов в амбаре. Зерно чуть не все переводят на брагу. И конца тому не видно. У всех этих серых покосившихся хибар один хозяин – нищета. Женщины от горя похожи на ведьм… да всем им так скверно, что остается только напиваться до полусмерти. Поля обрабатывать и ухаживать за скотиной они не умеют, боятся разве что хозяина, а пастор у них вроде шута горохового. Что с этим сделаешь? Они не понимают ни слова из того, что им говоришь с кафедры. Они не верят тому, чему их пытаешься научить. И ведь посоветоваться не с кем, нет никого, кто поддержал бы, помог не упасть духом…

– Есть и такие, кто выдержал, – сказал Йоста. – Некоторые, милостью Божьей, выдержали. Не сломались. Всё выдержали – нищету, одиночество, безнадежность. Делали, что могли, и не отчаивались. Такие были всегда. Мало, но были. Были и будут. Я преклоняюсь перед ними и буду преклоняться, пока жив. Они истинные герои. Я, например, не выдержал.

– И я не выдержал, – как эхо, повторил пастор.

– А кто-то, – задумчиво сказал Йоста, – кто-то вбивает себе в голову, что только богатство может победить нищету. И решает разбогатеть. Начинает копить. Думает, что с деньгами он сможет помочь этим несчастным.

– Если не копить, он запьет, – сказал старик. – Иначе как выдержать все, что видит он вокруг?

– Или запьет, или обленится, опустится, потеряет данную ему Богом силу убеждения. Очень трудно выжить в тех краях тому, кто там не родился.

– Чтобы копить, надо закалить душу. Надо забыть жалость. Стать жестоким. Сначала это как игра, а потом человек привыкает.

– Стать жестоким к себе и к другим, – добавил Йоста. – Нелегкое это дело – копить деньги. Надо приучить себя не замечать ненависть и презрение, мерзнуть, голодать и, главное, приучить сердце стать жестоким. И в конце концов человек забывает, зачем он начал собирать деньги.

Пастор посмотрел на него исподлобья – ему показалось, что Йоста над ним издевается. Но тот был совершенно серьезен и говорил горячо и убедительно, как будто про самого себя.

– Так со мной и произошло, – тихо сказал старик.

– Но Бог не забыл его! – воскликнул Йоста. Прекрасное лицо его просияло. – Бог его не забыл! Бог разбудит в нем юношеские мечты, Он даст ему знак – помни, ты нужен людям!

– А если он не поймет знак Божий?

– Как можно не понять знак Божий? – весело рассмеялся Йоста. – Он вспомнит, как мечтал о теплых хижинах для бедняков, и поможет их построить. Обязательно поймет.

Пастор посмотрел на шалашик из сухих палочек в дорожной пыли. Ему все больше и больше хотелось верить, что Йоста прав. Он прав! Тогда, когда он сжал зубы и решил копить деньги, у него была именно эта цель – сделать что-то хорошее. Пастор ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Конечно же он всегда об этом думал, всегда хотел сделать благое дело, только руки не доходили.

– А почему он не построил эти хижины, как только накопил достаточно? – несмело спросил пастор.

– Постеснялся, – не полез за словом в карман Йоста. – И боялся, что его неправильно поймут. Боялся, что подумают: он строит дома из страха перед людской ненавистью. А на самом деле он всегда собирался построить для них теплые жилища.

– Кому понравится, когда заставляют, – буркнул пастор.

– Но он же никому не скажет, что это он строит дома! А сейчас такой год – людям позарез нужна помощь. Он построит их инкогнито! Найдет кого-то, кто распорядится его дарами. Я увидел! – воскликнул Йоста, и глаза его загорелись. – Я увидел смысл! Я увидел смысл и руку Провидения: в этом году тысячи обездоленных получат хлеб свой насущный от того, кого они проклинают и ненавидят!

– Так и будет, Йоста!

Они посмотрели друг на друга, и обоих начала бить дрожь вдохновения. Оба поняли, что не все еще потеряно, что они, так мало сделавшие, чтобы следовать своему истинному призванию, служению Богу, еще могут что-то исправить. Что в них тлеет еще юношеский порыв сделать жизнь людей лучше и чище. Они начали лихорадочно перебирать возможности. Йоста тут же вызвался помогать пастору во всем.

– Первым делом надо накормить людей, – сказал пастор. – Закупить хлеб.

– Пригласим школьных учителей. Агронома – пусть научит, как правильно обрабатывать землю и ухаживать за скотом.

– Дороги приведем в порядок.

– В Берге надо построить шлюзы, тогда будет водный путь из Лёвена в Венерн.

– Лес можно будет доставлять к морю! На одном этом можно разбогатеть!

– Вас будут благословлять и поминать в молитвах, – подвел итог Йоста.

Пастор посмотрел на Йосту. Он словно помолодел на несколько десятков лет. Но взгляд его тут же погас. Он посмотрел на позорную кучу хвороста.

– Йоста, – тихо сказал он. – Для всех этих планов нужны молодые силы, а я скоро умру. Ты же понимаешь… ты сам видишь, она меня доконала. – Он кивнул на кучу и отвернулся.

– Так уберите ее!

– Как я могу ее убрать, Йоста Берлинг, если она все время растет?

Йоста подошел к пастору вплотную и посмотрел ему в глаза. Юношеский восторг исчез, в глазах была решимость и сострадание.

– Молите Господа о дожде! – сказал он с силой. – В воскресенье у вас служба. Молите Бога о дожде!

Пастор съежился и глянул на Йосту с нескрываемым ужасом.

– Я говорю серьезно, господин пастор! Если это и в самом деле не вы навлекли засуху на наш край, если всей вашей жизнью, всей вашей суровостью и скупостью вы добивались только одного – сделать жизнь людей лучше, молитесь о дожде. И это будет тем знаком, о котором я говорил. Мы сразу поймем, одобрены ли наши планы Господом.

Йоста спускался с холма и сам удивлялся, что на него нашло. Господи, как прекрасна жизнь, когда человек может всей душой служить Господу! Но для него этот путь закрыт. Его услуги Господу не нужны.

* * *

Проповедь в церкви в Брубю закончилась, положенные молитвы прочитаны. Пастор уже собрался спускаться с кафедры, но что-то его остановило. Он затуманенным взором окинул прихожан, упал на колени и начал горячо молиться. Молиться о дожде.

– Господи, если это мой грех вызвал гнев Твой, накажи только меня! Я знаю милость твою, Господи, ты же Бог надежды и благодеяний, так пошли нам дождь! Избавь меня от позора. Ответь на мою молитву, не губи этих бедных людей! Если ты считаешь, что я виноват, накажи меня, но они-то ни в чем не виноваты! Дай людям хлеб!

День стоял нестерпимо душный. Прихожане сидели в полусне, разморенные невиданной в Вермланде жарой, но хриплый, надломленный голос пастора заставил их в недоумении поднять головы.

– Если Ты считаешь, что для меня еще есть дорога к спасению, пошли дождь! Пошли нам дождь! – Последние слова пастор выкрикнул, требовательно и отчаянно, словно забыв, что к Богу нужно обращаться с подобающим смирением.

И замолчал. Двери были открыты настежь, и вдруг в церковь с шелестящим выдохом ворвался ветер. Он нес собой пыль и целый вихрь щепок, соломинок и другого мусора.

Пастор, еле передвигая ноги, сошел с кафедры. Он был не в силах продолжать.

Прихожане вздрогнули. Неужели Господь ответил на призыв ненавидимого ими человека?

Но ветром дело не закончилось. Не успели допеть псалом, как церковь внезапно осветилась, за вспышкой последовали шипящий треск молнии и оглушительный, раскатистый удар грома. Началась гроза. Никогда еще в этих краях не видывали такой быстрой перемены погоды.

Когда звонарь возвестил окончание службы, по зеленым стеклам уже заскользили первые капли дождя. Все, отталкивая друг друга, выбежали наружу, чтобы посмотреть на дождь. Кто-то плакал, другие хохотали, кто-то поднимал голову и, смеясь и жмурясь, подставлял лицо под струи щедрого, обильного ливня. Ах, какая безнадежная нужда ждала их! Как они были несчастны! Но слава милосердному Господу! Он благословил их дождем. Какое счастье, какое счастье!

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал кто-то, но на него замахали руками: не греши!

Только один человек не вышел из церкви порадоваться дождю. Пастор из Брубю. Он лежал, поджав колени, рядом с алтарем и не шевелился. Радость была слишком велика для него. Он умер.

Умер от счастья.