Моя бледная подруга, Смерть-избавительница! Она пришла в дом капитана Угглы августовской ночью, когда притихший мир залила холодным сиянием луна.

У бледной моей подруги, Смерти-избавительницы, храброе сердце. Она не страшится лететь на пушечном ядре, она вешает на шею шипящую гранату и хохочет, когда та взрывается, – ей нравится, как во все стороны летят осколки. Она качается в призрачном танце на кладбищах, не брезгует и чумными палатами в лазарете, но каждый раз нерешительно останавливается на пороге праведника. Потому что она не любит слез, она хочет, чтобы наградой ей была тихая радость, ведь она освобождает души человеческие от тяжести плоти, она отпускает их на волю – для новой, свободной и благочестивой жизни в бесконечном и непостижимом человеческим умом пространстве.

Ты тихо прокралась в рощу за господским домом. Туда, где тонкие белоствольные березы отталкивают друг друга, дерутся из-за света для своих негустых, ажурных крон. Тогда роща была юна и изящна, полна свежей зелени, и в этой самой роще пряталась моя бледная подруга, дожидаясь ночи.

А когда зашло солнце и в небе засияли первые, еще робкие звезды, она уже стояла на опушке, бледная, в черном одеянии, с косой, мертво поблескивающей в равнодушном лунном свете.

О, Эрос! Ты, и никто иной, хозяйничал в этой роще. Старики помнят, как влюбленные пары искали здесь уединения. И даже сегодня, когда я проезжаю Бергу, досадуя на ухабы, крутые холмы и никогда не оседающую пыль, мне все равно радостно глядеть на эту поредевшую белоствольную рощицу и думать о вечно юной, сметающей все на своем пути любви.

Но в ту ночь влюбленных в роще не было. Там ждала Смерть. Все ночные звери видели ее. Они знали ее в лицо. Уже несколько дней подряд в лесу лаяла лиса, предвещая ее приход, а уж подполз по песчаной дорожке почти к самому дому. Ужи говорить не умеют, они даже лаять не умеют, но все и без того поняли, что явился он не сам по себе, а как предвестник Великой и Неизбежной. На яблоне перед окном капитаншиной спальни свила гнездо сова и леденила душу своими короткими стонами. Удивляться нечему – в природе так устроено. Все звери, кроме людей, чувствуют приближение Смерти и не находят себе места от страха.

Все, кроме людей.

А было еще вот что: исправник Шарлинг возвращался с вечеринки в пасторской усадьбе в Бру. Проезжал он мимо Берги часа в два ночи и видел, как в окне гостевой комнаты горит свеча. Дорога проходит совсем близко от дома, и он ясно видел желто-оранжевый язычок пламени и белую свечу.

Когда исправник рассказал историю о странной свече, зачем-то горевшей в полуночный час, веселые девушки из Берги подняли его на смех. Наверное, господину исправнику привиделось, хихикали они, у нас сальные свечи кончились еще в марте. Капитан поклялся, что в гостевой комнате уже несколько недель никого не было, а капитанша ничего не сказала, но заметно побледнела, потому что белая свеча с ярким пламенем может означать только одно – за кем-то из ее семьи скоро придет Смерть. Смерть-избавительница.

Вскоре, в один из самых солнечных дней августа, Фердинанд вернулся домой – работал землемером в северных лесах. Бледный и больной, он жаловался на сильную и постоянную боль в груди. И как только капитанша его увидела, сразу поняла, что ее сыну осталось недолго.

Значит, вот как… ее любимый сын, который никогда и никому не причинил зла, который ни разу за всю свою жизнь не огорчил родителей, должен умереть. Все радости жизни уже не для него. Он должен оставить дожидающуюся его красивую, нежно любимую невесту, богатые хутора, забыть тяжелые, стонущие удары кузнечных молотов – все это должно было принадлежать ему.

Моя бледная подруга! Ей так не хотелось идти в этот дом, она ждала почти целый месяц, до нового полнолуния, и наконец решилась. Она знала, что в этом доме все горести, все испытания, нужду и лишения встречали с кротостью, и у нее была слабая надежда – может, они и ее, избавительницу, тоже встретят терпеливой улыбкой?

Она медленно прошла по посыпанной песком дорожке, а длинная тень ее падала на траву, где то и дело вспыхивали в лунном свете алмазные капли росы. Она вовсе не напоминала удачливого жнеца с цветами на шляпе под руку со своей подругой. Она шла, как больная старуха, прятала свою устрашающую косу в складках черной мантии, а вокруг нее вились совы и летучие мыши.

В эту ночь капитанша лежала без сна и услышала, как кто-то стучит по откосу окна. Она села в постели:

– Кто стучит?

И если верить старикам, Смерть ей ответила, тихо и робко:

– Это я стучу. Смерть.

И тогда капитанша вскочила с постели и распахнула окно. Она увидела светлые тени сов, увидела черные стремительные стрелы летучих мышей, почувствовала знобкую ночную прохладу, но Смерть она не увидела.

– Входи же, – сказала она негромко. – Входи, подруга и избавительница! Почему ты так долго не приходила? Входи же и освободи душу моего сына. Я звала тебя, ждала, что ты придешь и избавишь его от мучений.

И тогда Смерть проскользнула в дом. Она обрадовалась, как может обрадоваться свергнутый король внезапно возвращенной ему на старости лет короне, как может обрадоваться ребенок в предвкушении новой игры. Подумать только, ее приглашают в дом!

На следующий день капитанша сидела у постели умирающего сына и рассказывала ему, как радуется душа освобождению от телесной оболочки, какое блаженство ждет ее там, в небесах.

– Не думай, что они там бездельничают, – сказал она, – они работают. И еще как! Какие там художники, сынок! Какие художники! Когда ты окажешься среди них, кем ты станешь? Как ты думаешь? Одним из скульпторов, которые без долота и резца создают розы и лилии? Или художником, подбирающим краски для закатного неба? Наверное… и каждый раз, когда солнце будет садиться, я буду смотреть и думать – это же мой Фердинанд! Кто же еще может нарисовать такую несказанную красоту?

Подумай, дорогой мой мальчик, как много надо увидеть, как много надо сделать! Подумай обо всех семенах, которые надо пробуждать к жизни каждую весну, подумай об осенних штормах, которыми надо управлять, иначе они разнесут все на куски. Подумай о снах, о миллионах снов, которые надо навеять людям! И, наконец, подумай, как они летают, наши души! Как они летают, свободные и счастливые, среди бесчисленных миров, созданных Господом…

И вспомни меня, мой мальчик, когда ты увидишь всю эту красоту. Ведь твоя бедная мать никогда и ничего не видела, кроме нашего Вермланда.

Но настанет миг, и ты предстанешь перед Господом нашим и попросишь, чтобы Он подарил тебе один из тех миров, что кружатся во вселенной. И Он, конечно, тебе не откажет. Когда ты полетишь туда, увидишь, что там темно и холодно. Скалы и пропасти, и больше ничего. Ни цветов, ни зверей. Скалы и пропасти. Но ты же попросил Бога, чтобы Он подарил тебе этот мир! И ты начнешь работать. Ты принесешь туда свет и тепло, посадишь траву и деревья, расселишь соловьев и ясноглазых газелей, ты возведешь холмы, устроишь красивые водопады и посадишь на равнинах ярко-красные, краснее не бывает, розы. А когда и я умру, Фердинанд, когда моя душа замрет в ужасе перед дальней дорогой, перед разлукой со знакомым краем, ты уже будешь ждать меня за окном, Фердинанд, в сверкающей золотой карете, запряженной райскими птицами.

И моей бедной, измученной душе будет оказана честь: ее пригласят сесть в эту карету, рядом с тобой. И когда мы подлетим к далеким мирам, которые с каждой минутой будут становиться все прекраснее и прекраснее, я спрошу тебя: не пора ли остановиться, мой Фердинанд? Вот здесь или вон там, правее?

А ты тихо засмеешься и натянешь невесомые птичьи вожжи. И наконец, окажемся мы с тобой в самом маленьком, но самом лучшем из миров, который человек в земной оболочке даже не может представить, и ты остановишь карету перед сверкающим замком и пригласишь меня в прибежище вечного счастья. Там кладовые битком набиты, и в комнатах за книжными шкафами не видно стен. И еловые леса не заслоняют мир – из своего окна я вижу лазурное море и залитую солнцем степь. И тысяча лет проходят там, как один день…

И Фердинанд умер, окруженный светлыми видениями, с улыбкой на устах, предвкушая вечное блаженство.

И даже моя бледная подруга, Смерть-избавительница, призналась себе, что никогда не встречала ничего подобного. Конечно, кое-кто плакал, но сам-то покойный светло улыбался! Кому? Старухе с косой, присевшей на край его постели!

Мать приняла его последние вздохи как сладчайшую, неземную музыку. Она боялась, что Смерть не решится завершить свою работу, но когда все было кончено, в уголках глаз ее выступили слезы счастья, и горячие капли упали на медленно коченеющее лицо ее любимого сына.

Ах, как чествовали мою бледную подругу на похоронах! Если бы она решилась показаться людям, шла бы в медленном танце впереди всех, щеголяя беретом со страусовыми перьями и золототканой мантией. Но нет, не решилась она форсить – сидела на кладбищенской стене в своей старой черной накидке, старая и сгорбленная, и смотрела на прощальную процессию.

И процессия была необычной. День выдался замечательный, сияло солнце, голубое, с легкими облачками небо никак не наводило на грустные мысли. Собранные снопы на полях терялись за горизонтом, астраханские яблоки в саду налились прозрачным жемчужным сиянием, а в цветнике у звонаря пышно цвели георгины и зорьки.

Необычной, очень необычной была процессия, медленно движущаяся в липовой аллее. Перед гробом шли дети и рассыпали цветы. Цветы были и на крышке гроба, в таком количестве, что самой крышки даже видно не было. Никто не пришел в черных одеяниях, никаких траурных лент, никаких белых накрахмаленных воротничков. Такова была воля капитанши: она не хотела, чтобы того, кто умер в радости, провожали в счастливый путь с мрачной торжественностью. И процессия больше была похожа на свадебную.

Рядом с гробом шла Анна Шернхёк, ослепительно прекрасная невеста покойного.

Она надела свадебный венок, фату и длинное белое, отливающее серебром шелковое подвенечное платье со шлейфом. Она шла венчаться с умершим Фердинандом.

За ней шли парами старые дамы и статные мужчины. Все женщины надели блестящие броши, жемчужные ожерелья и золотые браслеты. Прически со свисающими локонами, на головах – шелковые кружевные тюрбаны с эгретками[36], а на плечи наброшены тончайшие шифоновые платки, не закрывающие пестрые шелковые платья. А стоило посмотреть на мужчин! Белые жабо, цветные фраки с блестящими пуговицами, атласными лацканами и высокими воротниками! А чего стоили расшитые жилеты из армуазена[37] и бархата! Нет, нет и нет, говорю вам еще раз, это была самая необычная процессия, таких никто и не видывал. Потому что это были не проводы умершего юноши, а свадебное шествие.

Так захотела капитанша, и она не слушала никаких возражений.

Сама она шла сразу за Анной Шернхёк под руку с мужем, капитаном Угглой. Если бы у нее было платье с искусной вышивкой, она бы его надела. Если бы у нее были сверкающие украшения и замысловатый тюрбан с перьями, она бы надела и его. Она сделала бы все, чтобы отдать последнюю честь любимому сыну в торжественный день. Но у нее ничего этого не было. Поэтому капитанша шла в платье из черной тафты с пожелтевшими от времени, но настоящими брюссельскими кружевами. Это платье она позволяла себе носить только в праздники.

И все же, когда под медленный и негромкий звон колоколов роскошная процессия приближалась к могиле, ни один человек не смог сдержать слез. Плакали женщины, плакали мужчины, но не столько над печальной судьбой почившего юноши, сколько над своей собственной. Вот идет невеста, вот несут жениха, вот идут они, разодетые, как для праздника, и все же, все же… кто из тех, что топчет зеленые тропы земли, не знает, как беззащитен он против горя и несчастья, кто не знает, что его ждет смерть?

Плакали все, потому что думали об одном – ничто земное не будет им опорой и защитой.

Только капитанша не плакала. Единственный человек, у кого глаза оставались сухими, – капитанша Уггла.

Когда прочитали молитвы, когда могилу забросали землей, все двинулись к своим экипажам. Только капитанша и Анна Шернхёк задержались у холмика – им хотелось еще раз попрощаться с покойным. Мать опустилась на могильный холмик сына, Анна присела рядом.

– Послушай, что я сказала Богу, – тихо промолвила капитанша. – Я сказала ему вот что: «Пусть Смерть-избавительница придет и заберет моего сына, моего любимого сына к себе в вечные сады. Обещаю, Боже: если Ты увидишь, что я плачу, знай – это слезы радости. Со свадебным ожиданием счастья хочу проводить я сына. Тот куст роз – Ты знаешь, у меня под окном, Ты же все знаешь, Боже, – я пересажу сюда, на его могилу». И вот все сбылось. Мой сын умер. Я обрадовалась Смерти, как другу, я называла ее ласковыми именами, и слезы мои падали на его коченеющее лицо, но это были слезы радости. И поверь, я так и сделаю – осенью, когда пройдет листопад, я посажу здесь мои красные розы. А теперь скажи мне, ты, что сидишь рядом со мной на его могиле, знаешь ли ты, почему я обратилась к Господу с такой молитвой?

Она внимательно посмотрела на Анну Шернхёк. Девушка сидела молча, бледная и напряженная. Может быть, старалась заставить замолчать внутренний голос, который уже начал нашептывать ей – вот она, твоя желанная свобода.

– Из-за тебя, – коротко сказала капитанша.

Анна съежилась, словно ее ударили дубинкой, и не сказала ни слова.

– Анна Шернхёк, ты когда-то была гордой, самолюбивой и капризной девицей. Ты играла с моим сыном, ты приближала его и отталкивала… Он был согласен и на такую роль. Должна признаться – может быть, и потому, что он, как и мы все, любил твои деньги не меньше, чем тебя. Но ты вошла в наш дом, ты смирилась, ты стала сильной и доброй, ты окружила нас любовью… что там говорить, ты принесла нам счастье. И мы, люди небогатые, поклонялись тебе. И все же должна признаться тебе, что иногда мне хотелось, чтобы ты вовсе не приходила. Тогда не просила бы я Бога взять жизнь моего сына. Тогда, в Рождество, он уже почти смирился с тем, что потерял тебя, и он бы пережил потерю, если бы не узнал тебя поближе. Но он узнал тебя поближе, и у него ни за что не хватило бы сил от тебя отказаться.

Ты, Анна Шернхёк, надела на проводы моего сына подвенечный наряд. А ведь ты не хуже меня знаешь, что никогда не надела бы его, чтобы последовать за ним в церковь. Не на похороны, а в церковь.

Потому что ты его не любила.

Я это ясно видела. Ты пришла к нам из милосердия, у тебя доброе сердце, тебе очень хотелось облегчить нашу участь. Но ты его не любила. Неужели ты думаешь, я не в силах распознать любовь? Понять, есть она или нет? Если бы он не умер, мне пришлось бы сказать ему всю правду – ты его не любишь, ты выходишь за него только из милосердия. Мне пришлось бы заставить его отпустить тебя, не пользоваться твоей добротой. И он всю жизнь был бы несчастен. Теперь ты понимаешь, почему я просила Господа, чтобы Он дал ему умереть. Потому что иначе мне предстояло бы своими руками навсегда разбить его сердце. Я смотрела на его осунувшееся лицо, вслушивалась в его прерывистое дыхание и радовалась. Я радовалась приближению смерти и боялась, что она недоделает свою работу…

Она замолчала в ожидании ответа. Но Анна Шернхёк молчала, пытаясь понять, что говорят ей, перебивая друг друга, голоса в глубине ее души.

– Как же они счастливы! – с внезапным отчаянием воскликнула капитанша. – Как счастливы те, кто может оплакивать своих мертвых! А мне суждено стоять с сухими глазами у могилы сына и радоваться его смерти… Боже, как я несчастна!

Анна прижала руки к груди. Она помнила ту зимнюю ночь, когда поклялась своей юной любовью помочь этим бедным людям, быть им опорой и утешением, и вдруг ей стало страшно. Неужели все было напрасно? Неужели жертва ее неугодна Господу? Неужели благодеяние обернулась проклятием?

А если она принесет еще одну жертву? Может быть, тогда Бог благословит ее самоотречение? Может быть, Он позволит ей стать поддержкой и опорой для этих людей?

– Что я могу сделать, чтобы ты могла оплакать своего сына? – спросила она.

– Что ты можешь сделать? Научи меня, если можешь, не верить моим старым глазам. Если бы я могла поверить, что ты любила Фердинанда, я смогла бы выплакать свое горе, смогла бы дать выход скорби, смогла бы пережить все, что должна пережить мать, потерявшая любимого сына.

Девушка резко поднялась. Глаза ее горели сухим огнем.

– Тогда смотри! – выкрикнула она, сорвала с себя венок и фату и положила на могилу. – Смотри, как я его люблю! Я венчаюсь с ним и никогда не буду принадлежать другому.

Капитанша тоже встала. Она несколько секунд молчала, дрожа всем телом, и наконец из глаз ее полились слезы, слезы скорби и тоски по невозвратимой потере.

А моя бледная подруга, Смерть-избавительница, очень огорчилась, увидев эти слезы. Все ее надежды пошли прахом – она-то надеялась, что хоть здесь ей рады.

Оказывается, нет. Не рады. Она в который раз поняла, что ей не дано постичь душу человеческую. Соскользнула с забора и, опустив на мертвое лицо капюшон, ушла, скрылась за длинными рядами сжатых снопов.