Ребенок родился в крестьянской хижине к востоку от Кларэльвена. Еще в начале июня будущая мать пришла искать работу. Я в беде, сказала она хозяину, со мной так жестоко обращались, что я вынуждена была бежать из дому. Назвалась она Элизабет Карлсдоттер, но ни за что не хотела говорить, откуда пришла, – вы еще скажете родителям, и они замучают меня до смерти, уж я-то знаю. Даже жалованья не просила – только еда и крыша над головой. Пасти коров, ткать, прясти – все, что хотите. Согласна даже приплачивать.

У нее хватило соображения прийти на хутор босиком, с башмаками под мышкой. Загрубевшие рабочие руки, говорит на местном диалекте, одета как крестьянка – ей поверили.

Правда, хозяин решил, что работница из нее так себе – чересчур уж хрупка. Но где-то ведь надо бедняжке жить, и ей разрешили остаться.

Что-то было в ней такое, что все сразу прониклись сочувствием. Да и ей повезло – попала в хорошее место. Люди неразговорчивы и серьезны. Хозяйке она пришлась по душе, особенно после того, как выяснилось, что девушка умеет ткать дамаст. Попросили у проста ткацкий станок, и она просидела за ним все лето.

Никто даже не задумывался, что ее стоит поберечь. Она безропотно работала, как и все остальные, с утра до ночи, и ей, похоже, нравилось – она заметно повеселела. Ей была по душе крестьянская жизнь, она научилась не обращать внимания на отсутствие простейших удобств. Здесь все было понятно и спокойно. Все мысли крутились вокруг работы, и дни были настолько похожи один на другой, что иной раз люди путали – думали, что нынче четверг, а оказывается, уже воскресенье.

В конце августа наступили горячие дни. Пришла пора убирать урожай овса, и она пошла вместе со всеми вязать снопы. Перенапряглась, наверное, и родила прямо в поле, до срока. Она ждала ребенка в начале октября.

Хозяйка взяла ребенка в дом – младенец мерз, хотя август выдался жарким. А мать лежала рядом, в спальне, и прислушивалась, что говорят про ее дитя. Представляла, как работники и служанки рассматривают новорожденного и молча качают головой.

– Маленький-то какой! – наверняка сочувствуют они. И обязательно добавляют: – Бедняжка, у него и отца-то нет.

И никто не жаловался на крик младенца. Все почему-то были убеждены, что это хорошо: младенец и должен постоянно кричать, иначе что за младенец? Вполне нормальный малыш, даром что недоношенный. Все с ним хорошо, если бы еще и отец был…

А мать слушала и мысленно соглашалась. Вдруг ей тоже показалось очень важным, чтобы у ребенка был отец. Как же у него сложится жизнь без отца?

Конечно, она и раньше об этом думала. План был вот какой: первый год она останется на хуторе. Потом снимет где-нибудь комнату и будет зарабатывать на хлеб за ткацким станком. Вполне хватит, чтобы прокормить и одеть ребенка. И пусть ее муж продолжает считать ее недостойной женой. Может, и к лучшему. Она лучше воспитает ребенка, чем глупый, надменный и самовлюбленный отец.

Но теперь уверенности поубавилось, и она уже обвиняла себя в эгоизме.

У ребенка должен быть отец.

Если бы ребеночек был покрепче, если бы он ел и спал, как другие дети, если бы не судорожные припадки, во время которых она обмирала от страха за его жизнь… Если бы не все это, вопрос, возможно, и не стоял так остро.

Трудно что-то придумать. Но придумать необходимо. Ребенку три дня, а крестьяне в Вермланде стараются крестить детей как можно раньше. А вдруг помрет некрещеным?

И под каким именем его запишут в церковную книгу? А если пастор захочет побольше узнать о матери? Это было бы несправедливо по отношению к малышу – поставить прочерк в графе «отец». А если он вырастет слабым и больным, какое право она имеет лишать его преимуществ происхождения и богатства?

Мать ребенка знала, какая это радость – приход в мир нового человека. А теперь ей казалось, что она обрекла ребенка на тяжелую и беспросветную жизнь. Она сама – другое дело, но он-то при чем? И со стыдом призналась себе, что хотела бы, чтобы малыш спал на шелковых простынях и в кружевах, как и подобает юному графу. Она хотела, чтобы его окружали почет и счастье.

Ей даже казалось, что она была несправедлива к отцу. Это же не только ее ребенок. Это маленькое создание, чью ценность определить не может ни она, ни отец, ни вообще никто из людей, – какое она имеет право распоряжаться его судьбой? Это несправедливо.

Она ни за что не хотела возвращаться к мужу. Для нее это было равносильно смерти. Но малыш был в еще большей опасности, чем она. Он мог умереть в любой день, его необходимо было крестить.

Ее уже не мучило чувство неискупленного греха, долго жившее в ее сердце. И она не находила в своей душе любви ни к кому, кроме этого беспомощного младенца.

В конце концов она решилась: позвала хозяев и рассказала им все начистоту. Фермер, ни слова не говоря, запряг лошадь и поехал в Борг – надо было сказать графу Дона, что его жена жива и что у них родился ребенок.

Вернулся он уже к вечеру. Графа он не застал, но поговорил с дьяконом в Свартшё.

Так молодая графиня узнала, что ее брак признан недействительным и у нее теперь нет никакого мужа.

Дьякон написал ей очень ласковое письмо. Он сожалеет о случившемся, и если графиня пожелает, он готов предоставить ей жилье в своем доме.

Ей переслали также письмо ее отца графу Хенрику, пришедшее через пару дней после ее побега. Ирония судьбы заключалась в том, что отец просил графа поторопиться с легализацией брака, и благодаря этому у графа оказались все необходимые козыри для расторжения брачного договора: если договор не легализован, он не имеет юридической силы.

Легко понять, что мать ребенка, выслушав рассказ, не столько огорчилась известием, сколько растерялась.

Всю ночь графиня пролежала без сна. «У ребенка должен быть отец», – поминутно шептала она.

На следующее утро хозяин вновь пустился в путь. На этот раз в Экебю. Она попросила его привезти Йосту Берлинга.

Йоста задал немногословному крестьянину, наверное, сто вопросов, но ничего толком не выведал. Да, графиня все лето жила в его доме. Была здорова и работала так же, как и все. Теперь родила ребенка. Ребенок слабенький. А мать? Мать почти пришла в себя.

Слава богу… а знает ли графиня, что ее брак расторгнут? Теперь знает. Со вчерашнего дня.

Пока они ехали, Йосту кидало то в жар, то в холод.

Что она хочет? Зачем послала за ним?

Он вспоминал, чем же он занимался этим летом, пока она страдала, тяжело работала и доработалась до преждевременных родов. Чем он занимался? Тем же, чем и всегда. Игры, развлечения, розыгрыши, попойки – лишь бы убить время.

Он даже не мечтал, что они когда-нибудь встретятся. Ах, если бы он мог надеяться! Тогда бы он предстал перед ней совсем другим человеком. А поскольку надежды не было, он махнул на все рукой и вернулся к привычным дурачествам.

В восемь часов вечера они были на месте, и его тут же провели к молодой матери. В комнате был полумрак, он с трудом разглядел ее. Она лежала в постели. Хозяин с хозяйкой переминались с ноги на ногу у него за спиной.

Вспомните: та, чье лицо сейчас смутно белело в полумраке комнаты, была для него почти святой. Чистейшая, прекраснейшая душа, по какому-то совпадению случайностей принявшая земной облик. Он опять, как всегда в ее присутствии, почувствовал неодолимое желание упасть на колени и благодарить, благодарить – за то, что она вновь появилась в его жизни. Но он не мог шевельнуться, не мог вымолвить ни слова. Он был почти парализован душевным волнением.

– Дорогая графиня Элизабет… – только и смог пролепетать отважный Йоста Берлинг.

– Добрый вечер, Йоста! – Графиня протянула ему руку, успевшую за эти несколько дней стать почти прозрачной.

Она почти ничего не почувствовала, увидев Йосту. Ее, правда, удивило, что Йоста так обомлел, увидев ее. Он же должен понимать, что речь не о ней, а о ребенке.

– Йоста, – мягко сказала она. – Я очень прошу вас помочь мне. Вы ведь когда-то обещали, что в любой момент… вы ведь знаете, что меня бросил муж. И теперь у моего ребенка нет отца.

– Знаю, графиня. Но это поправимо. Теперь у вас есть все основания потребовать легализации брака. И будьте уверены, я вам помогу. Помогу добиться справедливости.

Графиня слабо улыбнулась:

– Неужели вы думаете, я собираюсь навязываться графу?

Кровь бросилась Йосте в голову. Что же она тогда хочет?

И что она хочет от него?

– Подойдите поближе, Йоста. – Она опять протянула к нему руку. – Не сердитесь на меня, пожалуйста, я, может быть, не совсем ясно выражаю свои мысли. Но я думала, что вы…

– …отлученный пастор, пьяница, кавалер, убийца Эббы Дона… я прекрасно знаю свой послужной список, графиня.

– Значит, вы уже рассердились. Я только хотела сказать…

– Пожалуйста, не надо. Мне бы очень хотелось, чтобы графиня вообще больше ничего не говорила.

Но она продолжила:

– Очень многие, Йоста, хотели бы быть вашей женой, потому что влюблены в вас… но у меня совсем другие причины. Если бы я любила вас, я бы не решилась сказать то, что собираюсь. Мало того, я не решилась бы произнести эти слова, если бы речь шла обо мне. Но речь не обо мне, Йоста. Речь о ребенке. Вы, должно быть, уже догадались, о чем я хочу вас попросить. Я прекрасно понимаю, что для вас это унизительно… но я прошу вас стать его отцом. Жениться на мне. Я ведь незамужняя женщина с ребенком. Вряд ли вы решитесь на это… если быть честной, я думала и о вашем послужном списке, как вы его назвали. Но больше всего я думала о том, что вы замечательный человек, Йоста. Вы герой, к тому же способны на самопожертвование. Но я понимаю, что слишком многого хочу. Это, наверное, очень трудно для мужчины, если вообще возможно. Если вы презираете меня, если для вас отвратительна сама мысль назваться отцом чужого ребенка, просто скажите мне: да, мне отвратительна эта мысль. Я не рассержусь и не обижусь. Конечно, я прошу от вас жертвы, и большой жертвы… но ребенок очень болен, Йоста. Очень жестоко по отношении к нему при крещении оставить его без отцовства.

Йоста слушал ее и вспоминал тот день, когда он отвез ее на берег и предоставил судьбе. А теперь еще того чище – он должен своими руками помочь ей зачеркнуть ее будущее. И он должен сделать это, хотя любит ее больше жизни.

– Я сделаю все, что пожелает графиня, – сказал он, стараясь казаться спокойным.

* * *

На следующий день он поговорил с простом в Бру, поскольку церковь в Свартшё, где должно было состояться оглашение, входила в его приход.

Старый добродушный священник очень растрогался, когда Йоста рассказал ему все без утайки.

– Ты поступаешь правильно, Йоста. – сказал он. – Конечно же помочь ей – твой христианский долг. Иначе она может лишиться рассудка. Она уже вне себя от горя, потому что уверена, что лишила ребенка прав, которые положены ему по рождению. У этой женщины очень тонкая и очень чувствительная душа.

– Но я же уверен, что сделаю ее несчастной! – воскликнул Йоста.

– А вот так говорить не следует, Йоста. Ты наверняка образумишься, когда у тебя на попечении будут жена и ребенок.

Просту пришлось съездить в Свартшё, переговорить с дьяконом и управой. В результате всех переговоров в следующее воскресенье, первого сентября, в церкви Свартшё состоялась помолвка Йосты Берлинга и Элизабет фон Турн. Потом молодую мать перевезли в Экебю, где младенца крестили.

После крещения прост поговорил с ней – она еще может изменить свое решение выйти замуж за человека с такой репутацией. Может быть, ей стоит написать отцу и посоветоваться?

– Я не изменю свое решение, – твердо сказала молодая мать. – Подумайте: если мой ребенок умрет, и у него так и не будет отца.

Ко дню третьего оглашения она уже была совсем здорова. И в тот же день вечером прост приехал в Экебю и обвенчал ее с Йостой Берлингом. Но никто не посчитал это настоящей свадьбой. Никаких гостей, никакого застолья. Раздобыли ребенку отца, и слава Богу.

Мать сияла от счастья, как будто достигла главную цель в своей жизни. А молодой муж грустил. Ему казалось, что она погубила свое будущее этим браком. К тому же он с грустью замечал, что не значит для нее почти ничего. Все ее мысли были о ребенке.

А еще через два дня ребенок умер – не пережил очередного припадка судорог.

Многие удивлялись, что молодая женщина как будто бы и не особенно горюет. Наоборот, на лице ее лежал отпечаток удовлетворения, если не триумфа. Словно бы она радовалась, что ради ребенка отрезала себе все надежды на достойную ее происхождения жизнь. И теперь, когда младенец улетел к ангелам, он наверняка будет помнить, что на земле у него была мать, любившая его больше жизни.

* * *

Все прошло тихо и незаметно.

Когда в церкви Свартшё обвенчали Йосту Берлинга и Элизабет фон Турн, многие даже не знали, кто это такая. Те немногие, кто знал, старались помалкивать. Скорее всего, боялись, что кто-то, утративший веру в человеческую совесть и порядочность, неправильно истолкует мотивы молодой женщины. Боялись, что пойдут слухи вроде: «Ну вот, так и случилось. Она не смогла преодолеть свою грешную любовь к Йосте! И вышла за него замуж под каким-то смехотворным предлогом». А посвященные очень не хотели, чтобы графине перемывали косточки. Они вообще не считали, что она хоть в чем-то согрешила, и не хотели, чтобы кто-то запачкал эту чистую душу, которой зло человеческое доставило так много страданий.

К тому же произошло и еще одно событие, на фоне которого о свадьбе говорили мало.

Майор Самселиус стал жертвой несчастного случая.

Со временем он вел себя все более и более странно. Избегал людей, никого не принимал и часами мог наблюдать за своими медведями.

В таком состоянии он и для людей был небезопасен, поскольку не расставался с ружьем и то и дело заряжал его, не особенно заботясь, куда именно стреляет. И в один прекрасный день он нечаянно выстрелил в одного из своих ручных медведей. Раненый зверь рассвирепел, бросился на майора, чуть не откусил ему руку и убежал в лес.

Рана оказалась смертельной: за пару дней до Рождества майора не стало. Если бы майорша знала, она вернулась бы в Экебю, но кавалеры ее не известили: их год еще не кончился.