Тихим вечером в конце августа Марианна Синклер приводила в порядок свои письма и другие бумаги.

В комнате страшный беспорядок. Сюда внесли кожаные чемоданы, сундуки с железной оковкой, на всех стульях, креслах и диванах разбросана одежда. С чердаков, из шкафов, из ящиков комодов мореного дерева вытащили шелковое и льняное белье, украшения выложены на столе – их надо разобрать и почистить.

Она готовится к далекому путешествию. Неизвестно, вернется ли когда-нибудь домой. Жизнь круто повернулась, и надо уничтожить целую кипу старых писем и дневников. Она не хочет нагружать себя памятью о прошлом.

В руках у нее перевязанная стопка бумаг. Это старые народные песни, которые пела ей мать, когда она была маленькой. Марианна развязала бечевку и начала читать.

Просмотрела несколько страниц и печально улыбнулась. Какая-то сомнительная мудрость в этих древних напевах.

Счастью не верь, приметам не верь, не верь распустившимся розам.

И дальше:

Смеху не верь! Смотри, в золоченой карете юная девушка Вальборг[33], на губах играет улыбка, на сердце ее печаль, знает девушка Вальберг, что счастье ее непрочно.

Танцам не верь! Порхаешь легко по полам навощенным, а грудь тяжела, как свинец. Как веселилась Черстин[34] – и проплясала жизнь.

Шуткам не верь! – наставляет песня. Многие шутят, чтобы скрыть сердечную боль. Юной Адели[35] подали сердце убитого Фрейденберга, она засмеялась – затем лишь, чтоб набраться сил умереть.

Ничего себе! Чему же верить? Слезам и страданью? Научите меня, чему верить, старые напевы!

Легко заставить улыбнуться губы, сведенные горем, но гораздо труднее заплакать, если тебе весело. Эти старые песни учат верить только слезам и вздохам, только вздохам и слезам. Скорбь – основа всего, вечная и неподвижная скала под сыпучим песком жизни. Верить можно только в скорбь и в ее тайные знаки – кому они не известны, эти тайные знаки скорби!

И радость, и счастье – это тоже скорбь, они просто притворяются радостью и счастьем. Собственно, если посмотреть внимательно, ничего, кроме скорби, на земле и нет.

– Откуда такая безутешность в этих причитаниях, – сказала Марианна вслух. – Вся их мудрость – ничто, жизнь куда разнообразней.

Она подошла к окну и увидела родителей – они неторопливо гуляли по широкой аллее и говорили, наверное, обо всем, что попадалось на глаза. О травах земных и птицах небесных, о чем же еще.

– И что ж, мое сердце тоже переполнено скорбью, хотя никогда я не была так счастлива, как сейчас.

И вдруг ей пришло в голову, как все относительно – скорбь и радость, горе и счастье, уныние и веселье. Все зависит от того, как ты смотришь на жизнь.

Все произошедшее со мной этой зимой – что это было? Счастье или беда? – спросила она себя.

И не смогла ответить.

Это было тяжелое время. Душа ее изнывала. Ее оскорбили, унизили, пригнули к земле. Когда она вернулась домой, сказала себе – не хочу таить зла на отца. А сердце говорило другое. Он убил мою душу, говорило сердце. Он разлучил меня с любимым, он избил мою мать. Это непереносимо. Я не желаю ему зла, но я боюсь его.

Она заметила, что ей трудно усидеть рядом с отцом за столом – тут же хочется убежать и спрятаться. Она пыталась преодолеть себя, разговаривала с ним, как будто ничего не произошло. Это ей удавалось, но страдала она несказанно. И, как и следовало ожидать, страдание от насилия над собой постепенно перешло в ненависть. Все было ненавистно ей в нем: грубый зычный голос, тяжелая походка, огромные руки, весь его угрожающий облик. Нет, зла она ему не желала и навредить ему не хотела, но дошло до того, что не могла подойти к нему без чувства страха и омерзения. Ее сердце не выдержало насилия. Она словно слышала его, сердца, тихий, надломленный голос: «Ты не позволила мне любить, но от меня не убежишь. Тебе остается только одно: ненавидеть».

Она всегда прислушивалась к своему внутреннему голосу, и с ужасом стала замечать, что ненависть к отцу становилась все глубже, она росла с каждым днем. И в то же время все шло к тому, что она теперь привязана к этому дому навсегда. Умом она понимала, что лучшим выходом было бы уехать, побывать среди других людей, но не могла себя заставить. Марианна была обречена на продолжающиеся мучения и прекрасно понимала, что в один прекрасный день ее самообладание не выдержит, что в конце концов она сорвется, выскажет отцу все, что о нем думает, и ни чему хорошему это не приведет.

Так прошли весна и начало лета. А в июле она обручилась с бароном Адрианом – только для того, чтобы уехать от отца.

Как-то утром барон въехал в усадьбу на статном, породистом коне. Его гусарский ментик сиял золотым шитьем, шпоры и сабля, как только на них падал луч солнца, вспыхивали горячим серебром. Не говоря о том, что барон был хорош собой – мальчишеское лицо его дышало здоровьем, а в глазах пряталась смешливая искорка.

Мельхиор Синклер вышел встречать гостя. Марианна сидела у окна с шитьем и слышала весь разговор.

– О! Солнечный рыцарь! – гаркнул заводчик. – Что это ты так принарядился? Не свататься ли приехал?

– Именно так, дядюшка! От тебя ничего не скроешь! – засмеялся барон.

– Постыдился бы, мальчуган! Чем жену кормить будешь? Что у тебя есть за душой?

– Ничего, дядюшка! Разве стал бы я жениться, если бы у меня хоть что-то было за душой?

– Так уж и ничего? Скромничаешь! А ментик твой на что куплен?

– В кредит. Само собой, в кредит.

– А конь? Такой конь, скажу я тебе, баловень судьбы, стоит целое состояние.

– И конь не мой, дядюшка.

Заводчик расхохотался:

– Значит, собрался жениться на приданом? Ну что ж… бери Марианну, если она согласна.

На том и порешили. Барону Адриану даже не потребовалось спешиться. Но Мельхиор Синклер вовсе не хотел унизить Марианну: барон Адриан – славный парень.

А что было дальше?

А дальше было вот что. Барон Адриан ворвался в комнату Марианны и без всяких предисловий произнес:

– О, Марианна, дорогая Марианна! Будь моей женой! Отец твой согласен, скажи, что и ты согласна!

Ей не составило труда узнать, почему такая спешка. Оказывается, старый барон, отец Адриана, опять пустился в авантюру – купил несколько шахт, и его, как всегда, провели за нос: шахты оказались пустыми. Впрочем, удивляться нечему – старик покупал шахты всю жизнь, и ни разу они ничего ему не принесли. Мать в отчаянии, отец наделал долгов, и он, Адриан, делает ей предложение, чтобы спасти честь семьи и своего гусарского мундира.

Имение барона, Хедебю, было на другой стороне озера, почти напротив Бьорне. Мало того, Адриан был знаком Марианне с детства.

– Пожалуйста, Марианна, не отказывайся. Моя жизнь, конечно, не образец для подражания. Езжу на заемных лошадях, еще и портному задолжал. Но так же не может продолжаться! Мне придется уйти в отставку, и тогда ничего не остается, только застрелиться.

– Но Адриан, дорогой, подумай, что это будет за супружество! Мы же даже хотя бы чуть-чуть не влюблены друг в друга.

– Какая там любовь! Меня эта чушь совершенно не волнует, – в простоте душевной ответил барон. – Я люблю, чтобы подо мной был хороший конь, люблю охоту. Но я не из кавалеров. Я могу работать. И если бы у меня были деньги, я бы взял на себя управление усадьбой, чтобы мать хоть в конце жизни немного порадовалась. Я люблю работать, могу и пахать и сеять.

Он смотрел на нее своими добрыми глазами, и она знала, что он не врет. Она знала, что этому забавному гусару можно доверять. И она дала согласие на обручение, и не только потому, что ей хотелось поскорее оставить родительский дом. Ей просто был симпатичен этот веселый и честный юноша.

Но она никогда не забудет последовавший за этим месяц.

Барон Адриан с каждым днем становился все сумрачней – она это ясно видела. Он не то чтобы избегал ее, наоборот, приезжал в Бьорне каждый день, а то и два раза на дню, но Марианна не могла не замечать, как он подавлен. В компании оживлялся, мог даже пошутить, но, как только они оставались вдвоем, замолкал и скучнел на глазах. Что ж, она его понимала. Не так-то легко жениться на обезображенной болезнью женщине. В нем наверняка росло отвращение. Конечно же никто лучше нее не знал, насколько она уродлива. И она даже несколько раз подчеркнула, что не ждет от него никаких проявлений любви, никаких ласк, никаких признаний. Не помогло. Он, наверное, все равно представлял ее в роли жены, и это доводило его до отчаяния.

Так зачем мучиться? Взял бы и расторгнул помолвку, никто же ему руки не выкручивает. Она уже несколько раз ему намекала. Сама Марианна сделать ничего не могла – отец сказал, что после очередных приключений с помолвками на ее репутации можно будет ставить крест. В результате она от всей души презирала и того, и другого и мечтала только, как бы избавиться от своих повелителей.

* * *

Прямо перед парадной лестницей в Бьорне из песка торчала макушка большого камня, который всем изрядно надоел. На нем переворачивались повозки, служанки с тяжелыми молочными бидонами спотыкались и разливали молоко. Но камень никто не трогал – он был там уже много лет, и все к нему привыкли. Мельхиор Синклер помнил этот камень с детства и не видел причин, чтобы его выкапывать.

Но в самом конце августа две служанки несли тяжеленный ушат, одна из них споткнулась и сильно разбилась.

Случилось это ранним утром. Хозяин ушел на прогулку, и поскольку как раз в это время дня почти все работники были еще в поместье, госпожа Густава распорядилась выкопать камень.

Пришли шесть человек с ломами и лопатами. Работали довольно долго – надо было обкопать со всех сторон, обрубить корни, расшатать камень, который оказался намного больше, чем думали. В конце концов камень выкорчевали и откатили.

Заводчик вернулся, когда все уже было кончено. Легко представить, в какую ярость он пришел. Это уже не мое поместье! – кричал он. Кто посмел тронуть камень? Ага, значит, госпожа Густава распорядилась! Понятно, женщины вообще ничего не соображают. Она что, не знала, как дорог мне этот камень?

И он двинулся к камню, обхватил его своими медвежьими ручищами, поднял и положил в еще не закопанную яму. Валун, который еле подняли шесть человек! Долго еще этот подвиг обсуждали во всем Вермланде.

Марианна стояла у окна, смотрела, как ее отец тащит этот многопудовый камень, и думала, что еще никогда в жизни этот человек не казался ей таким страшным. Он был ее господином, повелителем – капризный самодур, не желающий знать никого и ничего, кроме своих прихотей.

Они как раз собирались завтракать, и Марианна стояла со столовым ножом в руке. Она инстинктивно подняла нож, точно собиралась замахнуться на отца.

– Марианна! – Вошедшая госпожа Густава перехватила ее запястье.

– Что случилось, мама?

– О, девочка моя, у тебя был такой странный вид…

Марианна посмотрела на мать долгим взглядом. Маленькая, сухонькая, рано поседевшая и вся в морщинах. А ведь ей всего пятьдесят! Она любит мужа, как любит хозяина собака, сносит от него тычки и побои. Странно, мать почти всегда в хорошем настроении, но впечатление производит самое жалкое. Похожа на дерево на морском берегу. Все его силы уходят на то, чтобы выстоять против штормовых ветров, чтобы вырасти, сил уже не хватает. Мать научилась выискивать обходные пути, привирала, если была необходимость, и, чтобы избежать упреков, притворялась глупее, чем на самом деле была. Вся она, от седых волос до кончиков пальцев, была творением своего мужа.

– А скажи мне, мама, – нарушила наконец молчание Марианна. – Ты будешь сильно горевать, если отец умрет?

– Марианна! Ты злишься на отца, я тебя понимаю. Ты всегда на него злишься. Почему мы не можем опять жить спокойно? Теперь-то, когда у тебя есть жених?

– О, мама! Что я могу с собой сделать, если меня бросает в дрожь, как только я вижу отца? Или ты ослепла? Неужели ты не видишь, что это за человек? Он неуемен, груб, невоспитан, настоящий самодур. Посмотри на себя, он сделал тебя старухой, а ведь ты еще вовсе не стара. Он же ненормальный! С какой стати я должна его любить? С какой стати я должна его уважать? Где его доброта, милосердие, жалость, наконец? Он кого-нибудь в своей жизни пожалел, кроме себя? Ну, да, силен, как зверь… да он и есть зверь! Он может в любую минуту убить нас, искалечить, выкинуть из дома. И за это я должна его любить?

И тут с госпожой Густавой что-то произошло. Откуда она только набралась мужества?

– Берегись, Марианна, – сказала она. – Мне начинает казаться, что твой отец был прав, когда выставил тебя из дому зимой. Тебя Бог накажет за такие слова! Тебе надо научиться терпеть без ненависти, страдать, но не мстить!

– Ах, мама… я так несчастна!

И тут до них донесся звук падения.

Они так никогда и не узнали, что послужила причиной удара – надорвался ли Мельхиор Синклер, перетаскивая этот проклятый камень, а может быть, он уже вошел в дом, стоял у дверей и слышал яростный монолог дочери. Когда они выбежали в прихожую, он был без сознания. Потом они никогда его не спрашивали, а он, даже если что-то и слышал, не подавал виду. И Марианна даже думать не решалась, что она, хоть и невольно, отомстила отцу. Но при виде распростертого тела на лестнице, на той самой лестнице, где она впервые осознала свою ненависть к отцу, обида, горечь и жажда мщения разом улетучились из ее сердца.

Он довольно скоро пришел в сознание. Несколько дней в постели, и отец стал тем же могучим Мельхиором Синклером.

Тем же, но не совсем. Вернее, совсем не тем.

И вот сейчас Марианна рассеянно наблюдала, как родители гуляют по саду. Теперь это стало традицией. Они почти не расставались. Он был недоволен, когда кто-то приходил, когда она исчезала куда-то хотя бы ненадолго, – не хотел разлучаться с женой. Он сразу очень постарел, не мог даже заставить себя написать письмо, просил Густаву. Ничего не решал сам, всегда спрашивал жену, и вдруг оказалось, что теперь ее, а не его слово стало в доме законом. И откуда только взялись в нем кротость и добродушие? Он и сам замечал, как изменился и как счастлива его жена.

– Теперь-то ей хорошо, – сказал он как-то Марианне и показал на жену.

– Ах, Мельхиор, дорогой, ты же знаешь, что для меня самое важное, чтобы ты поправился!

Густава говорила правду. Лишь бы поправился. Самым большим удовольствием для Густавы было рассказывать, каким был ее муж в расцвете сил. Как он мог перепить любого кавалера из Экебю, как пускался в рискованные предприятия, и когда она уже думала, что они разорены, прощай и дом, и поместье, вдруг оказывалось, что Мельхиор зарабатывал на этих авантюрах кучу денег.

И Марианна вдруг поняла, что мать счастлива. Счастлива! Теперь она для этого человека опора и поддержка. Он не может без нее обойтись, и этого для Густавы достаточно.

Марианне казалось, что она легко может представить жизнь, что их ждет. Удары наверняка будут повторяться, и с каждым разом отец будет становиться слабее и беспомощнее, а мать будет преданно ухаживать за ним, пока смерть не разлучит их. Но это еще не скоро. Госпожа Густава обязательно получит свою долю счастья в жизни. Так и должно быть – жизнь в неоплатном долгу у этой тихой, незаметной и преданной женщины.

И у самой Марианны настроение улучшилось. Теперь уже никто не заставлял ее выходить замуж за первого попавшегося жениха. Ее раненое сердце успокоилось. Ненависть испарилась. Испарилась любовь, но она уже не страдала о потерянном счастье. Она стала умнее, добрее, великодушнее – разве это не достаточная плата за погибшую любовь? И понемногу исчезло нелепое желание вычеркнуть из жизни все, что случилось этой зимой, вернуться на год назад. Разве страдание не пошло ей на пользу? Все, что происходит в жизни, идет на пользу, решила она, но, к сожалению, не всегда оборачивается счастьем. И это даже хорошо, потому что пережитое затронуло в ее душе новые, неизвестные ей доселе возвышенные струны.

А эти старые напевы – нет, все не так. Все обстоит совсем не так. Страдание не единственное, что есть на этой земле, и страдание не вечно.

Она собралась путешествовать. Не для того, чтобы посмотреть мир, а чтобы постараться найти на земле место, где она по-настоящему нужна. Если бы отец так не переменился после болезни, он ни за что не позволил бы ей разорвать помолвку. А теперь с помощью матери его удалось уговорить. Он даже разрешил Марианне передать Адриану деньги, чтобы погасить долги.

Странно, но и об этом она думала без привычной горечи. Ей даже было приятно, что она сможет порадовать неудачливого жениха. Жизнелюбие и мальчишеская удаль Адриана напоминали ей Йосту. Что ж, теперь она сможет вернуть ему радость жизни. Он снова станет Солнечным рыцарем, таким, каким предстал во всем блеске своих нарядов в тот день, когда приехал делать предложение. И ее радовало, что она может помочь ему деньгами – Адриан наконец купит землю, будет пахать и косить, сколько душе угодно, и когда-нибудь она увидит, как он ведет к алтарю свою красивую юную избранницу.

И теперь она сидит и пишет ему письмо. Она возвращает ему свободу. Старается писать мягко и убедительно, местами шутливо, но не настолько, чтобы он не понял, что она с полным сознанием освобождает его от данного слова.

За окном послышался дробный стук копыт.

Вот и он, мой дорогой Солнечный рыцарь, подумала она. Сегодня мы видимся в последний раз.

Через несколько минут барон Адриан появился на пороге ее комнаты.

– Адриан! Здесь не прибрано! – Она смущенно посмотрела на разбросанные повсюду чемоданы, сундуки, платья и даже нижнее белье.

Он сразу помрачнел и начал лепетать слова извинения.

– Я как раз пишу тебе письмо. Собственно, уже написала. Можешь прочитать.

Он берет письмо, а она смотрит на него, дожидаясь, когда его хмурая полудетская физиономия просияет от радости.

Но он, прочитав несколько строк, побагровел, швырнул его на пол, растоптал, как ядовитое насекомое, и разразился проклятиями, каких не услышать и от пьяного конюха.

Марианна вздрогнула. Она не новичок в науке любви, но, оказывается, совершенно не понимала этого неопытного юношу, почти ребенка.

– Адриан, что с тобой? Что это за комедия? Выкладывай, что у тебя на душе.

Он бросился к ней и чуть не задушил. Бедный мальчик, его томила вовсе не тоска и не скука…

Она освободилась от его объятий и снова выглянула в окно. По аллее шли родители, и госпожа Густава рассказывала огромному заводчику о цветах, о птицах, а он оглядывался по сторонам, будто видел все это впервые в жизни. А она, Марианна, сидит здесь и лепечет что-то романтическое…

«Жизнь дала нам обеим понять, и мне и матери, насколько она сурова, – подумала Марианна и печально улыбнулась. – А теперь она словно извиняется перед нами, хочет утешить. Теперь у нас, и у меня, и у нее, по большому ребенку. По крайней мере, есть с кем поиграть».

Все слова, слова… а все же как приятно быть любимой! Как приятно слышать слова про исходящую от нее колдовскую силу! Приятно слышать, что ему стыдно за легкомысленные слова о любви, вырвавшиеся у него в тот день! Оказывается, она и сама не знает, какая власть над мужчинами ей дана. Ни один человек не может устоять перед ее чарами! Если бы она знала, как он ее боится!

И как это назвать? Счастье или несчастье? Ни то, ни другое.

И она решилась связать свою судьбу с этим юношей.

Наверное, она начала постепенно понимать саму себя. В какой-то из старых песен были слова о горлице, птице любовной тоски. Никогда не пьет она чистую воду, всегда старается слегка замутить ее лапкой. Так и она – ей не суждено пить родниковую воду чистого счастья. Ее удел – счастье, замутненное скорбью.