Мы видели, как люди с болас скрылись на том берегу и плот отплыл, и все же я чувствовал какую-то неясную тревогу, которая гнала меня прочь с этого места. Я поднялся и пошел на разведку. Шел я вдоль берега, смотрел во все глаза, но не замечал ничего подозрительного. Через полчаса я повернул назад. Я вовсе не ожидал встретить кого-либо из врагов, ведь с южной стороны мы выставили часового, который непременно должен был заметить приближение солдат. Итак, напасть на нас не могли.

Когда я все так же неторопливо пробирался сквозь камыши, внезапно услышал шум позади. Я быстро обернулся. Из-за куста выступил притаившийся там человек и тут же швырнул в меня лассо. Я успел выставить над головой ружье. Петля обвила не меня, а ствол штуцера, он вылетел из моих рук, и приклад изо всех сил ударил меня по голове.

Какое-то мгновение я стоял наполовину оглушенный. В глазах рябило. И все же я заметил, как из-за кустов появились еще несколько человек. Я схватился за пояс, пытаясь вытащить револьверы, но в ту же минуту в меня полетели три болас. Я хотел отскочить в сторону, но не успел. Вокруг моих ног завертелись шары одного из болас, и ноги оказались стянуты ремнями. Два других орудия попали мне в голову и грудь. Я тут же рухнул наземь. И они набросились на меня. Я вообще не мог защищаться, потому что болас обвились и вокруг моих рук. Мигом я был связан и лишен всего имущества. Шестеро парней с издевкой уставились на меня, осыпая оскорбительными вопросами и угрозами, на которые я, естественно, не ответил ни словом.

Это были они, люди с болас. Я тотчас узнал их. Как же они смогли незаметно вернуться? Часовой наш был безусловно виноват.

Я не слышал ни одного выстрела, ни одного крика, даже ни малейшего звука, по которым мог бы догадаться о завязавшейся борьбе. Значит, с моими спутниками произошло то же, что со мной: во время моей отлучки на них внезапно напали, и оказать сопротивление они не смогли.

Поскольку я был связан, то не мог идти и ожидал, что меня понесут. Но этого не случилось. Под мышками мне закрепили лассо и на полуостров Каймана меня попросту поволокли. Будь на мне любая другая одежда, не из кожи, она разорвалась бы в клочья. Громкими криками мои противники известили о своей победе.

Как я догадывался, там находились майор со своими людьми. Кроме шестерых солдат, подстерегавших меня среди зарослей камыша, на мои поиски были посланы и другие, ведь никто не знал, откуда я появлюсь. Теперь все эти люди возвращались сюда, по крикам поняв, что я схвачен. Мои спутники лежали под деревьями, связанные так же крепко, как и я. Все находились на месте, никто не был ранен. Как же солдаты сумели так неожиданно, без всякого сопротивления, схватить их? Я ничего не понимал.

Конечно, я сам был недостаточно внимателен и осторожен, но ведь, будь мои спутники менее беспечны, солдаты не устроили бы мне засаду. Сделай хоть кто-нибудь из них один только выстрел, я бы услышал его и насторожился. Даже если бы моим товарищам не удалось отбиться, я, по крайней мере, сохранил бы свободу и, конечно, использовал ее, чтобы как-то помочь попавшим в беду.

Меня подтащили к майору. Тот, скрестив на груди руки, с издевательским смехом приветствовал меня:

— Мое почтение, сеньор! Очень рад снова вас видеть! Как дела?

Я не ответил ему.

— Говорите! — заорал он и дал мне пинка. Но я промолчал опять.

— Ах! — улыбнулся он. — Я понимаю! Немец — сеньор благородный. Гордость ему не позволяет разговаривать с нами, ежели он лежит на земле. Так поднимите его на ноги, прислоните к дереву! Может быть, тогда он смилостивится, удостоит меня ответом.

Солдаты повиновались приказу. Майор хотел меня расстрелять. Возможно, он намерен сделать это сейчас. Я понимал, что нахожусь в смертельной опасности во власти разъяренного негодяя. В моем положении было, пожалуй, разумнее не молчать, а отвечать на его вопросы.

— Ладно, сеньор, — сказал он. — Вы приняли вертикальное положение, подобающее вашей чести, и, пожалуйста, теперь соблаговолите одарить наш слух звуками вашего прекрасного голоса. Вы разве не радуетесь столь же горячо, как и я, нашей теперешней встрече?

— Необычайно радуюсь! — кивнул я.

— Все случилось быстрее, чем вы предполагали. Я это предсказывал. Но вы не хотели мне верить. Очевидно, вы еще не позабыли, чем пригрозили мне в случае нашей новой встречи? Вы сказали, что впредь не пощадите меня. Вы помните это, сеньор?

— Очень хорошо.

— Но вышло по-другому. Не я нахожусь в ваших руках, а вы в моих. Вы, может быть, ожидаете от меня пощады?

— Я не знаю, что вы называете пощадой.

— Я не стану отбирать у вас жизнь, а обезврежу вас другим способом, например, всажу заряд пороха вам между глаз. Что вы на это скажете?

— Вы не сделаете ни того, ни другого!

— Вы так думаете? Как же вы пришли к такому необоснованному выводу?

— Потому что считаю вас не диким зверем, а человеком. Вы прекрасно знаете, что не я виновник наших прежних раздоров.

— И не я, между прочим! Вы — государственный изменник и убийца. Вам полагается пуля или петля!

— Вы же сами не верите в это обвинение. Даже если бы я сделал то, что вы мне приписываете, вы были бы неполномочны выносить мне приговор или же приводить его в исполнение.

— Что я могу и что я сделаю, я знаю сам. Вас об этом не спрашивают, сеньор. Но, дабы вы не сомневались в том, что вас ждет, я сообщу вам об этом. Да, я намеревался расстрелять вас, потому что были все основания вас устранить, ведь из-за вашей дерзости трудно было предположить, что я сумею вас доставить сюда. Но теперь мы находимся здесь, и мне незачем лишать вас жизни. Вы станете солдатом, понятно?

Его последние слова меня успокоили. Мне оставляли жизнь. Все прочее, что намеревались сделать со мной, было мне глубоко безразлично, я наперед знал, что сумею вырваться. Конечно, мне невдомек было, по каким причинам майор собирался расстрелять меня на Рио-Негро и что за причины побуждали его теперь, на берегу Уругвая, отказаться от этого плана.

— Понятно! — ответил я.

— А вам не кажется, что вы должны самым сердечным образом отблагодарить меня за это решение?

— Это не приходит мне в голову, ведь вы не имеете никакого права ни расстреливать меня, ни отдавать в солдаты!

— Здесь важно, что считаю я, а не вы! Я — ваш командир, и при первом же нарушении вами субординации вы будете расстреляны!

— Я не обязан вам повиноваться!

— А я докажу вам обратное, доложу о вашем деле генералу, и пусть он решает. Поскольку я уверен, что он подтвердит мои приказы, то уже сейчас отношусь к вам как к вверенному мне солдату.

— А я, как и прежде, считаю себя человеком штатским. Солдат только тот, кто принес присягу, и лишь его можно наказывать за нарушение субординации.

— Вскоре вам предстоит дать присягу. Впрочем, в наши ряды придется вступить не только вам, но и всем вашим спутникам. Они уже согласились на это.

— Это их дело. Я никогда не дам на это своего согласия.

— Вы дадите его, ибо для вас это единственный способ сохранить свою жизнь. Что мне мешает тотчас же вас расстрелять? Ничего, вообще ничего! Лишь моей исключительной доброте и снисходительности вы обязаны тем, что я этого не делаю. Вы такого снисходительного отношения не заслужили, и я намерен немедленно дать вам повод стать достойным этой милости. Подождите минуту!

Он проверил все отобранные у меня вещи, еще раз внимательно обследовал мои карманы и пояс и, ничего не найдя, сказал:

— Я видел, какой вы превосходный наездник. Вы доказали, что вы мужественный, даже отчаянно смелый человек. Откажитесь от вашего теперешнего упрямства, и из вас выйдет очень дельный солдат. Скажите, когда-либо в прошлом вы были военным?

— Нет.

— Тогда я научу вас строевой подготовке, и вы можете быть уверены, что быстро продвинетесь по службе. Я знаю, потом вы будете меня благодарить. Но, чтобы исполнить этот план, надо снабдить вас подходящей амуницией. Ваших денег на это не хватит.

Эти слова подсказали мне, что он теперь соизволит потребовать. Поэтому я ответил ему:

— Кто снабжает амуницией, тот за нее и платит! Впрочем, той суммы, которую вы у меня отобрали, хватит, чтобы снарядить десять офицеров.

— Вы не понимаете. Вы должны доплатить. У вас есть еще средства?

— У меня нет больше денег.

— Ну а кредит?

В странах Ла-Платы я не знал ни единого человека, который по каким-либо коммерческим соображениям возымел бы интерес ссудить мне хотя бы пфенниг, но, чтобы не давать этому человеку повода измываться надо мной, я ответил:

— Кредит, которым я располагаю, незначителен.

— Кто ваш компаньон?

— Банкир Хаузер в Буэнос-Айресе.

— Судя по фамилии, он немец?

— Да.

— Каковы размеры предоставленного вам кредита?

— Сумма не названа. Но я не слишком состоятельный человек.

— Ваши манеры говорят об обратном. Вы дадите мне чек, адресованный этому Хаузеру.

— Нет.

— Ладно, как хотите! Сами будете виноваты, если мне придется обойтись с вами именно так, как я хотел на Рио-Негро.

— Но ведь вы уже дали слово, что этого не случится.

— Я полагал, что вы оцените мою доброту. Однако, раз вы обманываете мои надежды, я беру слово назад. Итак, вы выпишете чек или нет?

Я сделал вид, что раздумываю, а затем угрюмо ответил:

— Вы принуждаете меня к этому!

— Я не оказываю на вас никакого давления, сеньор. Помните об этом. Быть может, вам придется засвидетельствовать мне это в письменной форме.

— Если вы не считаете угрозу расстрела принуждением, то тогда я не знаю, что такое принуждение.

— Итак, как вы поступите?

— Мне не остается ничего другого, как выдать вам чек!

— И немедленно! Пока вполне достаточно, если вы подпишетесь под признанием, что должны мне десять тысяч бумажных талеров. Сам чек выпишете позже.

— Десять тысяч! У ваших солдат, наверное, самая изысканная амуниция!

— По крайней мере, у вас будет именно такая. Теперь садитесь! Вот ваша записная книжка!

Я присел, и мне ослабили ремни на руках. В этот момент на берегу показались Педро Уйнас и его жена. Оба они не подозревали о случившемся. Увидев солдат, они остановились и замерли.

— Вперед! Сюда, иначе мы стреляем! — закричал им майор.

Он напрасно отдал этот приказ, так как индейцы еще раньше опрометью бросились прочь.

— За ними! — скомандовал майор нескольким стоявшим поблизости солдатам. — И не забудьте поискать у них в хижине деньги, которые они получили!

Солдаты удалились, однако вернулись с пустыми руками. Чету индейцев они не обнаружили, а в хижине не нашли ничего, что стоило бы взять с собой.

Тем временем я выписал чек. Мне опять туго завязали руки и отвели к остальным пленникам. Поскольку дело происходило средь бела дня и разыгравшуюся сцену могли увидеть посторонние, нас не стали привязывать к деревьям, не стали и держать отдельно друг от друга. Не посчитали нужным даже запретить нам переговариваться. Майор отослал двух своих людей вверх по течению. Им полагалось стоять в дозоре у ближайшей излучины, чтобы немедленно сообщить майору о появлении судна, удобного для переправы. Покончив с этими распоряжениями, майор еще раз обратился ко мне и сказал:

— Вы слышите, мы снова собираемся переправиться через реку. Наверное, вы хотите знать, как мы сюда вернулись!

Я не ответил, и он продолжил:

— Сами виноваты, сами позволили нам так быстро вернуться. Я могу передать вам привет от плотогонов. Они самым искренним образом благодарят вас за то, что вы помогли им спастись!

— Это в высшей степени глупо с их стороны.

— Если бы только вы их освободили, все пошло бы по-другому.

— Для чего мне надо было освобождать их? Опасность им ничуть не грозила. К тому же у меня не было времени заниматься ими.

— Какая разница! Вы бросили этих людей в беде и навлекли на себя их гнев. Чтобы отомстить вам, они были готовы тотчас доставить нас назад. Чтобы ввести вас в заблуждение, мы скрылись, а плот поплыл дальше. Но чуть ниже по течению, там, где вы уже не могли ничего увидеть, плот снова причалил, и мы опять погрузились на него. Видите, мы доказали вам, что по части смекалки можем с вами поспорить. Теперь вы — наш солдат, и поскольку я догадываюсь, что при первом же подходящем случае вы попытаетесь дезертировать, то я оставлю вас связанным до тех пор, пока не буду уверен, что вы уже не убежите. На этом пока что все, сеньор.

Он отвернулся. Меня положили между братом Иларио и капитаном. Мои товарищи по несчастью слышали каждое сказанное им слово. Фрик Тернерстик вполголоса обратился ко мне:

— Скверная история! Не так ли?

— Эх, как же вы дали себя захватить врасплох!

— Стать солдатом! И где! Конечно, обращусь в представительство Соединенных Штатов!

— Каким образом?

— Я дезертирую.

— Вас схватят и расстреляют!

— К черту! Какая тоска! Неужели в этой прекрасной стране принято похищать людей, чтобы делать из них солдат?

— Видимо, так.

— Но это же противоречит всем международным правам!

— А вы сами разве не грешили против некоторых параграфов международного права? Вы никогда никого не тащили силком в матросы?

— Гм! Вы так считаете? Да, на безрыбье и рак рыба. Приходилось порой заставлять.

— Вот и доигрались! Стало быть, нечего о других говорить.

— Послушайте, это совершенно разные ситуации. Если мои матросы дезертируют, я обязан найти других, иначе всю жизнь простою на якоре.

— Да, но теперь, когда вы сами угодили в подобную западню, вы начинаете ахать и охать. Как же с вами это приключилось?

— Самым нелепым на свете образом.

— Вы даже не попробовали отбиться!

— Все совершилось так быстро, что мы даже не успели подумать об этом!

— Как же можно! Вы же мастерски владеете саблей, ружьем и ножом! Комар на нос сядет — вы его из пушки подобьете, на носу царапины не останется.

— Смейтесь, смейтесь! Вас же там не было!

— А ваш шкипер, этот колосс во плоти, разве он не мог пустить в дело хотя бы свои громадные кулачищи?

— Нет. Он бы измолол всех этих парней в муку, но, увы, он лежал в камышах без сознания.

— Что же его так испугало, коли он свалился в обморок?

— Сэр, не злите меня! Не спрашивайте с такой издевкой! Я не могу этого вынести. Хотите знать, что случилось, — расспросите брата Иларио. У меня нет никакого желания отвечать на ваши вопросы. Злость, что меня душит, и без того слишком велика. А что касается вас, то не стоит вам так бахвалиться, ведь вас точно так же, как и остальных, схватили, и вы тоже дали себя одурачить. Если бы вы оказались здесь, то все равно ничего не смогли бы изменить.

— Нет, — раздался голос брата Иларио, до сих пор молчавшего. — Сеньор не попал бы в эту дурацкую ловушку. В этом я уверен.

— Что это была за ловушка? — осведомился я.

— Такая дурацкая, что мне прямо-таки стыдно о ней говорить, сеньор. Ну будьте же снисходительны, не смейтесь!

— В любом случае дело слишком серьезное, чтобы смеяться.

— К сожалению, да! Шкипер пошел сменить часового, но того не оказалось на месте. Он принялся его разыскивать и схлопотал прикладом по голове, бедняга рухнул без чувств.

— Значит, враги уже были там и захватили часового врасплох?

— Да, причем все совершалось в полной тишине. Мы вообще ничего не заметили. Вскоре окликнули сеньора Монтесо. Он решил, что его зовет часовой, и направился к нему. Там на него сразу же навалились. Затем окликнули меня.

— И вы, ничего не подозревая, пошли? Гм!

— Что вы хотите, все протекало так быстро и гладко, что ни на секунду не возникало сомнения.

— И вас тоже схватили?

— Прикладом с ног сбили! Вот так были обезврежены часовой, сеньор Монтесо, я, шкипер и молодой Монтесо. Со всеми остальными враги надеялись справиться без труда. Они внезапно выскочили на берег и в прямом смысле слова застали всех врасплох; времени не было даже руку поднять, не то что защищаться.

— Конечно, не каждому дано сохранять присутствие духа! — продолжил я. — Однако теперь бесполезно критиковать и высказывать упреки. Нам приходится принимать факты, как они есть. Главное — придумать, как выбраться из этой западни.

— Вы надеетесь на это?

— Я всегда надеюсь. Нет худа без добра, счастье с несчастьем под руку ходят.

— Но как же они сумели схватить вас, сеньор? Мне кажется, сделать это было труднее, чем справиться с нами со всеми.

— Спасибо за комплимент! Я был столь же неосторожен, как и вы.

Я рассказал, как эти люди сбили меня с ног и схватили. Остальные выслушали все и признали правоту брата Иларио, считавшего, что, держись они настороже, я не попал бы в беду. Впрочем, у тех, кого угостили прикладом, на душе было еще хуже, чем у остальных. У них жутко гудела голова. Шкипер свирепо рычал:

— Уж я надаю им затрещин! Руки бы мне освободить, тогда я их так поколочу, что их головы покатятся во все стороны!

— Не горячитесь без толку! — ответил я ему. — Сперва сделаем вид, будто собираемся покориться судьбе. Нашей жизни пока ничто не угрожает, пусть это утешает нас.

— Но потом надежд на спасение будет еще меньше, чем сейчас, — заметил йербатеро, — ведь нас разлучат. Или вы еще не верите, что нас отдали в солдаты?

— Наоборот, убежден в этом.

— Так вот, нас могут зачислить в разные отряды. Ну и как тогда мы поможем друг другу?

— Пока у нас еще много времени в запасе. Впрочем, надо узнать, куда нас намерены включить: в какую армию или какой отряд.

— Наверняка попадем в ту самую шайку, которую собирает Лопес Хордан.

— Вот бы наверняка узнать, намерен ли он поднять мятеж против нынешнего правительства?

— Весь мир об этом говорит!

— Тогда ему живо укоротят крылья!

— Нет, сеньор, дело так быстро не кончится. Хордан владеет несметными табунами лошадей, поэтому его противникам, то есть правительственным войскам, даже лошадей будет раздобыть негде. Так что у Хордана невероятно выгодное положение.

— А хватит ли ему денег?

— У него огромнейшее состояние, он унаследовал его от отчима, президента Уркисы.

— Которого велел убить, дабы завладеть этими деньгами! Пусть состояние велико, но чтобы восстание окончилось успехом, потребуются миллионы!

— Что ж, все, что ему понадобится, он наворует. Мы же убедились, что он посылает своих вояк даже в соседнюю страну, чтобы красть там лошадей. И деньги он тоже крадет, мы можем теперь поклясться.

— Майор у вас тоже все отобрал?

— Все абсолютно! Наши карманы совершенно пусты. Вся та огромная сумма, которую взял с собой брат, теперь тоже у этого негодяя.

— Только у меня ничего не пропало! — тихо улыбнулся Фрик Тернерстик.

— У вас еще что-нибудь осталось, капитан? — спросил я его.

— Мои деньги спрятаны так надежно, что я бы их сам не нашел, если бы не запомнил, где они лежат. Меня не проведешь.

— Скажите-ка, вас ведь хорошо знают в Нью-Йорке?

— Смею полагать.

— Тогда припомните, может быть, вам знаком некий человек, который должен помочь нам выпутаться из этой истории.

— Кто же этот человек?

— Некий экспортер.

— Он занимается морскими перевозками? Где находится его фирма?

— На Иксчейндж-Плейс. Он занимается самыми разными делами, не слишком утруждая себя таможенными формальностями, а зовут его…

— Случайно не Хонтерс? — быстро перебил меня капитан.

— Да, Уильям Хонтерс.

— Он, стало быть, он! Сэр, я его знаю как свои пять пальцев.

— Вы имели с ним дело?

— Несколько раз, но потом стал его избегать. Он же очень хитрый и нечестный. Так это тот самый парень, на которого вы надеетесь?

— Да.

— Тогда мы крепко влипли, сэр! Пока сами себе не поможем, никто нас не выручит!

— Необязательно, по крайней мене в данном случае. Главное, действуйте в унисон со мной.

— Хорошо, только скажите как! Я уже готов.

— Прекрасно! Сперва нужно следующее: продолжайте говорить, что ваш корабль находится в гавани в Буэнос-Айресе, но о том, что за груз на нем, ни слова. Держитесь так, будто это самая большая ваша тайна.

— Почему?

— Об этом позже. Собственно, вы сами не знаете, что спрятано в тех бочках и ящиках, которые я погрузил к вам на борт.

— Вы? — удивленно спросил он.

— Да, я. Я прибыл вместе с вами из Нью-Йорка, прямо из Нью-Йорка. В Монтевидео вы высадили меня, а затем отправились в Буэнос-Айрес, чтобы там дожидаться меня.

— Но, сэр, из всего этого я не понимаю ни слова!

— Вам и не нужно ничего понимать. Когда вы отплыли из Нью-Йорка, трюм был наполовину заполнен балластом. Груз состоял практически из одних моих бочек и ящиков, а зафрахтовал их именно Уильям Хонтерс. Меня он послал следить за грузом и приказал вам во всем подчиняться моим распоряжениям. Итак, в Монтевидео я сошел с корабля и примерно через неделю собирался встретиться с вами в Буэнос-Айресе. Вам надоело ждать, и вы поднялись вверх по Уругваю, чтобы посмотреть, не найдется ли фрахт для обратного плавания. Так мы совершенно неожиданно встретились.

— Сэр, вы все это говорите всерьез? Я должен каждому втолковывать эту чушь? В это никто не поверит!

— Поверят, и весьма охотно. Обрадуются даже.

— И кому я должен все это рассказывать?

— Лишь Лопесу Хордану.

— Но я не знаю его! Я вообще не собираюсь иметь с ним дело!

— Не собирались, скажем так, но весьма вероятно, что вам придется иметь с ним дело. Все это вы расскажете ему. Разговаривать с Хорданом будете лишь в моем присутствии. Только в моем присутствии вам разрешается раскрыть ему эту тайну, значит, надо чтобы нас допрашивали вместе. Каждый из нас должен слышать, что говорит другой, чтобы не запутаться в показаниях. Поэтому нельзя допустить, чтобы нас отделили друг от друга. Если один из нас не знает, что отвечать, пусть ссылается на другого.

— Остальным тоже придется делать подобные глупости?

— Сеньору Маурисио Монтесо — да.

— Мне? — удивился йербатеро.

— Да, вы. На допросе вы укажете, что встретили меня у сеньора Тупидо в Монтевидео.

— Но это правда.

— Тем лучше. Вы пользуетесь полным доверием Тупидо, он поручил вам сопровождать меня в провинцию Энтрс-Риос. Вы отвечаете за благополучный исход поездки. Далее вы можете пересказать все, что произошло.

— И к чему это нас приведет?

— К свободе, если, конечно, мое предположение верно и мы схвачены отрядом, находящимся под командованием Лопеса Хордана.

— Не могу понять, чего вы этим хотите добиться, сеньор, но сделаю все, что вы требуете. Не лучше ли было бы вам подробнее и откровеннее объяснить мне суть дела?

— Нет, я обязан молчать, и именно за эту скрытность Хордан еще отблагодарит нас.

В это время с излучины реки вернулись оба дозорных; они сообщили, что сюда плывет плот. Майор схватил ружье и поспешил вместе с ними. Через несколько минут мы услышали выстрел. Вскоре Кадера вернулся вместе со своими товарищами. Нам заткнули рот кляпом. Наконец показался плот, причалил он там же, где останавливался его предшественник. Нас перенесли на плот, наших лошадей тоже привели сюда. Майор тихо переговорил с плотогонами и дал им денег. Эти люди бросали на нас мрачные, презрительные взгляды. Кто знает, какую ложь он им насочинял про нас.

Погрузка на плот заняла всего несколько минут, и он снова отплыл. Мы покинули левый берег реки Уругвай, ввергший нас в такую опасную переделку. Одно меня радовало: индейца и его жену они не схватили.

Плот взял курс к правому берегу. Майор указал, в каком месте нам лучше причалить. Нас перенесли с плота на землю. Плотогоны очень любезно поблагодарили майора. Видимо, он щедро им заплатил. Берег был невысоким. Он порос густым камышом, среди которого кое-где вздымались стволы сейбы[126], в кронах виднелись красные цветы. Нас перенесли далеко в глубь зарослей. Лошадей вели следом; наконец мы достигли довольно большой открытой площадки, поросшей травой; здесь пять или шесть солдат все это время стерегли лошадей. Во взглядах, которые эти люди бросали на нас, выражалась неописуемая радость. Майор приказал немедленно отправляться в путь; нас стали привязывать к самым скверным клячам. Сам Кадера, будучи знатоком лошадей, выбрал мою гнедую. Я нисколько не обижался на него, ведь здесь не было ни одного животного лучше гнедой. Меня, однако, разбирало любопытство: как же к подобной перемене отнесется гнедая? Пока что она охотно подчинялась. Но стоило майору схватить ее за поводья и вставить ногу в стремя, как лошадь поднялась на дыбы, вырвалась и подбежала ко мне.

— Бестия! — выкрикнул Кадера.

Кляпы сняли, и я смог ответить:

— У нее свой норов, сеньор, она подпускает к себе лишь тех, кто действительно умеет ездить верхом.

— Вы полагаете, что я не умею?

— Что я думаю, не суть важно, главное, что гнедая, кажется, считает именно так.

— Я ей докажу, что она ошибается.

Двое людей удерживали лошадь, но вдеть ногу в стремя майору так и не удалось.

— Сущий дьявол, прямо как ее хозяин! — гневно воскликнул Кадера. — Но она все же научится повиноваться.

Он хотел ударить лошадь.

— Стой! — предостерег я его. — Она не привыкла к побоям. Она вырвется и убежит.

— Но она же никого не подпускает!

— Она привыкла лишь ко мне. Подведите ее поближе ко мне, может быть, она станет послушнее.

Он последовал этому совету, и гнедая уже не артачилась. Однако едва майор уселся в седло, едва направил лошадь вперед, как та, выгнув спину дугой, стала пятиться задом, потом поднялась на дыбы и резко отпрянула в сторону. Майор выпустил поводья и стремя и, описав широкую дугу, шлепнулся наземь. Я предвидел это, иначе не помог бы ему взобраться на лошадь. Я веселился от души. Майор же так сильно стукнулся спиной, что, поднявшись, с трудом разогнулся.

— Пристрелите каналью! — заорал он. — Влепите ей пулю в лоб.

Тотчас на лошадь нацелилось несколько ружейных стволов.

— Стойте! — крикнул я. — Вы что, в самом деле хотите убить такую великолепную лошадь? Не лучше ли объездить ее? Она постепенно привыкнет к новому седоку.

— Верно! — согласился Кадера. — Пока она не знает меня. Перес, влезь-ка на нее!

Солдат попытался выполнить приказ, и напрасно он это сделал! Сесть в седло он смог, лишь когда привел ее поближе ко мне; но гнедая тотчас сбросила его. Так она обошлась и с еще несколькими смельчаками.

— Вот чертова кобыла! — рассвирепел майор. — На ней никто не сможет ехать. Ничего не остается делать, как водрузить на нее бывшего хозяина.

Меня отвязали от моей клячи и приторочили к гнедой, стоявшей спокойно, словно овечка. Мы тронулись в путь. Меня все время окружали солдаты. Когда мы миновали побережье с его камышами и топями и поехали по степи, весь отряд помчался галопом. Местность по эту сторону реки была такой же, как и по ту.

Лошадям пришлось напрячься; лишь изредка им позволяли переходить на шаг, зато уже к полудню мы преодолели немалое расстояние.

Какой-либо проторенной дороги тут тоже не было. Несколько раз я замечал следы, указывавшие, что здесь проезжали груженые повозки. Иногда то тут, то там возникало ранчо, порой слева или справа виднелась асиенда, но мы никуда не сворачивали. Никто не говорил нам ни слова, поэтому цель поездки оставалась неизвестной. После полудня степь заметно ожила. Как и прежде, мы видели табуны, но теперь стали замечать всадников, сперва отдельных, затем небольшие группы, отряды. Все они, казалось, ехали в одном и том же направлении или возвращались из одного места. Люди, попадавшиеся нам навстречу, обменивались несколькими словами с майором, к которому относились с большим почтением; они бросали на нас любопытные или совершенно неприязненные взгляды и уезжали прочь.

Позже в стороне от нас показались целые эскадроны. Очевидно, они проводили маневры. И вот наконец перед нами вырос величественный ансамбль зданий, возвышавшийся прямо посреди степи. Туда мы и устремились.

— Это Кастильо-дель-Либертадор, Замок Освободителя, — сказал майор, обратившись к нам. — Там решится ваша судьба.

Замок, значит! Гм! Чем ближе мы к нему подъезжали, тем меньше это строение походило на замок. Стены его состояли из утрамбованной земли, крыша — из тростника, но построек вокруг главного дома было очень много, и занимали они довольно большую территорию. Владелец этого «Кастильо» был, несомненно, богатым человеком. Впрочем, нигде не было видно ни быков, ни овец, зато на глаза попадалось множество лошадей и всадников, причем последние, судя по их виду, были людьми военными. Поблизости от здания все буквально кишело такого рода вояками, облаченными в пестрые одеяния или, правильнее сказать, в пестрые лохмотья, вооружены они были тоже кто во что горазд. Ни один не походил на другого, и все-таки сходство между ними было: все были одинаково грязными, все бросали на нас враждебные взгляды. У большинства не было никакой обуви, зато каждого украшали огромные шпоры. Что касается головных уборов, то я увидел самые разные шляпы и шапки, заметил даже несколько старых цилиндров, унизанных перьями или обвитых какими-то красными лоскутами. Очевидно, счастливые обладатели этих «устрашающих труб» являлись важными особами. Мало кто из этих людей имел при себе винтовку. Большинство были вооружены пиками, и все, без исключения, располагали болас и лассо.

Мы остановились перед главным зданием. Тут стояло около полутысячи подобных героев, но все они держались на почтительном расстоянии от фронтона особняка, что позволяло предположить: мы находились перед штаб-квартирой какого-нибудь Наполеона или Мольтке[127] местного масштаба.

Майор спешился и направился в дом, очевидно, чтобы сделать доклад. Другие остались в седле, окружив нас. Лишь по прошествии, пожалуй, получаса майор вернулся. Его лицо было строгим и недоступным.

— Спешивайтесь и снимайте пленных! — приказал он. — Отведите их в дом!

Нам развязали ноги и повели в дом. Там было несколько человек, они открыли дверь, которая вела в какое-то помещение, которое даже сейчас, днем, было непроницаемо темным. Нас втолкнули туда, после чего дверь за нами заперли на засов.

— Тут мы, стало быть, якорь и бросим! — произнес Фрик Тернерстик. — Чертовски скверная гавань! Еще хуже, чем та лужа в Буэнос-Айресе, куда я, собственно, хотел попасть и не попал. Мой курс меняется напрочь. Любопытно, что они с нами сделают. Но первым делом надо освободить руки! Сейчас как рвану эти ремни!

— Перестаньте! — попросил я его. — Вы только поранитесь. Ремни вопьются в тело. Мы лучше поможем друг другу их развязать.

— Да как же поможем-то? Руки-то у нас у всех за спиной связаны.

— Не имеет значения. Йербатеро ниже меня ростом. Мы повернемся друг к другу спиной. И я наверняка дотянусь до узлов на его ремнях. Посмотрим, можно ли их распутать.

Замысел удался, впрочем, пришлось потрудиться. Затем йербатеро развязал руки мне, а после этого мы вдвоем освободили остальных.

— Так вот! — выкрикнул капитан. — Пусть теперь кто-нибудь только сунется ко мне, я закачу ему такую затрещину, что он сразу пойдет ко дну!

— Лучше не делайте этого! — предостерег я. — Силой здесь ничего не добьешься. Вы видели, сколько поблизости находится солдат?

— Но почему тогда вы нас развязали?

— Потому что очень скоро нас отведут к одному из высокопоставленных офицеров; я не хочу предстать перед ним со связанными руками.

— Ну и что из того! Вас же опять свяжут!

— Пусть и не пробуют. Я попрошу вас всех, сеньоры, не совершать никаких неосторожных поступков. Это лишь повредит нам. Не будем оказывать сопротивления. Если Лопес Хордан здесь, то обещаю вам, что вскоре мы будем свободны.

Тем временем мы обследовали свою тюрьму. Пол здесь был земляным, стены — гладкими, голыми. Мы сели и стали ждать дальнейших событий. Прошло несколько часов. Дверь отворилась, и появился майор в сопровождении скверно одетого солдата.

— Пусть выйдет немец! — сказал Кадера.

— Только я? — переспросил я.

— Да.

Я быстро шепнул йербатеро:

— Обвяжите мне руки ремнем, но так, чтобы я легко мог его сорвать!

Я сложил руки за спиной. Здесь было темно, и майор ничего не увидел.

— Ну, поживее! — приказал он. — К генералу!

— Для чего?

— Узнаете обо всем.

— Почему вы требуете только меня одного, без товарищей?

— Это вас не касается. Вперед!

Йербатеро уже закончил все приготовления, поэтому я спокойно повиновался. Все могли убедиться, что я по-прежнему связан. Только теперь я заметил, что за дверью стояли еще четверо солдат, тут же окруживших меня.

Напротив нашей двери виднелась другая, она была приоткрыта. Мы вошли в комнату, выглядевшую как казарма. На корточках сидели солдаты, игравшие в кости или карты. Вокруг помещалось самое разное оружие. Всюду, словно выпавший снег, лежали белые сигаретные окурки, воздух здесь был как в зачумленном доме. Миновав эту комнату, мы прошли в другую, где дышалось полегче. Тут имелся стол, на нем стояла керосиновая лампа. Возле стола виднелись несколько табуреток, на которых сидели мужчины, судя по их горделивым жестам, все они были офицерами. Каких-либо знаков отличия, выдававших их звания, я не заметил.

Оттуда мы попали в третью комнату, самую шикарную из них. Тут располагались два стола: один возле оконного проема, в котором не было стекла, а другой посреди комнаты. За первым столом сидели два офицера; они курили, держа перед собой бокалы. В центре комнаты сидел пожилой военный. Казалось, он выискивал на карте ту достославную местность, что пребывает у черта на куличках, но и на этот раз обнаружить ее никак не удавалось, поэтому мы с майором простояли у двери, пожалуй, минут пять, однако сеньор генерал так и не почтил нас своим вниманием. Весь прочий эскорт остался снаружи, в соседней комнате.

Генералу было примерно лет шестьдесят, но седины у него до сих пор не было. Он носил белые панталоны, сапоги с короткими голенищами и желтыми отворотами, словно обычный немецкий кучер — из тех, что возят господ. Кроме того, генерал был облачен в красную бархатную жилетку и синий китель, изобиловавший золотыми галунами. Витые погоны его эполет свешивались почти до локтя. Мне показалось, что я попал на театральную сцену, где идет репетиция некой комедии на военную тему. Я вообще не испытывал страха. Я только досадовал на майора, сунувшего за свой или, скорее, мой пояс оба моих револьвера. Итак, этот человек завладел всеми вещами, прежде принадлежавшими мне.

Майор уже несколько раз кашлянул, но все было напрасно. Потом он стал кашлять громче. Наконец, когда шум чересчур усилился, генерал оторвался от созерцания карты и окинул меня мрачным взором.

— Это немец? — спросил он майора.

— Он самый, — ответил тот.

— Хорошо! Вы, конечно, останетесь здесь, чтобы потом увести его.

Генерал достал сигарету из пачки, лежавшей на столе рядом с картой, сунул сигарету в огонь, поудобнее расположился, перекинув ногу на ногу, бросил на меня столь же уничтожающий, сколь и уничижительный взгляд и спросил:

— Ты родился в Германии?

Майор стоял у меня за спиной. Я отступил в сторону и посмотрел на майора так, словно бы полагал, что вопрос относится к нему.

— В Германии ты родился, или у тебя родители немцы, я тебя спрашиваю! — закричал на меня генерал.

Я еще раз взглянул на майора, словно подсказывая, что отвечать на вопрос придется все-таки ему.

— Я тебя спрашиваю! — крикнул генерал, вскакивая с места и направляясь ко мне.

— Меня? — спросил я с изумлением в голосе.

— Да, тебя! И отвечай, а не то прикажу открыть тебе рот!

— Я действительно думал, что вопрос адресован сеньору Кадера, и искренно радовался фамильярным отношениям, сложившимся между аргентинским генералом и его подчиненным.

— Слушай, ты! Ты знаешь, у кого находишься?

— Конечно, у тебя!

Он отшатнулся. Оба офицера, сидевшие за другим столом, вскочили со своих мест, а майор угрожающе схватил меня за руку.

— Chispas![128] — крикнул генерал. — Слышали ли вы когда-нибудь такое? Этот подлец смеет мне говорить «ты»!

— Еще удивительнее, когда генерал говорит «ты» подлецу! — ответил я.

Оба офицера схватились за свои сабли. Майор встряхнул меня, взялся за дверную ручку и спросил:

— Звать палача, сеньор генерал?

Тот покачал головой, снова подошел к своему стулу, уселся и произнес:

— Нет! На такого парня нечего обижаться. Вы были правы, майор, когда описывали мне этого человека. От него всего можно ожидать. Ничто не может его характеризовать лучше, чем то, что он отваживается обращаться ко мне на «ты». Сохраняем спокойствие! Он еще успеет понять, чем это кончается.

Генерал снова заговорил со мной:

— Вы родились в Германии?

— Да, сеньор, — вежливо отвечал я.

— Кто вы?

— Ученый.

— Ojala![129] Если в вашем отечестве такие ученые, то я предпочел бы познакомиться с кем-нибудь неученым, необразованным!

— Таких в Германии нет, ведь ни одному немцу не придет в голову обращаться к иностранцу на «ты». Для этого немцы слишком уважают себя. Даже самый жалкий батрак так не поступит.

— А вы знаете, что я могу стереть вас в порошок?

— Не знаю, да и не верю в это. Германца непросто стереть в порошок. Я не понимаю вообще, с какой стати вы разговариваете со мной подобным тоном. Пусть вы и генерал, это еще не повод, чтобы унижать человека. Быть может, простой немецкий сержант знает и умеет больше, чем вы. Впрочем, я не задаюсь подобным вопросом, потому что мне все это безразлично. Правда, я хочу спросить: по какому праву вы называете меня подлецом? Вы что, знаете меня? Вы интересовались, почему я стою здесь перед вами? Вы можете с уверенностью сказать, что вас не обманули? Подлецы — это те, кто приволок меня сюда; я требую, чтобы вы их наказали!

Я выпалил все это так стремительно, что невозможно было меня перебить. Выражение их лиц стало совершенно неописуемым. Они не отводили от меня глаз. Генерал выглядел так, словно получил дюжину оплеух, сам не знаю от кого. Мое поведение было вовсе не вызывающим. Я хорошо знал, чего добивался. Мне вообще незачем было опасаться этих четверых. Едва войдя сюда и оглядевшись, я уяснил всю ситуацию. Окна были так малы, что с улицы никто не смог бы проникнуть сквозь них. Дверь запиралась изнутри. Генерал был не вооружен, его сабля висела на стене. Оба офицера не имели при себе ничего кроме сабель. А майор? Он стоял рядом со мной.

Итак, все они оцепенело глядели на меня, пока генерал, повернувшись к окну, не промолвил:

— Садитесь, сеньоры! Это сумасшедший. Не будем на него обижаться. Лучше послушаем те нелепости, которые он готов наговорить.

— Пожалуйста! — вмешался я. — А могу я вначале узнать, что за нелепейшие обвинения выдвинуты против меня?

— Нет, мой дорогой, это лишнее. Я не желаю второй раз выслушивать одну и ту же историю. Ответьте просто на следующие вопросы: это вы напали на майора Кадеру?

— Да, после того как он напал на меня.

— Вы знаете некоего сеньора Эскильо Анибала Андаро?

— Да.

— Где вы с ним познакомились?

— В Монтевидео.

— При каких обстоятельствах?

— Он принял меня за полковника Латорре.

— Достаточно. Остальное мне не нужно знать. Подойдите-ка к окну и выгляните!

Я повиновался.

— Что вы видите?

— Дюжину солдат, марширующих возле двери.

— Чем они вооружены?

— Ружьями.

— Из этих ружей вас расстреляют! Через десять минут в вас всадят дюжину пуль.

Он сказал это совершенно серьезно. Я повернулся от окна к двери, встал возле майора и сказал:

— Сеньор, мне очень тяжело слышать это слово, которое вы произнесли не задумываясь. Хотя я и ответил на ваши вопросы, но вопросы касаются отдельных, разрозненных фактов, на самом деле все происходило иначе, чем вы полагаете. Я ничего не сделал, что заслуживало бы этого сурового наказания, по крайней мере, не совершил ни одного преступления, караемого смертью. И, будь наоборот, я все равно бы имел право потребовать, чтобы меня судили компетентным судом!

— Именно это и произошло. Два этих господина были членами состава суда, я — его председателем. Этого достаточно.

— Ах так! А мой адвокат?

— Лишнее.

— Лишнее! А я сам, обвиняемый? Где я был во время допроса?

— Вы не понадобились. Здесь введено военное положение. Вы покушались на одного из наших офицеров. И за это вы будете расстреляны!

— И я не могу обжаловать этот приговор?

— Нет. Генералиссимус наделил меня самыми широкими полномочиями.

— И как зовут этого сеньориссимуса?

— Лопес Хордан.

— Хордан! Тот самый, с кем мне нужно переговорить.

— Его нет здесь. И даже если бы он присутствовал, то я не выполнил бы эту просьбу. Я не могу обременять его подобными делами.

— А что произойдет с моими спутниками?

— Их зачислят в солдаты.

— Тогда я заявляю вам, что мне нужно сообщить Лопесу Хордану нечто крайне важное.

— Не верю.

— Если он не получит мое сообщение, успех вашего Pronunciamiento[130] невозможен!

— Вы не оригинальны; любой осужденный лепечет о важном сообщении. А послушаешь, все это оказывается обычным вздором, с помощью которого он силится хоть на несколько минут продлить свою проигранную жизнь. Вам незачем говорить с генералиссимусом. Вообще, вы вели себя настолько дерзко, что я никоим образом не допущу, чтобы ваше желание исполнилось.

— Значит, меня в самом деле немедленно расстреляют, хотя я иностранец, человек, которого вы вообще не вправе осуждать?

— Да. Я ведь уже сказал, что здесь действует военное положение.

— Генерал, вы ответите за свое поведение!

— С легкостью. Майор, выведите этого человека, а я подожду рапорта о его смерти!

— Но так ведь не расстреливают! — заговорил я, одновременно высвобождая связанные руки. — Могу ли я напоследок хотя бы поговорить со священником?

— Нет. С вами все кончено!

— Генерал, вы не знаете меня, иначе бы вы действовали по-другому. Вы не расстреляете меня. Вы не имеете на это никакого права. Я этого не потерплю!

— Подумаешь! Майор, выведите его вон!

Генерал поднял руку и указал на дверь. Майор потянулся ко мне, но получил удар кулаком, от которого рухнул как подкошенный. Я выхватил у майора оба своих револьвера и задвинул засов. Один из револьверов я направил на генерала, другой — на обоих офицеров.

— Сеньоры, — сказал я вполголоса, чтобы находившиеся в соседней комнате ничего не заподозрили, — я застрелю любого, кто шевельнется или скажет громкое слово. Клянусь вам!

Они молча поглядывали то в мою сторону, то друг на друга. Этого они, конечно, не ожидали. Я продолжил:

— Вы уже знаете, что от меня всего можно ожидать. Стало быть, вы не можете исключить, что я застрелю всех вас, прежде чем меня самого казнят. Мои пули проворнее ваших сабель. Вы просчитались. Я не аргентинский агнец, который по мановению генерала безропотно отправляется к стенке. Я ценю человека, а не титул. Всякого рода мошенники меня не запугают. Этот так называемый майор словно разбойник вторгся в чужую страну. Мы, как положено, защищались, и за это меня собираются расстрелять? Этого еще не хватало! Сядьте!

Они медлили.

— Сядьте! — повторил я. — Эти револьверы, украденные у меня майором, — мои собственные. Я хорошо знаю их, ручаюсь, что они мгновенно сработают, если вы не подчинитесь. Итак, садитесь!

Я сделал два шага вперед и поднял стволы обоих револьверов. Возможно, мой облик был еще страшнее, чем вид моих пистолетов. Чуть помедлив, все трое уселись на свои места.

— Вы не выстрелите. Вы не рискнете сделать это! — заявил генерал.

— Не рискну? Почему бы приговоренному к смерти не рискнуть?

— Вас это не спасет!

— Это еще спорный вопрос! Во всяком случае, я бы отомстил своим судьям, наказавшим меня безо всякой вины. Однако кто вам сказал, что мне не удастся-таки сбежать? Тех людей, что сидят в соседней комнате, я не боюсь: жизнь за жизнь, смерть за смерть. Но так далеко дело не зайдет. Я намерен дать вам повод исправить ошибку, в которой впоследствии вы бы очень, очень раскаялись. Майор Кадера выдал себя за одного из помощников Латорре. Если бы он сказал мне, что служит Лопесу Хордану, то никаких неприятностей не приключилось бы. Мне надо передать Хордану важное известие.

— Вы морочите нам голову!

— Хорошо. Как хотите, до поры до времени сомневайтесь! Лопес далеко отсюда?

— Нет.

— Когда он мог бы прибыть сюда?

— Через три часа.

— Пошлите за ним.

— Я не могу. Я убежден, что вы лжете.

— Я спокойно снесу это оскорбление. Я хочу сделать вам одно предложение, принять которое вы, видимо, не замедлите. Подумайте о том, что ваша жизнь находится у меня в руках! Сейчас вы отпустите меня, поместите меня и моих спутников в приличную комнату и выставите возле нее охрану. В это же время вы отправите к Хордану нарочного и, когда он прибудет, доставите меня к нему. Если он подтвердит ваш смертный приговор, то я беспрекословно отправлюсь на расстрел.

Генерал вопрошающе взглянул на остальных, а потом недоверчиво посмотрел на меня.

— Вы придумали какую-то провокацию? — спросил он.

— Нет, я говорю искренне.

— Черт побери! Что подумает Хордан, когда узнает, что… что…

Он медлил, стремясь подобрать слова, поэтому я высказался вместо него:

— Что некий немецкий нахал загнал вас в угол? Он вас простит. В любом случае это лучше, нежели он узнает впоследствии, какой непоправимый урон вы нанесли, осудив меня на смерть или, точнее, убив. Сеньор, я клянусь вам, что невиновен!

Он, конечно, предпочел не отвечать на последнюю фразу и спросил:

— А если я соглашусь с вашим предложением, вы отдадите мне револьверы?

— Нет, их я отдам лишь Хордану. Я вижу слева дверь. Куда она ведет?

— В пустую комнату.

— Оттуда можно выйти на улицу?

— Нет.

— Тогда пусть приведут моих товарищей. Мы разместимся в этой комнате, и вы распорядитесь снабдить нас сдой, питьем и сигарами. Хордан зайдет в эту комнату. Как только он прибудет, я передам ему револьверы. Но до этого оставлю их у себя.

— Вы дадите мне честное слово, что не попытаетесь бежать и будете вести себя спокойно?

— Да.

— И вообще не прибегнете ни к насилию, ни к коварству?

— Да. Но при условии, что вы дадите честное слово, что обязуетесь выполнить мои требования!

— Я даю это слово. Вашу руку, сеньор!

Я подал ему руку. Он медленно и нерешительно пожал ее.

— Майор Кадера не раз давал мне слово, но все время нарушал его, — продолжал я. — Я думаю, генерал, что в отличие от него вы — человек чести. Я доверяю вам и немедленно отправляюсь в ту комнату, там я подожду своих.

— Я сдержу свое слово. Однако я требую, чтобы вы пообещали не рассказывать о происшедшем никому из моих подчиненных. Лишь Хордану, к сожалению, это придется узнать.

— Я буду нем как рыба.

— Тогда ступайте в ту комнату. Я тотчас пришлю ваших товарищей, — сказал он в то время, как я открывал дверь.

Майор все еще лежал без сознания. Я наклонился над ним, отстегнул свой пояс, взял его — ведь в нем лежали патроны, и вышел. Когда я медленно закрывал за собой дверь, уловил слова генерала:

— Вправду дьявол, именно так, как майор нам…

Дальнейшее я не слышал, фразу эту я мог бы закончить сам. Генерал, конечно, не ожидал, что эта история окончится подобным образом. Почему он позволил войти сюда лишь майору и не допустил четырех солдат из охраны? Однако даже в худшем случае я все равно постоял бы за себя, хотя в данную минуту меня бы уже не было в живых. Я верил, что генерал сдержит слово, и действительно не обманулся. Прошло всего несколько минут, и мои товарищи вошли в комнату. Дверь за ними заперли.

— Что тут произошло? — спросил брат Иларио. — В передней майор лежит словно труп!

— Никакой он не труп. Ему просто стало немного не по себе.

— Не по себе? По вас видно, отчего ему стало не по себе. Вы его поколотили?

— Да, немного.

— Cielos![131] Какой риск! Нас перевели сюда. Наше положение улучшилось или ухудшилось?

— Улучшилось, по крайней мере, ваше положение. Для меня это всего лишь отсрочка. Меня должны расстрелять.

Они ужаснулись, и я рассказал им все, что произошло. Они покачали головами, удивляясь моему отчаянному поступку, который вовсе не был таким уж отчаянным. Когда грозит смерть, нет и не может быть отчаянных поступков, потому что ничем не рискуешь. Конечно, мои товарищи обрадовались тому, как счастливо все завершилось, хотя и не питали никаких иллюзий насчет предстоящей беседы с Хорданом. Наоборот, они верили, что тот отомстит за то, что я так обошелся с его людьми. Я же, пребывая в хорошем расположении духа, принялся объяснять им, как следует себя вести.

Нам принесли мясо и соль, воду и даже бутылку вина. Большего мы не могли и потребовать, к тому же каждому из нас полагалось по две сигары. Комната была совершенно пуста. Мы, присев на пол, сперва подкрепились, а затем закурили и предались ожиданиям. Вокруг царила тишина. Лишь по прошествии примерно часов четырех мы услышали приглушенные голоса. Время от времени проскальзывало какое-нибудь громкое слово.

Затем зазвучали мерные шаги. Через мгновение наша дверь приоткрылась, и в комнату заглянул генерал. Он произнес:

— Я сдержал свое слово. Сеньор Хордан здесь и ожидает вас. Теперь и вы сдержите свое слово и отдайте мне револьверы!

— Вот они, — ответил я, отдавая ему оружие. — Когда я могу переговорить с сеньором?

— Немедленно.

— Мы все можем выйти?

— Нет. Вы один. Выходите!

Обстановка в комнате изменилась. Оба офицера по-прежнему сидели за своим столом, но теперь они вооружились револьверами, генерал тоже. За другим столом, возле которого я присел, расположились еще трое господ. Двое из них, судя по одежде, тоже были офицерами, третий, главенствовавший, выглядел человеком штатским. Перед каждым из них лежал пистолет.

Майор Кадера стоял возле двери. Он выглядел бледным и измученным, несомненно, он испытывал последствия моего удара. Его лицо могло быть воплощением ненависти; злобный взгляд, устремленный на меня, выражал безмерную жажду мести. В каждой руке майор держал по пистолету. Итак, все окружающее наводило ужас; мало того, повсюду вдоль стен застыли солдаты, приставив к ногам заряженные винтовки. Стало ясно, что при малейшем неосторожном движении я был бы изрешечен, словно сито.

В такой обстановке трудно было сохранять мужество, тем не менее я не мог подавить улыбки. Если бы все эти люди принялись стрелять в меня, то перебили бы друг друга.

Движением пальца генерал указал, куда мне следовало встать. Я оказался напротив человека, одетого в штатское. Он посмотрел на меня очень пристально. Я оглядел окружающих и прочел на их лицах свой смертный приговор. Неужели я неверно рассчитал, и единственная моя надежда обманула меня?

Штатский заговорил:

— Я — Лопес Хордан. Ты добивался разговора со мной. Я надеюсь, что мне не придется попусту тратить на тебя свое драгоценное время. Если выяснится, что у тебя не было никаких причин посылать за мной, то я ужесточу способ казни.

Он особо подчеркнул слова «ты» и «тебя». Значит, ему рассказали о том, как я стал обращаться к генералу на «ты», и теперь Хордан хотел посмотреть, отважусь ли я на подобное в разговоре с ним. Пан или пропал! Хуже мне от этого не станет. Поэтому я спокойно ответил:

— После всех пережитых мной неприятностей я искренне рад, что встречаю здесь столь теплый прием. Сперва сеньор генерал порадовал меня доверительным «ты», теперь же, поскольку я слышу это братское слово и от тебя, я питаю уверенность, что…

— Собака! — заорал Хордан, вскакивая с места. — Ты и со мной на это отваживаешься!

— Почему бы нет? — ответил я как можно безобиднее. — Я ведь просто следую твоему примеру.

— Я прикажу, чтобы тебя привязали к быкам и разорвали!

— Это бы нанесло ущерб тебе самому, Хордан, ведь в таком случае ни Уильям Хонтерс, ни сеньор Тупидо, пославшие меня к тебе, будучи готовыми…

Я не успел больше ничего сказать. Грозный облик этого человека, умевшего властвовать своими страстями, вмиг изменился. Его лицо просияло. Он сделал пару шагов в мою сторону и взволнованно спросил:

— Сеньор, вы назвали два имени. Вы знаете этих людей?

— Да. Хонтерс направил меня к Тупидо, а тот…

— Посылает вас ко мне?

— Именно так.

— Он говорит «да» или «нет»?

— Первое. Все уже в пути.

— Ah, que alegria![132] И вас, вас мы собирались расстрелять! Того самого человека, того посланца, которого я так долго и мучительно ждал! Эй, парни, выметайтесь-ка отсюда! Живо, не то я вам ноги прострелю!

Этот приказ относился к солдатам, стоявшим вдоль стен, и они поспешно очистили комнату. Я чувствовал себя как человек, только что выигравший самый крупный приз в лотерее. Лицо же майора приняло совершенно неописуемое выражение.

— Так, солдаты ушли, — сказал Хордан. — Добро пожаловать, сеньор! Теперь здесь все свои, и вы можете передать все, что вам поручено.

Он протянул мне руку и сердечно пожал свою.

— Не будем спешить, сеньор! — возразил я. — Я ужасно оскорблен. Я прибыл оказать вам услугу, важность которой вы и сами, пожалуй, не понимаете, ведь ваши желания исполнены сверх ваших ожиданий. Но вместо приветствия и благодарности я встречаю одну лишь неприязнь. Меня едва не расстреляли! Я не стану говорить о порученном мне деле, пока не получу то удовлетворение, которою вправе требовать.

— Вы получите его, сеньор, конечно, обязательно получите. Лишь странное стечение обстоятельств виной тому, что произошла такая ошибка.

— Вина лежит на людях, а не на обстоятельствах. Меня оболгали перед сеньором генералом и перед вами. Я непременно должен попросить разрешения рассказать вам, что же случилось на самом деле.

— Вы вправе это сделать, вы обязаны это сделать, и вы это сделаете!

— Для этого мне потребуются мои товарищи. Могу ли я их позвать?

— Нет. Им не следует знать, что вы…

— В то, о чем пойдет сейчас речь, их можно посвятить. Пусть они свидетельствуют против лжеца, желавшего всем нам гибели.

— Ладно, пусть они войдут. Я разрешаю.

Я подошел к двери и открыл ее; мои товарищи вошли в комнату. Первым появился брат Иларио. Он сразу же подошел к Хордану и обратился к нему:

— Сеньор, я полагаю, что вы тот самый человек, которого здесь называют генералиссимусом. Я требую удовлетворения за то обращение, которое мы претерпели. Я не знаю ваших планов, но как им может сопутствовать Божья благодать, если ваши люди ведут себя как воры, разбойники и убийцы и не питают уважения даже к сословию, к которому я принадлежу!

Хордан строго, почти с раздражением, поглядел на него и ответил:

— Вы заводите слишком смелые речи, брат! Я слышал ваше имя и знаю, что вы мужественный человек, но все-таки не подвергайте себя слишком большому риску!

— Я ничуть не рискую, я говорю правду, сеньор. С нами обращались как с мошенниками, нас приволокли сюда связанными. Неужели это бесчинство останется неотомщенным?

— Вы же не были связаны.

— Были и оставались бы до сих пор, если бы сами не избавились от этих пут. Нас не стали повторно связывать лишь из страха перед револьверами нашего друга.

— Я все расследую, но попрошу вас умерить свой тон. Я уважаю мужество, но не люблю, когда его пробуют обратить против меня. Вы ли правы, или прав майор Кадера, в обоих случаях я категорически порицаю сцены, которые считаются недопустимыми. Посреди моей главной штаб-квартиры, обнесенной мощными стенами, окруженной многими сотнями солдат, один-единственный человек, к тому же иностранец, отваживается оказывать нам сопротивление и угрожает смертью высшим офицерским чинам!

— Ему пришлось поступить так, ибо его без всяких на то прав готовились расстрелять!

— Пусть даже право было на его стороне, вам придется согласиться, что он проявил прямо-таки неслыханную дерзость. Не будь эта история рассказана мне свидетелями, которым я полностью доверяю, то я бы утверждал, что подобных смельчаков вообще не бывает. На Рио-Негро этот человек берет в плен офицера, которого сопровождают более полусотни вооруженных людей, затем отнимает у него оружие, ломает саблю и, наконец, на берегу Уругвая снова похищает его, окруженного толпой солдат, причем не только его самого, но еще и четырех пленников, привязанных к деревьям! Его ловят и связанным доставляют сюда, и здесь, вместо того чтобы потерять самообладание в предчувствии неминуемой смерти, он одним ударом сбивает с ног майора и с оружием в руках диктует начальству условия капитуляции. Это — неслыханный позор, который нам вообще не удастся смыть с себя.

— Сеньор, — сказал я, — вы хотите упрекнуть Уильяма Хонтерса за то, что он поручил столь важное для вас дело человеку, на которого вполне может положиться?

— Нет, скорее, мне надо воздать ему за это хвалу. Но все-таки вы должны признать, что с вашей картой любой другой давно перестал бы играть!

— И все же я приберег ее, ведь она единственная, оставшаяся у меня, и мне не хотелось сдаваться, не попытавшись ее разыграть. Что вы хотите, сеньор! Утопающий хватается за соломинку, которая, как он надеется, вытащит его из воды; больше ему надеяться не на что. Да и зачем ему отказываться от соломинки только потому, что та наверняка оборвется? Не сделай он это, он был бы невероятным глупцом! Я схватил ее, и она не разорвалась. К счастью.

— Ну а если мы снова столкнем вас в воду?

— Но вы так не поступите!

— Вы говорите слишком уверенным, даже самоуверенным тоном! А что, если вы ошибаетесь?

— Моя ошибка обернулась бы для вас огромным ущербом. Если я буду убит, с кем вы заключите ту самую сделку?

— С вами, конечно, но до того.

С этими словами он выжидательно посмотрел на меня. Ему было любопытно, что я отвечу на это, ведь от моего ответа зависело сейчас все. Казалось, что с той минуты, как я выдал себя за долгожданного курьера, мне нечего было уже опасаться. Но я вовсе не собирался доверять этому человеку. Молва гласила, что он велел расправиться с собственным отчимом. Человек, приказывающий убить своего ближайшего родственника, способен легко нарушить слово и казнить иностранца, когда тот станет ему не нужен. Мне следовало убедить его отказаться от подобных планов. Поэтому я ответил:

— Сеньор, вы заблуждаетесь во мне так же, как ваши офицеры и солдаты, все они недооценивали меня. Вы не сможете сбросить дружескую личину после завершения нашей сделки, ведь я ничего не сообщу вам, пока не заручусь вашим честным словом, гарантирующим нам безопасность.

— Ну а если я не сдержу свое слово?

— Тогда вы навсегда утратите всеобщее доверие, что никоим образом не отвечает, как я полагаю, вашим нынешним интересам. Впрочем, я бы с самого начала не стал противостоять опасности, которая мне не по силам.

Он наморщил лоб, презрительно махнул рукой и сказал:

— Значит, вы считаете, что вам по силам противостоять моим людям и даже мне? Такого мне еще никто не отваживался говорить!

— Однако я говорил подобные вещи уже многим людям, и всем им приходилось в конце концов признавать, что я был прав. В данном случае я тоже подготовился так, что мне нечего опасаться. Мне глубоко безразлично, сдержите ли вы свое слово или нет, потому что я способен вынудить вас сдержать его. Тем не менее я заявляю вам, что буду говорить о нашем деле лишь тогда, когда вы заверите, что ничего не замышляете против нас.

— Я могу это сделать, — сказал он, пряча улыбку. — Примите мое честное слово, что мои намерения против вас совершенно очевидны.

— Это двусмысленная фраза, но достаточно и ее. Я мог бы потребовать от вас четко сформулированного заявления, но знаю, что лучше мне от него не будет.

— Итак, переходим к нашему делу.

— Нет еще. Вначале я хотел бы выдвинуть обвинения против майора Кадеры.

— Это мы можем оставить на потом.

— Нет, ведь от того, как вы оцените его поведение, зависит и то, как я выполню свое поручение.

— Ладно! Но чем вы докажете, что вы в самом деле уполномоченный двух вышеупомянутых господ?

— Пожалуйста, скажите, какого рода подтверждение вы требуете от меня?

— Конечно, письменное.

— Сеньор, позвольте мне изумиться. Я заслуживал бы порядочной взбучки, если бы допустил подобную глупость. Что бы стало со мной и с вашими планами, если бы при мне нашли подобный документ!

— Стало быть, у вас нет никакого удостоверения?

— Наоборот, есть. Только оно у меня не письменное, а устное. Поскольку я посвящен в курс дела и организую поставку необходимых вам средств, то я всецело уполномочен вашими корреспондентами. Если моего заявления недостаточно, то я пошлю гонца в Монтевидео, и вы будете вынуждены отодвинуть завершение сделки до его возвращения.

— На это у меня нет ни времени, ни желания. Итак, я готов признать ваши полномочия и жду, когда вы сообщите свои условия.

— Я сделаю это не здесь, а в Буэнос-Айресе.

— Какого дьявола! — испуганно вскрикнул он. — Ведь там же мои враги! Я намерен бороться против тамошнего правительства. Там находится президент Сармьенто[133], именно его свержения мы добиваемся. Как же вы можете говорить об этом городе!

— По двум причинам, сеньор. Во-первых, там, на судне, вставшем на якорь, находится груз, предназначенный для вас, а во-вторых…

— Там, на судне? — перебил он меня. — Что, прикажете в это поверить?

— Почему бы нет?

— Потому что это было бы безрассудством!

— Вы уже имели повод убедиться в моей смелости. Почему бы мне и в этом случае не решиться на риск? Раз в подобный рискованный поступок отказываются верить, значит, груз очутился в самом безопасном для него месте. Содержимое этих бочек, ящиков и тюков названо в декларации табаком, игрушками и керосином; весь груз оплачен таможенной пошлиной.

— И что, груз не осматривали?

— Выборочно, но мы сами незаметно подсовывали чиновникам предметы, действительно содержавшие то, что мы указали.

— Значит, вам необычайно повезло, но все равно вы испытываете судьбу, оставляя судно в Буэнос-Айресе дольше, чем это надобно. Что представляет собой ваш корабль?

— Это барк «Wind», американский быстроходный парусник.

— Итак, барк, без рея на бизань-мачте[134]. Этот корабль ведь мог бы зайти в устье Параны и подняться хотя бы до Росарио?

— Даже до Параны, центра провинции Энтре-Риос.

— Тогда пусть корабль немедленно покинет Буэнос-Айрес, ведь эта гавань настолько скверная, что любой шторм, который принесет памперо, может потопить судно. Я укажу вам местечко возле города Параны, где вам следует бросить якорь, и вы пошлете к капитану вестового, который уведомит его.

— Ничего не выйдет, сеньор!

— Почему не выйдет?

— Потому что вы сами вынуждаете нас отказаться от этого предложения. Вы ведете себя так, что мне нужно все время держаться настороже. Я не собираюсь направлять «Wind» в провинцию Энтре-Риос, полновластным хозяином которой вы станете, может быть, уже через несколько дней. Тогда бы мы полностью оказались в ваших руках.

— То есть вы не доверяете мне? — вспылил он.

— Да, я не доверяю вам. Вы же сами сказали, что можете не сдержать свое слово. Поэтому мне придется принять меры, которые гарантируют полную безопасность наших персон и нашу свободу.

— Сеньор, вы забываетесь! Вы испытываете мое терпение! В ваших словах кроется оскорбление, которое я так просто не оставлю!

— В моих словах нет ничего, кроме чистой правды, опирающейся на факты. Поскольку факты предоставлены вами, то вы сами себе наносите оскорбление. Впрочем, не нужно никого посылать к капитану. Капитан уже извещен.

— Как это может быть?

— Он находится у вас и слышал ваши слова. Вот он стоит, капитан Фрик Тернерстик из Нью-Йорка, мистер Хонтерс доверил ему ваш груз.

С этими словами я указал на капитана, который не слишком хорошо знал испанский, чтобы понять мою речь. Но, услышав свое имя, увидев, что я показал на него, он понял, что речь идет о нем. Он сделал шаг вперед и произнес:

— Yes, сеньоро! Я — капитано Фрико Тернеростико из Ньюо-Йорко. Мое барко зовут «Wind», и я надеюсь, этого хватит!

Хордан окинул его изумленным взором и, обращаясь ко мне, промолвил:

— На каком языке он говорит? Похоже на английский!

— Да, капитан не силен в испанском, сеньор.

— И ему доверяют подобную задачу!

— Именно поэтому он и годится для такого дела. Раз он не силен в испанском, его посчитают неспособным затеять предприятие, для успеха которого просто необходимо знание языка. Впрочем, на судне есть люди, которые вполне могут служить ему переводчиками, например, шкипер, сопровождавший его сюда.

— И шкипер здесь! Что он здесь делает?

— Речь об этом пока не идет. Они совсем не хотели попасть к вам, сеньор, но их вынудили.

— Но они покинули Буэнос-Айрес и корабль. Для чего?

— По коммерческим соображениям. Мистер Хонтерс направил меня сопровождать груз. Сперва я был послан с поручением к сеньору Тупидо в Монтевидео. Там я сошел на берег, намереваясь представиться этому господину. Капитан же отправился в Буэнос-Айрес, чтобы дожидаться там моего прибытия. В это время вместе со шкипером он предпринял путешествие по реке Уругвай, чтобы узнать, нет ли в верховьях подходящего фрахта, который можно было бы приобрести после того, как будет выгружен ваш товар. На обратном пути плот, на котором он возвращался, был захвачен майором Кадерой, и по чистой случайности мы, остальные, встретились с капитаном.

— Странно все это, очень странно, сеньор! — сказал он, окидывая меня недоверчивым взором.

— Да! Видите, ваш майор строит козни лишь тем, кто прибыл сюда ради вашей собственной пользы, а также, естественно, ради своей выгоды. Вместо того чтобы встретить нас как торговых партнеров и с почетом доставить сюда, нас волокут, словно пленников. Я уже упомянул, что вынужден требовать удовлетворения.

— В зависимости от обстоятельств вы получите его.

— Это опять звучит двусмысленно, сеньор!

— Да, так как вы сами производите на меня в высшей степени двусмысленное впечатление. Все, что вы мне рассказываете, кажется мне совершенно невероятным, сеньор!

— В самом деле? Вы мне не верите? Тогда есть смысл окончить наши переговоры. Если вы так же мало доверяете мне, как и я вам, то цели моего путешествия достичь не удастся. Итак, я прошу отпустить нас.

— Отпустить? Вы думаете, что я верну вам свободу? Об этом не может быть и речи!

— Ладно, действуйте по своему усмотрению. Я закончил переговоры!

Я отступил назад и сделал самое равнодушное на свете лицо. Это подействовало. Уверенность, выказываемая мной, импонировала ему. Тем не менее он пригрозил:

— Вы помните, что обещали спокойно покориться участи, которую я вам определю?

— Разумеется. Я сказал, что спокойно отправлюсь на расстрел, если вы подтвердите вынесенный мне смертный приговор.

— Ладно, я думаю, что так и сделаю! Что вы на это скажете? — спросил он.

— Ничего, сеньор.

— Вам что, в самом деле так безразлична смерть?

— Нет, но я сдержу свое обещание. Одним человеком больше, одним меньше, мировая история от этого не изменится, хотя моя смерть серьезно повлияет на вашу судьбу, ведь вам тогда не удастся заключить желанную сделку.

— Я так не думаю. Ведь капитан здесь!

— Он не в курсе дела и не имеет полномочий на переговоры с вами.

— Но у него фрахт. Я освобожу его лишь тогда, когда груз попадет в мои руки.

— Вы заблуждаетесь. Капитан Тернерстик не сможет ничем распорядиться. Сейчас на судне командует сеньор Тупидо. Вы можете убить меня, задержать капитана и шкипера, я не возражаю. Но грузом вы не завладеете.

— Caspita![135] А какое дело до корабля сеньору Тупидо?

— Очень большое, он же компаньон мистера Хонтерса и, значит, совладелец фрахта. Если мы не вернемся в назначенный срок, то он поймет, что в вашей штаб-квартире со мной приключилась беда, и не станет продолжать с вами дела.

— Подумаешь! Он бы многое потерял, если бы не заключил сделку!

— Он? Нет, только вы! Он тотчас продаст груз вашим врагам, а вы слишком хорошо знаете, как быстро они ухватятся за подобное предложение. В ружьях и амуниции они нуждаются еще больше, чем вы!

— Но они не заплатят ему ни единого песо!

— Напротив, они заплатят ему тотчас, в то время как вы получите груз в кредит.

— Сеньор, вы рассуждаете очень пристрастно, — улыбнулся он. — Груз провезен контрабандой. Если Тупидо объявит правительству, что на самом деле спрятано у него на корабле, то президент Сармьенто попросту конфискует груз, он не станет его покупать!

— Я думаю, что вы более пристрастны, чем я. Тупидо остережется, конечно, обратиться со своим предложением, пока «Wind» стоит на якоре возле Буэнос-Айреса. Сперва он уйдет в Монтевидео. Следовательно, о конфискации не может быть и речи. Вы кругом в убытке, ведь Тупидо сообщит президенту все, что только может. Я обсудил с ним это в Монтевидео. Оба компаньона также были готовы предоставить вам требуемую сумму в кредит несмотря на то, что сумма эта очень велика. Вам, конечно, придется отказаться от этих денег, но я не думаю, что вам это выгодно.

«Генералиссимус» несколько раз прошелся по комнате, затем направился в дальний угол, жестом подозвал к себе генерала и тихо переговорил с ним. После этого генерал вернулся на свое место, а Хордан обратился ко мне:

— Ответьте мне на вопрос: почему вы направили корабль в Буэнос-Айрес, в логово льва, которого я собираюсь сразить?

— Из осторожности, чтобы быть уверенным, что вы не обманете меня.

— Дьявол! Это откровенно, сеньор!

— Я надеюсь, что вы также будете откровенны со мной!

— Хорошо! Я считаю вас хитроумным мошенником!

— Спасибо, сеньор! Такие слова из ваших уст — похвала для меня. Впрочем, я прибыл к вам не ради словесных пикировок. Мне нужно знать, хотите вы заключить сделку или нет!

— Скажите мне сперва, почему вы сами не проследовали в Буэнос-Айрес, а поехали через Восточный берег.

— Потому что это ближайший путь к вам. Конечно, я не намеревался двигаться тем маршрутом, к которому нас принудил майор. Я полагал застать вас в Сан-Хосе, в том самом имении, где был убит ваш отец, Уркиса.

Я знал, что рисковал, говоря об этом. Ведь убийцей был именно он. Я собирался ошеломить его своей дерзостью, и мой расчет оправдался, так как он сделал пару шагов в мою сторону и вытянул вперед руки, словно собираясь схватить меня, но тут же опомнился. Подойдя вплотную ко мне, он заорал:

— Что вы знаете об этом убийстве?

— Не больше, чем знает любой другой.

— За границей говорят об этом?

— Да.

— Что?

— Я не обязан ничего вам докладывать.

— Его убили гаучо, подлецы, учинившие мятеж против него!

— Может быть!

— Или, как другие думают…

Он осекся.

— Что? — спросил я.

— Что эти гаучо были орудием в чьих-то руках.

— Говорят и такое.

— Черт побери! Но чьим орудием?

Его глаза широко раскрылись, он пожирал меня взглядом. Я спокойно ответил:

— Вашим, сеньор.

Брат Иларио испустил крик ужаса. Офицеры вскочили со своих мест. Хордан отшатнулся, затем метнулся ко мне, схватил меня за грудки и заорал:

— Собака, теперь ты умрешь! Я сам тебя задушу!

Он тряс меня из стороны в сторону. Я вытерпел все это, а потом сказал:

— Сеньор, сохраняйте спокойствие! Вы требовали от меня правды, я вам ее сказал. Если вы будете так волноваться из-за всякой болтовни, то в конце концов в нее могут поверить!

— Болтовня! Ваше счастье! — сказал он, убирая руки. — Стало быть, вы считаете эти слухи болтовней?

— Естественно, ведь только болтуны решаются говорить вещи, которые могут стоить им головы.

— Значит, в самом деле обо мне говорят, что…

— Да, — кивнул я. — Говорят.

— Вы хотите сказать — в Европе?

— И там тоже.

— Какой вздор! Это ужасно! А вы? Вы верите в это?

— Вопрос совершенно излишний, сеньор. Разве убийце оказывают такое огромное доверие в коммерческих делах, какое готов оказать вам я?

— Это правда… это правда!

Ошеломленный новостью, он отвернулся. Еще некоторое время он широкими шагами мерил комнату, затем остановился передо мной, положил руку мне на плечо и произнес:

— Слушайте, вы или совершенно безрассудный человек, который не ведает, что творит, или майор прав, именуя вас дьяволом! В любом случае вы очень опасный субъект. Какое из двух суждений правильное?

— Ни одно. Я всего лишь чрезвычайно откровенный человек. Я думал, что вам понравится, если я скажу правду. Тому, кто хочет быть хозяином положения, надобно знать все, что о нем думают.

— Так! Меня считают убийцей! Мои руки, стало быть, залиты кровью! В своих делах я руководствуюсь тем, что думают обо мне. Но если вы надеетесь, что я отблагодарю вас за откровенность, то ошибаетесь. Порой откровенность становится наглостью, и ваша правдивость из той же категории. Я убью вас и пошлю посредника в Буэнос-Айрес к Тупидо.

— Пусть ваш посыльный лучше остается на месте. Тупидо без меня ничего не предпримет. В этом деле я замещаю мистера Хонтерса. Сим я объявляю капитану Тернерстику, что в мое отсутствие ему запрещено выдавать вам хотя бы одну бочку или один ящик! Вы начали действовать, сделали первые шаги и повернуть назад уже не вольны. Ваши приготовления поглотили все ваше состояние; достичь цели вы можете лишь с помощью наших денег и оружия, которое мы вам поставим. Убейте меня, проявите враждебность по отношению к моим спутникам, и вы не получите ни песо, ни пригоршни пороха. Я говорю вам это совершенно серьезно. А теперь делайте что хотите!

Он вопросительно взглянул на своих офицеров. Генерал пожал плечами, остальные промолчали. Мои товарищи были жутко перепуганы, я читал это по их лицам. В душе я признавал, что вежливость привела бы меня к цели быстрее, но в данной ситуации она казалась мне трусостью.

Наконец Хордан произнес:

— Допустим, все действительно обстоит так, как вы говорите, тогда мне следует иметь дело лишь с вами, капитаном и шкипером. Ну а остальные? Проявлять снисходительность к никчемным людям я не намерен!

— Я нанял сеньора Маурисио Монтесо. Он со своими товарищами должен был доставить меня к вам и обеспечить мою безопасность. Все они посвящены в курс дела, и с их помощью груз будет тайно выгружен близ Параны. Я проверил этих людей и убедился в их преданности. Я доверяю лишь им одним. Если вы не хотите с этим считаться, то со сделкой у нас ничего не выйдет.

— Вы дьявольски упрямы, сеньор. Но как к вам попали хозяин эстансии и его сын?

— Майор Кадера расскажет вам.

— А для чего вам понадобился монах?

— Он — мой друг, ваши люди посягнули на него безо всякой причины. Я не могу бросить никого из своих товарищей, раз уж мы собираемся заключить полюбовную сделку.

— Ого! Вы поистине дьявол! Почему Хонтерс с Тупидо послали ко мне человека, с которым нельзя нормально вести переговоры?

— Они считали, что я подходящий для них человек, понравлюсь ли я вам, их, вероятно, мало интересовало.

— Тогда скажите хотя бы, как вы думаете вести дело? Ведь надо заполнять и подписывать контракты! Где они?

— Сеньор Тупидо взял их с собой в Буэнос-Айрес.

— Кто подписал их с вашей стороны?

— Пока никто. Мы же не знаем заранее, по каким пунктам придем к соглашению. Тупидо подпишет от своего имени, я — от имени мистера Хонтерса. Итак, вы видите, что моя персона неприкосновенна. Не будет моей подписи, значит, все дело пойдет насмарку.

— А кто подпишет с моей стороны?

— Вы или ваш доверенный, которого вы наделите всеми полномочиями. Он поедет со мной в Буэнос-Айрес.

— Но это же слишком опасно для него!

— Совсем не так опасно, как мне у вас. Смею предположить, что среди ваших офицеров вы отыщете хотя бы одного-единственного, кто отважится совершить путешествие, которое вовсе не так опасно, как предпринятое мной.

— Вы снова наносите оскорбление! Среди моих людей нет трусов!

— Тогда не стоит говорить, что поездка в Буэнос-Айрес опасна.

— Вы можете дать честное слово, что в Буэнос-Айресе ни один из ваших людей не выдаст моего уполномоченного и тех, кого я пошлю вместе с ним?

— Даю вам слово.

— Я принимаю его, полагаюсь на него. И все же сказанное не означает, что я соглашусь на ваши предложения. Сперва я посоветуюсь с присутствующими здесь господами, а вы вернетесь в вашу комнату и дождетесь результата наших переговоров.

— Согласен, сеньор! Но позвольте все-таки изложить мои обвинения в адрес майора Кадеры.

— Это не нужно!

— Напротив. Мне необходимо, чтобы вы хотя бы раз взглянули на наши приключения с нашей точки зрения. Естественно, я буду говорить как можно короче.

— Рассказывайте!

Он снова уселся и, не перебивая, выслушал меня до конца. Сам Кадера тоже не проронил ни слова, хотя вся моя инвектива направлялась против него. Тем красноречивее были его глаза. Он был моим смертельным врагом. Об этом говорила его мимика, каждый его взгляд, адресованный мне. Под конец я попросил своих спутников засвидетельствовать, что я строго придерживался правды и скорее что-то преуменьшил, чем преувеличил. Они подтвердили это.

— Вы рассказали, — заметил Хордан, — в общем, то же, что я слышал от майора. Понятное дело, каждая сторона раскрасила картину своими красками. Поэтому будем считать: что случилось, то случилось!

— Я готов к этому, сеньор, — ответил я. — Я не стану требовать удовлетворения. Но, разумеется, я настаиваю, чтобы нам вернули все отобранные у нас вещи.

— Не слишком ли вы много просите?

— Кем командует майор, солдатами или бандитами?

— Солдатами!

— Я надеюсь на это, ведь с главарем шайки бандитов мы не стали бы заключать сделку, в которой речь идет о таких значительных суммах. Но порядочный солдат не ворует! Теперь, когда вы узнали, что я ваш друг, то есть ваш коммерческий партнер, вы не можете медлить ни минуты, вам ведь надо возвратить нашу собственность.

— Это мы тоже обсудим и результат сообщим вам. Ступайте! Я позову вас, когда совещание закончится.

Мы подчинились этому требованию и вернулись в свою комнату. Дверь за нами заперли на засов, мы слышали приглушенные голоса говоривших, но не улавливали, о чем идет речь. Мои товарищи хотели было возмутиться моим поведением, но я попросил их не делать этого, и они умолкли. Лишь капитан тихо беседовал со шкипером. Он велел своему помощнику разъяснить суть переговоров с Хорданом. Когда капитан узнал все, то подал мне руку и произнес:

— Чарли, это вы превосходно сделали! Другие, правда, назовут это безумством, но, зная вас, я уверен, что вы нас вытащите отсюда.

Прошло около часа, и нас снова позвали. Я тотчас направился к столу и расположился в непосредственной близости от Хордана. Сделано это было не без умысла, ведь рядом с ним лежали оба моих револьвера. Лицо майора Кадеры стало странным. Казалось, он был разозлен, и все же в его коварных чертах читались некоторые признаки торжества. Очевидно, принятое только что решение не нравилось ему, но оставляло для него лично надежду на отмщение.

— Мы готовы, сеньор, — сказал Хордан. — Вы будете радоваться, узнав о нашем решении!

— Я обрадуюсь не раньше чем выслушаю его. Во всяком случае для вас оно, пожалуй, столь же выгодно, сколь и для нас. Ведь мы не требуем ни выгоды, ни милости, мы взыскуем лишь справедливости. Вначале скажите, что вы решили по поводу моей персоны?

— Вас не расстреляют.

— Прекрасно! Значит, я могу вернуть себе револьверы.

Я проворно схватил их, сунул себе за пояс и отступил на несколько шагов.

— Стой! — заорал Хордан. — Не положено. Мы не можем позволить вам носить оружие.

— Протестую, сеньор.

— Но вы обещали смириться с моим приговором!

— Я обещал отправиться на расстрел, если меня приговорят к нему. Вы этого не сделали, следовательно…

— Вы вынуждаете меня прибегнуть к силе!

— Я никого не вынуждаю. Револьверы — моя собственность, и я оставлю их у себя.

— Ладно, как хотите! Раз не желаете слушать ваши доводы, придется с вами по-другому поговорить. Майор Кадера, отберите у него оружие!

Майор очень неохотно подчинился приказу. Он старался выказать повиновение, но делал это явно против своей воли. Он медленно приблизился ко мне и, остановившись в двух шагах, скомандовал:

— Давай их сюда!

— Возьмите все, что вам угодно, сеньор! — улыбнулся я. — Но остерегайтесь очутиться слишком близко от моего кулака. Вы ведь уже знакомы с ним.

Я сжал кулак и выставил его навстречу майору. Он обернулся к Хордану и промолвил:

— Вы слышите, сеньор. Он не хочет!

— Но я хочу! — ответил тот. — Я приказываю. Повинуйтесь!

Майор был совершенно растерян. Я вывел его из этого замешательства, попросив Хордана:

— Не вынуждайте его посягать на меня, сеньор. Я собью его с ног, как только он дотронется до меня.

— Не забывайте, что в противном случае он употребит свое оружие. У него пистолет!

— Был… а теперь нет уже!

В промежутке между двумя этими фразами я молниеносно подобрался к майору и вырвал у него из руки пистолет. Он испустил проклятие и сделал вид, что пытается схватить меня.

— Назад! — пригрозил я. — Иначе я влеплю вам в голову вашу собственную пулю!

— Дьявол! — закричал Хордан. — Это уж слишком! Вы видите, что остальные тоже вооружены? Чего вы добиваетесь? Сдайте оружие, сдайте немедленно, иначе я позову солдат!

— Я отдам оружие, сеньор, да, но не вам, а вот им. Смотрите!

Я передал йербатеро пистолет, а капитану свой револьвер, поскольку он, американец, наверняка был искуснее остальных в обращении с этим оружием. Затем я быстро повернулся к двери, задвинул засов, наставил второй револьвер на Хордана и продолжил:

— Ваши люди не смогут войти. Впрочем, если вы позовете на помощь, мы начнем стрелять!

Все произошло так быстро, что майор не успел даже шевельнуться и стоял словно пригвожденный. Хотя офицеры схватились за свои пистолеты, но стрелять они остереглись. Шкипер зашел Хордану за спину и хитро подмигнул мне. Я понял, что он хотел сказать, но не кивнул ему в знак одобрения, иначе бы он, наверное, совершил опрометчивый шаг.

— О Боже! — закричал Хордан. — Неужели такое возможно?

— Вполне, сеньор! Как видите!

— Но если вы действительно нападете на нас, то мои люди разорвут вас буквально в клочья!

— Пусть только сунутся! Во всяком случае, мы успеем-таки послать вас туда, где вы не сумеете уже никого арестовать.

— Вас одного надо арестовать. А ваши люди пусть себе разгуливают!

— Они ни на минуту меня не покинут.

— Что ж, вы в самом деле думаете, что вам так легко удастся нас перестрелять? Я, например, схвачу сейчас… о горе!

Он хотел схватить лежавший перед ним пистолет, но испустил вопль, так как шкипер своими огромными ручищами крепко припечатал руки Хордана к его бокам.

— Успокойся, иначе я раздавлю тебя, как лимон! — пригрозил богатырь. — Давайте, сеньор! — продолжил он, обращаясь ко мне. — Вот наконец настал желанный момент, чтобы как следует стиснуть этого парня, выжать из него все соки!

— Прекрати! — взмолился Хордан. — Ты же раздавишь меня!

Никто не отважился прийти ему на помощь. Его офицеры видели два револьвера и пистолет, направленные на них; вдобавок я объявил им:

— Если вы мигом не положите свои пистолеты на стол, я прикажу, чтобы этот человек раздавил генералиссимусу всю грудную клетку. Обещаю, вы сейчас услышите хруст костей! Итак, бросьте оружие! Раз… два…

Я едва успел сказать «два», как пистолеты уже лежали на столе. Впрочем, эти господа не боялись нас. Они знали, что им ничего не грозит, если они не станут относиться к нам с неприязнью. На лице генерала я даже заметил легкие признаки удовлетворения. Теперь с его начальником случилось то же, что с ним. Это наполняло его молчаливой радостью.

— Отберите оружие! — приказал я остальным йербатеро.

Те не мешкали ни мгновения и выполнили приказ. У наших противников остались лишь сабли, которых нам нечего было опасаться, ведь почти каждый из нас завладел огнестрельным оружием.

— Отойдите от двери, назад, в угол, сеньор! — прикрикнул я на майора.

Он хотя и медленно, но все-таки повиновался. Я подал знак шкиперу. Тот отпустил Хордана, впрочем, остался стоять у него за спиной. Хордан, совершенно обессиленный, откинулся на спинку стула и, вздохнув, крикнул:

— Cascaras![136] Что за люди! Надо же такому случиться, и прямо в штаб-квартире. И вы, сеньоры, не помогаете мне!

Этот упрек был адресован офицерам. Они не могли, естественно, ответить ему то, что хотели; поэтому ответил я вместо них:

— Почему же вы сами себе не помогли? Генералиссимус всегда обязан знать, что ему делать. Теперь вы поняли, как нелегко распоряжаться жизнью и собственностью других, если эти другие не приблудные бродяги, а искушенные, честные и мужественные люди.

— Не забывайте, вы окружены несколькими тысячами моих солдат!

— Подумаешь! Их мы теперь уже не боимся.

Он бросил на меня взгляд, полный неописуемого изумления.

— Я уверен, — продолжал я, — что ни один из ваших людей не нападет ни на кого из нас!

— Ого! Вас разорвут, как я вам уже говорил.

— Это никому и в голову не придет! Никто не решится стать виновником вашей смерти.

— Моей смерти?

— Да. Нас десять человек, вас же только шесть. Вы, конечно, уверены, что нам легко вас связать?

— Какой вам в этом толк?

— Очень большой. Мы выстроим вас в цепочку и свяжем друг с другом, как связывают лошадей, потом выйдем из здания и проведем вас сквозь толпу ваших солдат. Никто не отважится даже пальцем нас тронуть, потому что тогда мы мигом вас всех расстреляем. Называйте это безумной затеей! Я твердо решил так поступить, если вы вынудите меня доказать, что порой удаются прямо-таки безрассудные на первый взгляд вещи. Мне приходилось иметь дело с совершенно иными людьми, нежели вы. Я сражался с сотнями команчей и апачей, каждый из которых стоит двадцати ваших солдат. Я не боюсь толпы. Часто смекалка и отвага одиночек быстрее приводят к цели, чем беспорядочные действия толпы. Мы сумеем вывести вас отсюда и доставить к реке. Так что еще посмотрим, спасем мы или нет нашу жизнь, свободу, имущество! Я прибыл к вам как друг, но со мной и моими спутниками обращались словно с оборванцами и бродягами. Я показал вам, какую невероятную выгоду вам приношу, но мне отплатили лишь обманом и вероломством! Не тот я человек, чтобы это терпеть. Я не смогу вам теперь доверять, поэтому нечего удивляться, что я стану обращаться с вами в такой недозволенной манере.

Эти слова произвели впечатление.

— Но чего же вы хотите от меня?

— Честности, больше ничего. С этого момента я хочу быть свободным!

— Я собирался разрешить вам завтра утром поехать в Буэнос-Айрес вместе с моим уполномоченным.

— Это правильно, но нет никакой причины держать меня и сегодня взаперти. Кто ваш уполномоченный?

— Майор Кадера.

— Почему именно он? Вы опасаетесь стычки между мной и им и потому запираете меня, а назавтра собираетесь отправить меня вместе с ним в путешествие. Это же дико и смешно!

— Я выбрал его, потому что могу на него положиться и потому что в Буэнос-Айресе его никто не знает. Мой доверенный человек, конечно, должен вести себя там крайне осторожно.

— Я совсем ничего не имею против того, что он поедет с нами, но требую, чтобы со мной обращались, как я того заслуживаю.

— Ладно, отказываюсь от своего решения; итак, до завтрашнего утра вы мой гость. Вы удовлетворены этим?

— Да, если ваши слова относятся ко всем моим товарищам.

— Относятся. А завтра вы поедете с майором Кадерой. Конечно, с вами отправятся мои люди; их будет столько же, сколько и вас.

— Почему?

— Не могу же я оставить вас без защиты!

— Как вам угодно, хотя я думаю, что подобный эскорт лишь привлечет ненужное внимание ваших противников. Впрочем, не все мои люди поедут со мной. Хозяин эстансии и его сын сразу вернутся домой. Меня сопровождают лишь йербатеро, потому что я нанял их для этого дела. Капитан и шкипер, конечно, тоже поедут со мной, и брат Иларио тоже, он не захочет нас покинуть. На чем мы будем добираться?

— На плоту. На пароход вам нельзя садиться, вы вызовете подозрения.

— Я согласен. Итак, майор имеет полномочия действовать от вашего имени, и его подпись равнозначна вашей?

— Да.

— Мне достаточно этого, но сеньор Тупидо потребует письменного подтверждения полномочий.

— У майора будет соответствующая бумага.

— Прекрасно! А что вы решите насчет нашего имущества?

Несомненно, многое ему хотелось оставить у себя, но он понимал, что на это я не соглашусь. Потому вопросительно посмотрел на генерала, и тот кивком посоветовал ему пойти на уступки. Тогда Хордан ответил:

— Вы получите все, кроме тех денег, что отобрали у майора.

— Я не позволю удержать эти деньги. Майор обязан выплатить мне компенсацию.

— Какое вам дело до чужого сожженного дома?

— Для меня хороший человек не бывает чужим!

— Деньги вычтут не у вас, а у Монтесо, хозяина эстансии.

— У меня или у него, мне все равно. Я не соглашусь.

— Так, значит, из-за этого второстепенного вопроса рухнет вся наша полюбовная сделка?

— Да, если вы не выполните мое условие.

— Но Кадера просит вернуть ему деньги!

— А мы просим вернуть наши деньги! И пусть он не поджигает больше ранчо.

— Одумайтесь, вспомните, что вы уже отобрали у него лошадей!

— И правильно сделали. Пусть не крадет!

— Сеньор, вы невероятно упрямый человек!

— Увы! И, к несчастью, становлюсь еще упрямее, если дело идет против моей воли. Если вы будете настаивать, я откажусь от того, на что до этого согласился.

— Кадера требует от меня компенсации!

— Это его дело, а не мое. Впрочем, я уверен, что деньги не были его личными. Он действовал по вашему поручению, и, значит, вы снабдили его средствами. Хотя вы и называете меня безумцем, но я рассуждаю порой исключительно здраво.

— Баста! С вами нечего связываться! Возьмите и эти деньги. Я не возражаю. Ну что, теперь вы наконец довольны?

— Нет. Будьте добры, подтвердите свое согласие письменно. Прошу и остальных господ соблаговолить подкрепить свое честное слово письменным заявлением.

— Но это оскорбительно для нас!

— Мне приходится требовать это в интересах нашей безопасности.

— Но я так же легко, как устное, могу нарушить и письменное обязательство!

— Поэтому я требую, чтобы подписались еще и сеньоры офицеры. Я уверен, они свое слово умеют уважать и настоят на выполнении наших договоренностей.

Капитан, йербатеро и я все еще держали наготове оружие. Хордан присмирел. Он вздохнул и промолвил:

— Вы действительно ужасный человек! Такой упрямец мне еще никогда не попадался! Что мне надо написать?

— Я продиктую.

— Хорошо! Пусть капитан пишет, а мы потом подпишемся. Но уберите наконец оружие!

— Уберем, когда подпишутся все. Не раньше.

Тот, кого назвали капитаном, взял бумагу и перо и начал писать под мою диктовку. Готовый документ Хордан подписал немедленно, другие тоже поставили свои подписи.

— Итак! — сказал Хордан, поднимаясь со стула. — Все совершилось. Мы договорились обо всем, теперь верните нам наши пистолеты!

— Зачем? Сперва я хотел бы убедиться, что вы сдержите слово. Соблаговолите выдать нам наше имущество!

— Это сделает генерал, которому переданы все ваши вещи.

— Тогда пусть он отправится за ними, а другие сеньоры останутся здесь. Достаточно десяти минут, чтобы все это принести. Поспешите, генерал, иначе вы опять возбудите во мне подозрения. И не пытайтесь прибегнуть к хитрости! Этим вы крайне осложните жизнь ваших товарищей!

Он не дал мне ответа, лишь кивнул. Я видел, что он не собирался обманывать меня; я выпустил его, но дверь за ним закрыл. Остальные тихо сидели на своих местах. Никто не говорил ни слова. Они чувствовали себя не только побежденными, но и оскорбленными, для них было позором принять все мои условия в подобных обстоятельствах. Лишь капитан порой бросал на меня одобрительный взгляд. Это был молодой, очень милый человек, исполненный благородства. По-видимому, я не вызывал у него антипатии.

Прошло чуть более десяти минут, и в дверь постучали. Я приоткрыл ее и, держа в руке револьвер, выглянул в щелку. Снаружи стоял генерал, за спиной у него несколько солдат, которые принесли наши винтовки и прочие вещи.

— Откройте дверь полностью, сеньор! — сказал он. — Вы можете убедиться, что я распорядился очистить обе соседние комнаты. Там нет охраны.

Я впустил его вместе с солдатами. Они сложили все вещи на стол. Когда каждый из нас взял свое имущество, выяснилось, что многого недоставало, все это присвоили себе люди с болас. Генерал вышел и обратился к ним, вскоре все недостающее принесли — не хватало лишь денег.

Я получил все свои деньги, другие тоже — исключая владельца эстансии. Он недосчитался трех тысяч бумажных талеров. Либо он сам ошибался, либо майор припрятал эту сумму у себя. Последний очень решительно оспаривал мою догадку. Владелец эстансии, наоборот, утверждал, что совершенно точно помнит, сколько денег у него было, но готов отказаться от всех претензий, дабы не затевать ссору. Однако шкипер возразил:

— Три тысячи талеров не пустяки. Не надо вам отказываться. Пусть сеньор майор протянет мне руку в знак того, что денег у него действительно нет.

Он протянул майору свою широкую ладонь. Тот, ничего не подозревая, подал свою и заверил:

— Вот вам честное слово, что я все отдал.

Но едва он сказал это, как громко завопил от боли. Шкипер не выпускал его руку, а сжимал ее все крепче и крепче.

— Cielo, cielo![137] — заорал майор. — Отпустите меня!

— Где деньги? — спокойно спросил шкипер, еще крепче сжав руку.

— У меня их нет, в самом деле нет!

— Они у тебя, мошенник! Я раздавлю твою руку в лепешку, если ты не сознаешься!

— Quel dolor, qué tormento![138] — подпрыгнув, запричитал Кадера. — У меня ничего нет, у меня… у меня…

— Оставьте его в покое! — приказал генерал. — Мы не можем так…

Он не успел договорить, так как шкипер резко оборвал его:

— Замолчите! Я знаю, что делаю! У этого парня на лбу написано, что он мошенник. Он сейчас признается!

Он еще сильнее стиснул свой громадный кулак. Майор подпрыгнул и завопил:

— Я… я… о Боже… Да, что уж там, да!

— Где деньги? — спросил Ларсен, не отпуская его.

— Здесь, в шляпе!

— Выкладывай — и немедленно!

На голове у Кадеры была совсем иная шляпа, чем прежде. Он сорвал ее с головы, но даже не смог ее удержать своей чуть не раздавленной рукой, которая приобрела коричневато-синюшный оттенок.

— Они под кожаным ободком! — сказал он. — Достаньте их!

Ларсен вытащил деньги, показал их генералу и заявил:

— Ну, кто был прав, сеньор, вы или я? Будь у вас такие же руки, как у меня, вы бы тоже любого вора могли заставить сознаться!

Владелец эстансии вернул свои деньги. «Генералиссимус» во время последней сцены, хотя она и была очень неприятна для него, вел себя абсолютно спокойно. Когда все закончилось, он обратился ко мне с вопросом:

— Теперь вы довольны, сеньор?

— Полностью. И надеюсь, что заключенное между нами перемирие продлится долго.

— Это зависит лишь от вас. Мы сдержали свое слово, теперь очередь за вами. Я пойду и лично позабочусь о вашем пристанище, поскольку вы мои гости.

— Позвольте, сеньор, заметить, что я ни в коем случае не расстанусь со своими товарищами, поэтому прошу вас распорядиться, чтобы нас поместили вместе.

— Как вам угодно. По всем другим вопросам обращайтесь к капитану, которому я вверяю вас.

Он вышел. Остальные последовали за ним, включая майора, который не удостоил нас даже взглядом, но, несомненно, замышлял месть. Лишь капитан задержался на несколько мгновений. Отведя меня в сторону, он тихо сказал:

— Сеньор, здесь безобразно обращаются с людьми, не с вами одними здесь так обошлись. Я ввязался в эту затею, так как верил, что буду служить честному делу, но вы открыли мне глаза. Я благодарен вам за это. Поэтому умоляю вас, не судите обо мне поспешно. Я буду в вашем распоряжении, ибо уверен, что вы сохраните это в тайне. Мое пребывание здесь подходит к концу; вы можете на меня положиться.

— Мое почтение, сеньор, — ответил я. — Искренне рад встретить человека, всегда готового стать на сторону справедливости. После того, что мы здесь испытали, я не смел на это надеяться. В здешние войска, видимо, набирают одних ворюг и бандитов?

— К сожалению, вы правы. Я заметил это вскоре после прибытия сюда, поэтому спрашивал себя, не бесчестье ли это — сражаться на стороне подобных людей. После всего, что я теперь узнал, я хочу как можно быстрее уехать отсюда. Но это чрезвычайно трудно. Я посвящен в планы Хордана, поэтому меня будут удерживать силой.

— Тогда скройтесь тайком.

— Да, можно было бы скрыться под каким-нибудь предлогом, но я уверен, за мной немедленно отрядят погоню.

— Ну и что! Повод всегда найдется. Вы присягали на верность Хордану?

— Нет.

— Значит, вы ничем с ним не связаны. Если вы вправду собрались скрыться, я, пожалуй, смог бы вам помочь.

— Вы? — спросил он, улыбнувшись от изумления. — Но вам же самому нужна помощь, сеньор!

— Вряд ли. Оружие мы себе вернули, поэтому сумеем за себя постоять. Хордан обязательно нас отпустит. Вам, быть может, удастся тайком присоединиться к нам.

— Ладно, посмотрим. Во всяком случае будьте уверены, я на вашей стороне и постараюсь защитить вас от новых бед. А сейчас мне надо идти, чтобы они ничего не заподозрили.

Он вышел, но вскоре вернулся, чтобы отвести нас в предназначенное нам помещение. Оно располагалось в соседнем здании, поэтому нам пришлось пройти по двору, заполненному людьми, которые смотрели на нас с любопытством и неприязнью. Некоторые пытались пробиться к нам; казалось, они хотели на нас напасть, но капитан строго одернул их.

Здание походило скорее на сарай, нежели на дом. Его дощатые стены были испещрены узкими отдушинами, крышей служили тоже доски. Помещение оказалось совершенно пустым, а его размеры были таковы, что я попросил капитана доставить сюда наших лошадей. Он выполнил это пожелание и велел привести животных, но, как мы узнали позже, получил категорический запрет на это. Против нас все-таки что-то замышляли. Конечно, будь лошади с нами, нам было бы легче бежать в случае необходимости.

Теперь мы были предоставлены самим себе полностью. О нас никто не беспокоился, лишь, когда стемнело, капитан послал нам две лампы, заправленные кобыльим жиром. Принесли также мясо, которым мы смогли досыта наесться.

Снаружи разложили множество костров; через отдушины мы могли наблюдать лихорадочную сумятицу, кипевшую вокруг них.

Но постепенно огни стали блекнуть, и барабан пробил отбой. Мы тоже устали. Нам пришлось улечься на голой земле, один из нас поочередно нес караул.

Поздно ночью меня разбудили. Капитан незаметно подкрался к нашей двери и тихо постучал, попросив впустить его. Лампы у нас были потушены. Никто не видел, что я открыл ему дверь.

— Простите, сеньор, что не мог прийти раньше! — сказал он. — Снаружи выставили часового, хотят знать, что у вас делается. Чтобы не привлекать к себе внимание и вообще не возбуждать подозрений, я держался поодаль. Человек, следивший за вашей дверью, улегся и заснул.

— Значит, мы можем сбежать, если захотим!

— О нет. Топот коней выдаст вас.

— Ладно, я вовсе не собирался тайком удирать отсюда. Я намерен покинуть это место днем, на виду у всех. Вы узнали что-нибудь новое о нашем отъезде?

— Да. Я впервые в жизни превратился в лазутчика и подслушал инструкцию, полученную майором.

— Значит, он все же будет сопровождать нас в Буэнос-Айрес?

— Да. С ним поедет столько людей, сколько вас. Поскольку лошади понадобятся ему лишь для того, чтобы доехать до реки, я с несколькими всадниками отправлюсь вместе с вами, заберу лошадей и потом сообщу Хордану, что вы благополучно погрузились на плот.

— Стало быть, снова плот?

— Из предосторожности. Вы могли бы сесть на любой проходящий пароход, но ведь там множество пассажиров, а здесь никого постороннего.

— Я понимаю. Хордан боится, что на пароходе мы окажемся недосягаемы.

— Может быть. Майору он дал письменные полномочия заключить сделку и подписать документы от имени Хордана. Ваш корабль поднимется вверх по Паране и остановится в определенном месте, которое выбрали Хордан и майор. Там вы передадите груз людям, которые встретят вас на берегу.

— Где находится это место?

— Не знаю. Они говорили так тихо, что я не мог ничего понять. Но предупреждаю вас: оставайтесь на корабле, не сходите на берег, потому что майору приказано схватить вас, как только весь товар окажется у него в руках и Хордану нечего будет опасаться убытка.

— Я предвидел это. Майор меня не заполучит ни за что, скорее сам попадет в мои руки. Где находится Хордан?

— Пока здесь.

— Так он зайдет к нам напоследок?

— Непременно. Он будет держаться с вами очень дружелюбно. Но пусть вас это не обманет.

— Я не испытывал к нему особого доверия и до сих пор, и то, что случилось, вовсе не способно рассеять мои опасения. Сами вы решились на что-нибудь?

— Пока еще нет, по крайней мере, у меня нет никакого подходящею плана действий. И все же думаю скрыться, как только представится удобный, не очень опасный повод.

— На мой взгляд, именно такой момент настал. Вы поедете с нами.

— Это невозможно!

— О нет. Не стоит тут же пасовать перед трудностями, не надо говорить слово «невозможно».

— Тогда расскажите, каким же образом удастся выполнить этот план?

— С удовольствием расскажу. Но мне надо знать, что я могу на вас положиться, что вы говорите со мной искренне.

— Даю вам честное слово, что отношусь к вам дружески, не замышляю никакого подвоха и буду очень рад, если мне удастся сбежать отсюда!

— Я уже привык к тому, что клятвы здесь мало что значат. И все же хочу вам поверить, потому что считаю вас честным человеком.

— Сеньор, вы не обманетесь во мне!

— Тогда скажите для начала, много ли места займут ваши вещи?

— Совсем немного. Здесь все живут как на войне. Ничего лишнего при себе не держат. Все мое имущество заключается в лошади, оружии, двух сменах одежды и небольшом запасе белья.

— Все же для этого понадобится пакет, это возбудит подозрения. Вы не сумеете тайком пронести к нам свою запасную одежду и белье?

— Думаю, что да.

— Тогда сделайте! Мы возьмем ваши вещи. Вы будете нас сопровождать и подниметесь на плот.

— Но получится ли это? Я же обязан вернуться.

— Подумаешь! Обязаны, но хотите ли вы этого или сделаете это — разные вещи.

— Что скажет майор?

— Положитесь на меня. Я растолкую дело так, что ему придется смириться.

— Он — мой начальник!

— Лишь до тех пор, пока вы считаете его таковым. Мы на вашей стороне, и вы сами видели, как бесцеремонно я обращался с майором. Я даю вам слово, что вы освободитесь.

Он помолчал немного, а потом сказал:

— Это очень рискованно!

— Вовсе нет, сеньор! Подумайте, как я рисковал, находясь среди такого количества врагов! Но все удалось. Поэтому мне даже в голову не придет бояться тех нескольких солдат, которых приставят к нам.

— Дело может легко дойти до стычки!

— Глубоко сомневаюсь в этом. Ваши люди знают, что мы лучше вооружены. Впрочем, я, конечно, предпочитаю силе хитрость.

— Ладно! Вы говорите так рассудительно, что мне хочется положиться на вас. Я принесу вам свои вещи. Через четверть часа я снова буду тут.

Он незаметно удалился и через пятнадцать минут принес свои пожитки. От продолжения беседы мы отказались. Не стоило ничего обсуждать заранее, ведь мы не знали, как развернутся события. К тому же мог проснуться часовой, и если он увидит, как капитан выходит от нас, то наверняка сообщит об этом.

Мы снова улеглись спать. Нас разбудила суета, царившая в лагере. Солдаты уезжали на водопой, разжигали костры, чтобы приготовить мясо, из которого состоял весь их дневной рацион.

Я полагал, что Хордан вызовет нас к себе, и ошибался. Он сам пришел к нам в сопровождении генерала. Вероятнее всего, чтобы удержать своих людей от враждебных выпадов в отношении нас, неминуемых при нашем появлении.

— Я хочу сообщить, что сейчас вас накормят, потом вы отправитесь в путь, — сказал он. — Видите, я держу свое слово.

— Разумеется! — ответил я. — Значит, мы полностью свободны и нам не надо бояться никаких подвохов?

— Их не будет. Мы — союзники. Но после всего случившегося нечего и думать, что я отпущу майора без всякой охраны.

— Пусть его сопровождает вся ваша армия. Я ничего не имею против!

— Майор получил от меня письменные полномочия, — продолжал Хордан, — он предъявит их вам и сеньору Тупидо в Буэнос-Айресе. Договоритесь с майором, значит, заключите сделку со мной. Естественно, в Буэнос-Айресе разгружать корабль нельзя. Вам надо подняться вверх по Паране.

— До какого места?

— Майор сообщит вам об этом.

— Лучше бы мне узнать об этом сейчас.

— Сделка еще не заключена. Я не знаю еще, примете вы мои условия или нет. Поэтому позвольте мне не раскрывать пока некоторые секреты.

— Ничего не имею против.

— Вы поедете к реке и сядете на первый же проплывающий мимо плот. Кроме людей, сопровождающих майора, с вами поедет небольшой отряд; командует им капитан, с которым вы познакомились. Не подумайте, что я не доверяю вам. Эти люди заберут лошадей, ведь майор не возьмет их с собой.

— Согласен.

— Я на это и надеялся. Забудем все прежнее и будем действовать в обоюдных интересах. Майор докажет вам, что стал вашим другом.

— Что ж, тем лучше для него.

— Сеньор! — воскликнул он строгим тоном. — Вы снова заговорили языком, который мне не по душе! Вы знаете, что я снисходителен к вам, и я надеюсь, что вы воздадите мне благодарностью!

— Конечно, ведь каждый день приносит свое воздаяние, все совершившееся и есть воздаяние.

— Имеются у вас еще какие-то замечания, вопросы или тому подобное?

— Ничего, кроме одной просьбы: снабдите нас запасами провианта, достаточными для поездки до Буэнос-Айреса.

— Об этом я уже подумал. Итак, мы договорились. Надеюсь, когда мы увидимся снова, то встретимся, как настоящие друзья. Не я буду виновен, если случится обратное.

— Но и не я, сеньор. Благодарим за гостеприимство, с которым нас здесь принимали!

— Пожалуйста, сеньор! Всего наилучшего!

Он удалился со своим спутником, не произнесшим ни слова. Нам принесли мясо и корм для лошадей. Когда животные поели, явился майор, чтобы сообщить нам, что пора трогаться в путь. Солдат предусмотрительно отослали заниматься строевой подготовкой, поэтому поблизости их осталось немного, исключая сопровождавший нас отряд. Все его члены были хорошо вооружены — мера предосторожности. Упрекнуть командующего в пренебрежении к ней было нельзя. На лицах солдат нелегко было прочесть приязнь. И майору с превеликим трудом удавалось придавать своему лицу хотя бы равнодушное выражение.

Лошадей мы оседлали заранее, а теперь вывели их из сарая и сели в седла. Капитан и шкипер, у которых лошадей не было, позаимствовали их на время.

Как только мы тронулись в путь, у двери появились Хордан и генерал, они помахали нам на прощание. Мы не придавали этому никакого значения. Ведь они хотели лишь снять наши опасения.

Мы ехали другим путем, не тем, что вчера, а на юг. На мой вопрос майор отвечал, что там река делает изгиб и потому мы доберемся до нее быстрее, нежели следуя вчерашним маршрутом. Я адресовал вопрос именно майору, а не капитану, дабы скрыть наши с ним хорошие отношения.

Вчера мы путешествовали связанными, поэтому невозможно было судить, кто из нас хороший наездник, а кто неважный. Сегодня выяснить это было гораздо легче. Мне бросилось в глаза, что шкипер довольно сносно для моряка ездит верхом. Он сказал, что раньше часто бывал на юге Соединенных Штатов и целые дни проводил в седле. Капитан держался не так уверенно, но настроение у него было отличное.

— Слушай, Чарли, из скверного переплета мы выбрались. Вы просто великолепно сражались за свою жизнь. Что-то скажут эти молодчики, когда, приехав в Буэнос-Айрес, поймут, что их провели!

— Они вообще не попадут туда.

— Не попадут? Но они же поедут вместе с нами!

— Это продлится недолго, я заставлю их покинуть плот.

— Значит, будет схватка. Буду рад оставить некоторым из них отметины на память. Ну а когда они отправятся восвояси, мы все вместе поедем в Буэнос-Айрес?

— Это пока не решено. Ведь мы же хотим попасть в Гран-Чако. Но, к сожалению, придерживаться прежнего маршрута нам едва ли удастся, слишком рискованно, второй раз мы вряд ли вырвемся из их рук.

— Лучше всего будет поплыть прямо в Буэнос-Айрес и начать поездку оттуда. Я отправлюсь вместе с вами.

— Но есть ли у вас время на подобное путешествие?

— Да. Мне придется стоять на якоре целый месяц. Надо же как-то скоротать время. Может, штудировать что-нибудь? Скука невыносимая. Возьмите меня с собой, сэр! Я буду вам искренне признателен.

— Посмотрим. Я думаю, придется, конечно, ехать в Буэнос-Айрес; чувствую, что они, ничего нам не говоря, выслали вдогонку отряд, он поедет скорее всего вдоль реки, дабы убедиться, что мы в компании с нашими прежними врагами в самом деле направимся в Буэнос-Айрес. Еще неизвестно, что случится.

— Что же может произойти?

— Я думаю… Ого, посмотрите, видите, вон двое всадников! Они, кажется, здорово спешат. И держат курс прямо к нам, наверное, хотят разузнать путь.

Беседовали мы довольно тихо, чтобы никто не мог подслушать наш разговор. Хотя мы пользовались английским, вполне мог найтись кто-то, кто силен в этом языке.

В этот момент перед нами остановились те двое, ехавшие навстречу. Они предположили, что майор главный среди нас, и один из них обратился к нему:

— Простите, сеньор! Мы хотим попасть к сеньору Хордану. Вы не скажете, где его можно застать?

— Могу, мы от него как раз и едем, — ответил Кадера.

— Так вы его сторонник?

— Я — майор и служу у него. Что вы хотите ему передать?

— У нас очень важное донесение.

— Какое?

— Это секретное донесение.

— Устное?

— Да, — чуть помедлив, ответил встречный. Мне показалось, что он сказал неправду.

— И у вас нет никакой депеши, никакого письма?

— Нет, сеньор.

— Откуда вы едете?

— От реки, — очень сдержанно ответил всадник.

— Вижу. Но вы с того берега?

— Да.

— Из какого города?

— Мы скажем об этом лишь сеньору Хордану.

— Ну а кто вас послал, могу я узнать?

— Тоже нет.

— Tormenta![139] Да тут замешан какой-то важный секрет!

— Разумеется.

— Ну а если я вас заставлю выдать его?

— Сеньор Хордан будет взбешен вашим поведением.

— Гм! Собственно говоря, я вообще не должен был бы вас пропускать. Мне хотелось бы…

Он умолк и задумчиво оглядел обоих. Я начал понимать, кого я вижу перед собой. Неужели оба этих человека были посыльными Тупидо? Я отказался взять эти контракты, но, поскольку ему позарез надо было отправить их адресату, он нашел других посыльных. Чтобы убедиться в этом, я подъехал к ним и сказал:

— Я не хочу вникать в ваши тайны. Я знаю вас, знаю, что вы хотите, поэтому ответьте лишь на один вопрос. Вы из Монтевидео?

Они промолчали.

— Вас послал сеньор Тупидо?

Они по-прежнему молчали. Но это было весьма красноречивое молчание. Я не ошибся. Поэтому и продолжил:

— Я знаю, что за донесение у вас. Разумеется, это необычайно важная новость. Майор не задержит вас. Можете ехать дальше!

— Ого! — воскликнул Кадера. — Кто здесь командует, вы или я?

— Конечно, я, — ответил я.

Нельзя было допустить, чтобы майор продолжил расспросы и узнал, что у встреченных нами людей есть при себе контракты. Ведь я же уверял, что контракты остались у Тупидо. Поэтому я резко возражал офицеру. Тот ответил:

— Вы? Я — майор, и мне поручено присматривать за вами!

— Чушь! За мной незачем присматривать, наоборот, я докажу вам, что это вы находитесь у меня под надзором. Эти люди поедут дальше.

— Нет. Они останутся. Я велю их обыскать!

— Вы не посмеете!

— Вы что, хотите мне помешать?

— Да, я вас застрелю, если поднимите руку на них; они посланы по тому же делу, что и я. Речь идет об удаче или неудаче сеньора Хордана, об успехе задуманной нами операции. Тут уж ваша жизнь значит для меня не больше, чем жизнь мухи или дождевого червя.

Я вытащил револьверы. Мои спутники сгрудились вокруг меня, держа наготове оружие. Солдаты, наоборот, прижались к майору, но, очевидно, они не испытывали особого желания мериться с нами силой. Нас было десять на десять. Следовало при первом же удобном случае доказать, что мы не потерпим, чтобы майор командовал нами.

Я нацелил на него револьвер. Он хотел схватиться за свой пистолет, но я пригрозил:

— Руки прочь! Стреляю без предупреждения!

Он убрал руку с кобуры и сказал:

— Что вы себе позволяете! Вы ведете себя так, словно вы — хозяин Энтре-Риос!

— Нет, не я здесь хозяйничаю, но вам тоже не позволю приказывать. Заметьте это себе! Меня уверяли, что отныне вы мой друг; но я вижу, что это не так, поэтому мне приходится вести себя по-иному.

И, повернувшись к посыльным, я добавил:

— Поезжайте! Передайте сеньору Хордану привет от меня, расскажите ему, что вы видели здесь, и сообщите, что я вел себя как преданный ему человек! Если вы все время будете ехать прямо, то попадете в его штаб-квартиру.

И они умчались галопом, радуясь своему спасению.

— Tempestad![140] Я себе намотаю это на ус, сеньор! — прорычал майор.

— Вот-вот, сделайте милость, намотайте! Буду рад. А теперь, пожалуйста, продолжим прерванную поездку.

Я поехал вперед, мои товарищи держались рядом со мной. Далее следовал майор со своими солдатами. Мы мчались как можно быстрее и спешили не зря. Брат Иларио все понял. Он сказал мне:

— Значит, вы думаете, что они везли контракты от Тупидо?

— Несомненно.

— Ах! А если бы они прибыли раньше, когда мы еще оставались у Хордана!

— Мы бы поборолись за свою жизнь.

— Быть может, нам еще придется посражаться, ведь Хордан, получив контракты, немедленно вышлет погоню.

— Несомненно.

— Мы находимся в пути всего час. И через час посыльные будут у него. У реки мы окажемся лишь через четыре часа. Нам нужно спешить изо всех сил, иначе преследователи настигнут нас.

— Вы правы. Но если даже мы поспешим, все равно они наткнутся на нас, если плот задержится.

— Что же делать? Неужели придется проливать кровь?

— Может быть. Если не увидим плот, то ждать на берегу не станем, поедем навстречу.

— Верно. Тем самым удлиним путь, который придется проделать нашим преследователям. Но вот согласится ли на это майор?

— Куда ему деваться?

— Он попытается силой остановить нас.

— Подумаешь! Его люди побаиваются наших револьверов.

Мы подгоняли наших лошадей. Несколько раз Кадера пытался заставить нас сделать привал, но тщетно. На его окрики мы не обращали внимания. Тем не менее прошло еще почти четыре часа, прежде чем мы добрались до реки. Нашим глазам открылся длинный, прямой участок; было хорошо видно все происходившее вверх по течению. Мы не заметили нигде ни плота, ни какого-либо другого судна.

— Будем ждать здесь, — промолвил Кадера. — Пусть лошади отдохнут. Мы и так мчимся как угорелые!

— Я здесь не останусь! — ответил я.

— Почему?

— Здесь нет травы для лошадей, только сухой камыш.

— Вы хотите поискать пастбище? Не стоит труда. Лошади ведь всю ночь паслись.

— Ваши, но не наши. Они со вчерашнего дня простояли в сарае и не получили ничего, кроме жалких сухих листьев кукурузы. Если хотите гнать лошадей во весь опор, нужно их кормить.

— Мы же поплывем на плоту, им не придется мчаться во весь опор. Они отдохнут.

— На плоту трава не растет. Едем дальше, вверх по течению!

Я погнал своего коня в этом направлении.

— Стой! Вы останетесь здесь! — скомандовал он.

Я продолжал двигаться вперед, нисколько не считаясь с его словами.

— Стой, говорю я тебе! — прорычал он. — Или я буду стрелять!

Я обернулся. Он держал в руке пистолет. Я выхватил револьвер.

— Прочь оружие! — приказал он.

— Глупости! — ответил я. — У меня двенадцать зарядов против одного вашего. Впрочем, что скажет сеньор Хордан, если сделка расстроится из-за того, что я буду убит! Подумайте, что вы делаете!

— Да кем вы себя считаете? Вы думаете, вас пальцем тронуть нельзя?

— Разумеется. Я поеду дальше. Хотите стрелять, стреляйте!

Мы поехали вперед, не оглядываясь на майора. Он со своими солдатами мог бы всех нас перестрелять, но все же остерегся, впрочем, иначе и быть не могло. Естественно, все они ругали и проклинали нас на чем свет стоит. Дорога, лежавшая впереди, вовсе не подходила для поездок верхом. Топь, кругом только топь и камыши. Нередко нам приходилось делать огромный крюк, чтобы обогнуть опасное место; впрочем, нашим преследователям пришлось бы преодолевать те же трудности, если бы они вздумали нас настичь.

Конечно, волей-неволей мы прокладывали им путь, поэтому, двигаясь по нашим следам, они ехали бы, наверное, быстрее, чем мы теперь. Ни плота, ни какого-либо судна на реке по-прежнему не было видно. Майор непрестанно окликал нас. Он был взбешен из-за того, что ему пришлось следовать за нами; его товарищи не переставали сыпать ругательства, но мы не обращали на них внимания.

Наконец мы достигли места, где берег несколько вдавался в воду, и тут впереди мы увидели очень длинный плот, медленно спускавшийся к нам навстречу.

— Слава Богу! — крикнул майор. — Конец всей этой дури. Эти люди возьмут нас с собой.

— Если захотят! — вставил я.

— Должны, должны! Мы их заставим.

— Даже и не пытайтесь. Лучше, если мы хорошенько им заплатим.

— Кто же даст нам деньги?

— Я.

— Чудеса! Это мне нравится. Ладно, торгуйтесь с ними.

Я подъехал к реке и, приложив к губам обе ладони, крикнул плотовщикам:

— Эй! Возьмете нас в Буэнос-Айрес?

— Мы не доберемся до него.

— Ничего страшного!

— Сколько вас человек?

— Два десятка, и еще десять лошадей. Сколько нам нужно заплатить?

— Сто бумажных талеров.

— Вы их получите.

— Тогда причаливаем!

Плот был составлен из двенадцати длинных клеток. Он глубоко осел в воду, на обоих его концах имелось по дощатой будке. Правили им двенадцать или тринадцать дюжих, почти совсем раздетых мужчин. Прошло более четверти часа, прежде чем плот достиг берега; я напряженно прислушивался: не послышится ли конский топот? Если вестовые сразу переговорили с Хорданом, то преследователи находятся уже где-то близко. Майор спешился, его люди поступили так же; мы тоже спешились. Я приблизился к повстанцу-капитану и тихо спросил его:

— Ну, сеньор, настало самое подходящее время. Хотите или нет?

— А выйдет?

— Вполне, я думаю.

— Но что мне нужно делать?

— Первым поднимитесь на плот, приведите туда лошадь и оставайтесь там, что бы ни происходило. Спрячьтесь за одну из будок.

Последнюю фразу я тихо шепнул еще и брату Иларио, а он передал ее нашим спутникам.

Тем временем плот остановился.

— Ну-ка, возьмите лошадей! — скомандовал майор своим людям. — Мы поднимемся… Что это?

Он запнулся и задал удивленный вопрос, потому что увидел, как на плот прошел капитан. Мои товарищи тотчас последовали за ним.

— Что такое? Что вы хотите? — спросил я майора, делая вид, словно не подозреваю, что же его удивило. Одновременно я подал знак йербатеро, чтобы он захватил мою лошадь. Сам же я остался на месте.

— Капитан поднялся на плот! — ответил Кадера. — Что ему там надобно?

— Он поедет вместе с нами. Что еще скажете?

— Дьявол! Кто ему приказал?

— Сеньор Хордан вам ничего не говорил?

— Нет.

Пока он и его солдаты продолжали пребывать в растерянности, я подошел к самому краю воды, туда, где стояли плотогоны, и тихо сказал им:

— Полсотни бумажных талеров сверх обещанного, если вы оставите этих солдат на берегу.

— Хорошо, сеньор! — так же тихо ответил старший из плотогонов.

— Это меня, конечно, не удивляет, — продолжил я. Теперь я говорил громко и обращался к майору. — Вам только сейчас полагалось об этом узнать.

— Для чего он здесь?

— Чтобы следить за вами.

— За мной? Что вы выдумываете!

— Ба! Я ведь вас уже предупреждал, когда вы заявили, что собираетесь присматривать за нами.

— Сеньор, мне непонятны ваши слова!

— Тогда выскажусь яснее. Очевидно, сеньор Хордан не доверяет вам.

— Вы намерены меня оскорбить!

— Нет. Обижайтесь на Хордана, а не на меня. Вероятно, он думает, что вы способны затеять ссору со мной.

— Не болтайте попусту!

— Или вам вдруг придет в голову мысль напасть на меня после того, как мы передадим вам груз.

— Сеньор!

— Пожалуйста! Не думайте, что я не способен разгадать ваши мысли! Чтобы обезопасить себя от такого рода глупостей, Хордан, видимо, решил приставить к вам офицера в качестве надсмотрщика.

— Что вы выдумываете?

— Генералиссимус выдумывает, а не я.

— Докажите это!

— Поднимитесь на плот. Пусть капитан предъявит полученные им полномочия.

— Tormento![141] Они у него есть?

— Спросите его!

— Пусть он покажет их! Почему он ничего не говорит? Почему прячется за будкой? Если у него есть полномочия, я обижусь и ни за что не поеду с вами. Мне надо с ним переговорить!

— Ступайте!

Он прыгнул на плот, я направился следом. Разгоряченный, он даже не заметил, чем занимались плотогоны. Теперь к берегу примыкал лишь один край плота. Другой его конец уже отплыл на значительное расстояние, приноравливаясь к увлекавшему его течению. Майор подал солдатам знак, приказывая остаться на берегу, а сам поспешил к капитану.

— Все, отчаливайте! — скомандовал я плотогонам и последовал за разгневанным офицером. Когда я догнал его, он остановился возле капитана, осыпая того вопросами, на которые тот не знал ответа.

— Не ругайтесь, сеньор! — сказал я майору. — Вы уже ничего не измените. Чтобы вы не поддались искушению и, будучи разгневанным, не были слишком опрометчивы в своих решениях, я чисто из дружеских побуждений окажу услугу и позволю себе помешать вам.

С этими словами я выхватил у него из-за пояса пистолеты.

— Сеньор, что вы себе позволяете! — раздался громовой голос майора.

— Ничего особенного, так, пустяки.

— Ничего себе пустяки! Вы отбираете у меня…

Он умолк. Его люди, оставшиеся на берегу, подняли крик; их визги и вопли достигли нашего слуха и отвлекли внимание майора. Плот отчалил и находился уже в нескольких метрах от берега, там, где было довольно глубоко.

— Как прикажете это называть? — воскликнул Кадера. — Немедленно причаливайте назад!

— А называется это вот как, — ответил я ему, — теперь вы — мой пленник, и я мигом вас подстрелю, если вы сделаете хотя бы шаг в сторону!

Я приставил ему к груди его же собственные пистолеты.

— Пленник? Подстрелите? Сеньор, вы с ума сошли? — спросил он, побледнев.

— Нет, я не сошел с ума, я куда лучше вас понимаю происходящее. Вы попались в западню.

— Капитан, помогите же!

Тот лишь пожал плечами и не сказал ни слова.

— Вы молчите, вместо того чтобы вмешаться! Вы что, сговорились с этим…

— Пожалуйста, не надо оскорблений в мой адрес, — перебил я угрожающим тоном. — Я этого не потерплю.

— А я не потерплю такого обращения. Мои люди застрелят вас. Я прикажу им. Я…

— Ничего вы не сделаете, уже ничего! Вы находитесь у меня в руках, и вам достаточно одного неверного движения, одного крика, чтобы вы поплатились жизнью. Разве вы не видите, что ваши люди вам не помогут?

Я схватил его за руку и вытащил из-за будки. К тому времени плот очутился на быстрине и все стремительнее удалялся от места, где был причален. Солдаты снова вскочили на коней и следовали за нами вдоль берега.

— Chispas! — чертыхнулся майор. — Мы тут плывем, а мои люди все там, на берегу! А там-то, там-то, да, там же сам Хордан с целой толпой…

— Ищеек, — ухмыльнулся я, — возжелавших поймать нас. Для вас дело скверное, для нас — очень забавное.

Там, на берегу, показался длинный-длинный ряд всадников. Я узнал «генералиссимуса» с несколькими офицерами, они возглавляли отряд и повстречались с солдатами, оставшимися на берегу. Видно было, что они обмениваются вопросами и ответами. Они устремляли руки, показывая на нас; потом раздался многоголосый бешеный вопль.

Всадники спешились и схватились за винтовки. Загрохотали выстрелы. Но, к счастью, мы были уже далеко от берега, и, поскольку река была достаточно широкой, пули не попадали в нас.

Майор почти впал в отчаяние. Некоторое время он бушевал, возмущаясь нами, собой, но затем опустился на бревно и безмолвно застыл — смирился или затаился.

Но солдаты Хордана все еще следовали за нами вдоль берега. Когда заросли тростника и кустарника преградили им путь, мы потеряли их из виду. Они держались подальше от реки, ведь ехать по степи было и легче, и быстрее. Итак, они следовали за нами. Ну и пусть! Нам повезло, эту опасность мы благополучно миновали.