Хотя я полагал, что мы счастливо ускользнули от погони, но так думал лишь я один. Мои спутники считали, что мы легко сможем угодить к ним в руки. По всему правому берегу реки воцарился переполох, но река постоянно петляла, течение ее было стремительным, и вот уже всадники стали отставать. Прошло несколько часов, теперь мои товарищи успокоились и почувствовали себя в безопасности.

Майор Кадера был взбешен, нас же его ярость лишь веселила. Около полудня мы высадили его на один из плавучих островов, которыми так изобиловала река. Пусть он попробует добраться на нем до берега. Чуть позже мы причалили к левому берегу, чтобы высадить хозяина эстансии и его сына вместе с их лошадьми, они направились домой. Тепло попрощались с нами и поехали, сердечно надеясь снова увидеться.

Все шло удачно, и плот примчал нас в Буэнос-Айрес, где плотогоны получили условленную плату и еще немного сверх обещанного. Капитан простился с нами, искренне нас поблагодарив. Конечно, мы твердо держались нашего прежнего плана, собираясь-таки поехать в Гран-Чако. Тернерстик так долго уговаривал меня взять с собой и его, и своего любимца, шкипера, что я в конце концов согласился. Ему хватило нескольких дней, чтобы сделать все необходимые распоряжения матросам, и мы были готовы к путешествию.

Поскольку до Корриентеса[142] нам было удобнее доехать на пароходе, мои товарищи продали лошадей, но я оставил себе гнедую, потому что такую отличную лошадь сразу и не найдешь. Конечно, из-за лошади у нас возникли некоторые трудности, но все же капитан парохода поддался на наши уговоры. Гнедую поставили среди тюков, ящиков и бочек, размещенных на передней палубе. Она чувствовала себя как в небольшой конюшне, вот только крыши над ней не было никакой.

После Амазонки Ла-Плата является самой крупной речной системой Южной Америки. Образуется она за счет слияния Уругвая с Параной, эстуарий Ла-Платы считается самым широким на земле. Сразу после слияния обеих рек ширина его составляет сорок километров. Возле Монтевидео она достигает уже 105 километров, а перед впадением в океан — даже 220 километров. Вода, выносимая в океан, илистая, желтого цвета; в 130 километрах от берега речную воду все еще можно отличить от морской[143].

Там, где начинается Ла-Плата, глубина Параны составляет тридцать метров. Соответственно велика и ее ширина. Несомненно, Парана — самая большая южноамериканская река, но течение ее разбивается на несколько рукавов; образуется ряд островов, некоторые из них достаточно большие. Река изобилует рыбой, хотя в этой мутной воде трудно заметить мелькание плавников.

Помимо остановки в Росарио, мы причаливали еще несколько раз, но я остерегался покидать корабль, пока мы не миновали провинцию Энтре-Риос. Мы легко могли повстречать кого-то, кто видел нас у Хордана, и тогда наша жизнь оказалась бы в опасности. Я даже не стал осматривать ни Санта-Фе, ни Парану, поскольку именно в этих городах было наиболее вероятно встретить наших врагов. Лишь когда оба города остались позади, мы почувствовали себя в относительной безопасности. Мы миновали Пуэрто-Антонио и Ла-Пас и подплыли к устью Рио-Гуайкираро, реки, впадающей в Парану с востока.

На борту царила оживленная жизнь. Здесь собрались люди из всех провинций, встречались даже индейцы со своими женами; впрочем, эти индейцы ничуть не напоминали собой сиу, апачей или команчей. Они выглядели людьми опустившимися, безвольными, подавленными.

Зато у всех белых вид был очень воинственный. Все знали, что в провинции Энтре-Риос готовилось восстание, и в такой обстановке даже на корабле нельзя было чувствовать себя в безопасности. Поэтому каждый из пассажиров был увешан оружием, каждый нацепил на себя все, что имел.

Среди индейцев мне бросился в глаза один молодой человек, выгодно отличавшийся от остальных. Он был ничуть не красивее других краснокожих, одет ничуть не лучше, но с ним ехала одна, как мне показалось, больная женщина, о которой он очень заботился. Она, видимо, приходилась ему матерью, однако любовь к матери среди этих людей — большая редкость. Женщина в здешних краях — работница, в ней не уважают ни жену, ни мать. И он, и она были одеты очень бедно. На индейце не было ничего, кроме рубашки, коротких брюк, изношенной обуви и ножа; его он сунул за веревку, которой был подпоясан. Во взгляде индейца чувствовалась сметливость, какой обычно не заметишь у этих людей. Впрочем, возможно, забота, привязанность, проступавшие в его взоре, вводили меня в заблуждение.

И еще один человек привлек мое внимание, но это был не индеец, а белый, который во всем являл полную противоположность первому.

Он сидел на корме, неподалеку от рулевого. Он выбрал себе место так, чтобы исподволь, незаметно для остальных, оглядывать всю палубу. Похоже было, что он старался привлекать к себе как можно меньше внимания. Одет он был очень тщательно, по французской моде. Бороду свою, однако, подстригал так, как принято в здешних краях. Его черты, мрачный, цепкий взор — все свидетельствовало об оригинальном уме и сильной воле. Судя по загорелому лицу, его нельзя было причислить к завсегдатаям салонов. Из-за того, что он все время сидел, фигуру его оценить было нельзя, однако я понял, что вижу перед собой военного, офицера, причем высокого ранга. Неподалеку от него сидел негр, очевидно, его слуга, который не отрываясь, с любовью и почтением внимал своему господину, готовый угадать любое его желание и выполнить любой его приказ. Оба поднялись на борт в Росарио и сразу же стали держаться особняком от остальных пассажиров.

Капитан Фрик Тернерстик уже через четверть часа после начала нашего путешествия познакомился со своим коллегой и с того момента почти все свое время проводил возле него. Он беспрерывно что-то рассказывал, а капитан парохода молча выслушивал его, то и дело улыбаясь. Ханс Ларсен, наш хладнокровный шкипер, ни с кем не обменялся ни одним лишним словом. Он молчаливо восседал среди ящиков и прочего багажа, окидывая взором всю эту сцену, декорации которой составляли палуба, река и ее берега. Брат Иларио остался рядом со мной. Что же до наших йербатеро, то они расхаживали повсюду и, кажется, перезнакомились со всеми пассажирами, что было характерно для этих людей.

Плавание по Паране, разумеется, разительно отличается от поездки по Рейну, Дунаю или Эльбе. Не говоря уже об очень колоритном облике пассажиров, сама река, ее берега, острова являют взору очень переменчивую панораму; особенно любопытна здешняя растительность; по мере продвижения на север все чаще видишь тропические растения. Берега по обеим сторонам реки довольно крутые, в этих краях их называют «барранко»[144]. Они серого цвета, высота их почти всегда превышает двадцать, а то и тридцать локтей; они представляют собой непрерывную стену из глины и известняка, кое-где перемежающихся вкраплениями окаменелых раковин.

Порой «барранко» совершенно голые, а то их покрывает густая поросль кустарника. Среди кустов, чем севернее, тем чаще, встречаются пальмы. Местами береговые откосы бывают прорезаны ручьем или речушкой.

Впрочем, не следует думать, что берега реки все время остаются в поле зрения. Нет, из-за ширины реки, из-за множества островков, разбросанных среди рукавов реки, ее берега часто скрываются из виду. Судно неизменно заходит в самый обширный из рукавов, но поскольку из-за дождей и наводнений фарватер постоянно меняется, то и курс также приходится менять часто.

Мы условились, что доедем только до Гои, а оттуда проберемся в Гран-Чако. За поездку в каюте первого класса я не заплатил даже сотни марок в пересчете на немецкие деньги, хотя мы преодолели более семисот морских миль, а цена эта включала также очень хорошее питание и даже вино. Йербатеро предпочли путешествовать за полцены пассажирами низшего класса. Вообще, в этом вопросе здесь вроде бы не соблюдали пунктуальность. Я видел на борту индеанок, которые, несмотря на свой нищий вид и отсутствие денег, путешествовали рядом с нами.

Обедали мы обычно на палубе. Затем стол обступали индейцы и индеанки и угощались остатками нашей трапезы, коих было так много, что и эти люди оказывались сыты. На ночлег все устраивались наверху, ложились повсюду, где им заблагорассудится. Если в эту пору возникало желание выйти на палубу и прогуляться, то приходилось ступать крайне осторожно, чтобы ненароком не споткнуться о кого-либо из спящих.

Поскольку все общество запаслось оружием и никаких ограничений на охоту не существовало, с утра до вечера раздавались выстрелы. Стреляли во все, что движется, к тому же животных, в которых можно было бы прицелиться, здесь имелось более чем достаточно. Во-первых, это была водоплавающая дичь. Чаще всего мы замечали куэрво, окрашенную в черный цвет птицу, напоминавшую баклана[145]. Она вызывает большой интерес у путешествующих благодаря своим удивительным манерам. Обычно куэрво стайками восседают на небольших островах, плавучих предметах или пнях и ветках, торчащих на мелководье. Если вспугнуть куэрво, то птица презабавнейшим образом сваливается в воду и уплывает прочь. При этом тело ее полностью исчезает под водой, виднеются лишь голова и часть ее шеи. Куэрво торопливо кивает головой и опасливо вертит шеей, что развеселит даже самого серьезного человека.

Утки еще пугливее, чем куэрво; часто видишь стаи из сотен этих птиц, но подобраться к ним, чтобы сделать удачный выстрел, нелегко. Самая красивая среди них пато реал[146] с ее зеленым, металлически поблескивающим оперением. Помимо бандурриа, местного кроншнепа[147], встречаются чайки и крачки, а также белый и черношейный лебедь[148]. В лагунах или на отлогих островках замечаешь застывшую фигуру аиста, которого в здешних краях зовут тухуху[149]; в местных болотах среди камышей прилежно выискивают добычу и белый аист, и колпица.

Часто нам на глаза попадались водосвинки и нутрии. Собственно, название последних означает «выдра», однако здесь так именуют крупную крысу, тогда как настоящую выдру называют словом «лобо», то есть «волк».

Порой, особенно ранним утром, мы видели ягуара, крадущегося к берегу за водосвинкой, чье мясо он предпочитает мясу всех остальных животных.

Азартнее всего стреляли по кайманам, которых называют здесь жакаре. Они спокойно полеживают на покатых песчаных отмелях, и взволновать их не так уж легко. Даже если возле этой мерзкой рептилии просвистит целая дюжина пуль, она и не шевельнется. Только когда одна или несколько пуль угодят прямо в твердый панцирь, животное решится покинуть понравившееся ему место и спустится в воду; при этом, когда кайман плывет, его голова обычно наполовину высовывается из воды. Стрелять в кайманов без толку, ранить их можно, лишь попав в мягкие части тела, но их-то и защищает панцирь.

Благодаря одному из этих животных между мной и загадочным пассажиром завязалось своего рода молчаливое знакомство. Он не участвовал в охоте, однако, когда начинали стрелять в крокодилов, он привставал, чтобы понаблюдать. Потом снова занимал свое прежнее место, при этом неизменно с презрением покачивал головой.

Мы приближались к очень пологому участку побережья; там лежало множество кайманов. Казалось, в незнакомце наконец пробудилась страсть к охоте. Случайно я оказался поблизости от него и услышал, что негру было приказано принести ружье. Быть может, он намерен доказать, что подстрелить каймана для него — дело несложное. Он подошел к парапету палубы и сделал два выстрела в одного из животных. Первая пуля прошла мимо; было видно, как она вонзилась в песок, вторая попала бестии прямо в спину. Животное слегка подняло голову, затем снова поникло — и осталось спокойно лежать, словно в него угодила горошина.

Если поначалу на лице стрелявшего читалась уверенность в успехе, то теперь она сменилась гневным разочарованием. Словно бы устыдившись, незнакомец бросил на меня беглый взгляд и вернул винтовку слуге.

— Зарядить? — спросил чернокожий.

— Нет. Кайманы неуязвимы, — ответил он, снова усаживаясь.

— Когда они лежат на животе, их, конечно, вряд ли подстрелишь, — сказал мне брат Иларио, слышавший слова пассажира.

— Почему вряд ли? — спросил я.

— Куда же им влепишь пулю?

— В глаз.

— Невозможно! Я все-таки тоже как-никак умею стрелять.

— Необязательно целиться точно в глаз. Над его глазами есть место, где кость так тонка, что ее пробьет пуля.

— И вы думаете, что попадете в это место?

— Непременно. Я даже рассчитываю послать пулю точно в глаз.

— Хотел бы я на это посмотреть! Прошу вас, вы согласны?

— Если вам так угодно, любезный брат, то с удовольствием. Выберите животное, в которое я обязан попасть!

С этими словами я взял в руки свой штуцер. Мне приходилось стрелять из него в более трудных обстоятельствах, в минуты, когда речь шла о спасении жизни. Между тем отмель осталась уже позади. Нам пришлось подождать, пока опять не появится кайман. Пассажир посматривал на меня с любопытством, я же демонстрировал полнейшее равнодушие. Через некоторое время на отлогом берегу мы заметили двух животных. Их разделяла примерно пара десятков шагов. Оба крокодила высовывались из воды лишь наполовину.

— Ну что, пора? — сказал монах.

— Да, — ответил я. — Смотрите внимательно!

Я подошел к борту и приподнял винтовку. Незнакомец последовал за мной. Судя по его лицу, он был в высшей степени заинтригован — и совершенно напрасно, ведь для человека, прибывшего с Дикого Запада, подстрелить крокодила — вовсе не достижение.

Оба животных лежали вполоборота к пароходу — для точного выстрела подходящее положение. Подстрелить кайманов захотели еще несколько человек, но йербатеро, стоявший в отдалении, увидел, что я держу в руках винтовку, и крикнул им:

— Не стреляйте, сеньоры! Там есть кому показать вам, как надо стрелять без промаха.

Все взоры обратились на меня, что было совсем некстати; ведь если бы оба патрона, которые я зарядил, оказались небезупречны, то я промахнулся бы и был бы опозорен.

Тем временем судно приблизилось к кайманам; настал самый удобный момент. Как принято на Диком Западе, я прижал ружье к щеке и дважды нажал на спусковой крючок, вроде бы даже не прицелившись как следует, но так могло казаться только со стороны. На самом деле охотник, живущий в прерии, прищуривает левый глаз, чтобы уловить цель, еще до того, как поднимет ружье. Путем долгих тренировок он привыкает наводить ствол на цель без долгих проволочек. В тот же миг, как только ружье прикоснется к его щеке, мушка совпадает с прорезью и можно нажимать на крючок. Все искусство заключается в моментальном наведении ствола. На Диком Западе человек часами упражняется с незаряженной винтовкой, привыкая наводить ее на цель. Многие никак не могут научиться этому приему, из них выходят неважные охотники, тогда как сама жизнь человека часто зависит от того, кто выстрелит первым.

Другие, естественно, не могут взять в толк: каким образом кто-то, торопливо вскинув ружье, вроде бы совсем не прицеливаясь, моментально нажимает на курок… и попадает в яблочко. Быстрота, с которой это проделывается, поразительна, но это не что иное, как результат долгих и утомительных тренировок.

Вот так и сейчас. Поднять винтовку, два раза нажать на спусковой крючок и снова опустить оружие — это одна секунда. Первый кайман дернулся, приподнялся, ударил хвостом и опять поник. Второй метнулся, сделал четыре или пять шагов вперед, остановился, поднял голову, завалился на бок, потом на спину и неподвижно замер. Оба были мертвы. Раздались громкие аплодисменты.

— Два изумительных, мастерских выстрела! — воскликнул незнакомец. — Или это было случайностью?

— Нет, сеньор. Попасть было очень легко, — ответил я.

Брови его взметнулись вверх, он окинул меня удивленным взором, снял шляпу, глубоко и учтиво поклонился, а затем вернулся на свое место. С того момента я стал замечать, что он с нескрываемым вниманием следит за мной и за всем, что я делаю. Я поручил йербатеро потихоньку выведать, кто он такой. Тот старался как мог и наконец вынес вердикт: никто, кроме капитана, не знает его, а капитан отказывается называть его имя, лишь намекает, что сеньор является «офисиаль номбрадо» («знаменитым офицером»), и приказал хранить полное молчание. Конечно, эти сведения лишь разожгли мое любопытство.

Так мы добрались до района Рио-Гуайкираро. До сих пор погода нам благоприятствовала, но теперь, кажется, ей это наскучило. На юге горизонт становился грязновато-желтым, начали покачиваться стебли камыша, ветки деревьев. Капитан то и дело поглядывал на юг. Его лицо мрачнело. В это время Фрик Тернерстик подошел ко мне и сказал:

— Сэр, капитан считает, что надвигается памперо. При этом он ведет себя так, словно речь идет о тайфуне. Неужели ветерок в пампе бывает так опасен? Мы же не в открытом море!

— Именно поэтому есть основание для беспокойства. В открытом море, если поблизости нет ни суши, ни рифов, нечего так уж сильно опасаться шторма. Но здесь нас может выбросить на берег или на один из этих островов.

— Так пусть капитан встанет на якорь и подождет, пока этот бриз[150] не утихнет!

— Легко сказать, сэр. Чтобы встать на якорь, нужно выбрать подходящее место, и, даже если его удастся найти, все равно буря будет швырять привязанное судно до тех пор, пока не сорвет его и не пустит ко дну.

— Не могу себе представить такого.

— Понятно, вас еще ни разу не настигал памперо.

— Ладно, пусть он явится, этот мистер Памперо. Посмотрим еще, есть ли у него зубы или нет.

— Лучше бы не попадать к нему в пасть!

Как ни короток был наш разговор, но за это время небо успело перемениться. Казалось, внезапно настает ночь, сильный, но неслышный порыв ветра низко пригнул растения.

Я пошел на переднюю палубу, чтобы глянуть на лошадь и покрепче ее привязать. В это время раздался громкий голос капитана:

— Памперо идет. Будет не сухой, а влажный памперо[151]. Укройтесь в трюме, сеньоры!

Матросы засновали во все стороны, чтобы как следует все закрепить. Я вывел лошадь из-за ящиков и тюков, которые могли упасть и перепугать ее. Затем, не спрашивая, можно это или нет, я отвел ее на середину палубы, под натянутый тент и привязал к железному кольцу в палубном настиле.

Когда я вышел из-под полотнища, небо вокруг почернело и завывающая буря окатила меня с ног до головы пылью, песком и грязью. Гладкая прежде поверхность реки сморщилась, пенистые гребни волн вздымались почти до самого носа судна. Капитан изо всех сил вцепился в железные поручни капитанского мостика. У штурвала стояло четверо моряков, но и они едва могли его удержать. Меня буквально швырнуло на палубу. Порыв ветра — и полотнище было сорвано и унесено. Моя лошадь, пытаясь отвязаться, колотила задними копытами. Я размотал лассо, накинул его на задние ноги лошади и стянул ремень так, что животное повалилось; другим концом лассо я скрутил передние ноги гнедой. Окончательно стемнело. Стали падать дождевые капли величиной с орех, сперва они сыпались поодиночке, затем хлынула сплошная масса — казалось, на нас обрушилось озеро.

— К колоколу! Звоните, звоните, без перерыва звоните!

Капитан кричал изо всех сил, но среди завываний бури голос его едва был слышен. И вот раздался звук колокола, тихий, доносившийся словно бы издалека, пора было подумать о том, как попасть в укрытие. Возле самого трапа я наткнулся на Тернерстика, который по своей моряцкой гордости сперва попытался противиться «ветерку», но буря прогнала и морехода.

— All devils![152] — сказал он, когда мы спустились в трюм. — Такого и представить себе нельзя. Ад разверзся!

Он не говорил, а ревел, иначе мне было не расслышать его. Я не отвечал. Внизу люди вперемежку стояли, сидели, лежали, а то вдруг все валились с ног. Судно швыряло из стороны в сторону, лишь самые крепкие пассажиры могли удержаться на ногах. Кто хоть на мгновение терял опору, моментально начинал кувырком кататься по полу. Кто-то догадался и зажег висячие лампы. Сияние их высветило странную сценку. Ханс Ларсен стоял широко расставив ноги, неколебимый словно скала посреди моря. В него судорожно вцепились трое индейцев и один белый. Тут к его ногам прикатился негр, офицерский денщик, вмиг равновесие нарушилось — распалась прекрасная скульптурная группа, все покатились, пока было куда катиться.

Больная старая индеанка лежала в углу возле трапа. Ее сын стоял на коленях, пытаясь защитить ее своим телом. Я улучил удобный момент, вытащил нож и до самой рукоятки вбил его в тонкую деревянную переборку[153] (молотком служил ружейный приклад). Держась за рукоятку, я встал рядом с индейской семьей, стараясь укрыть ее от подкатывающихся сюда тел. Индеец посмотрел на меня с теплотой и благодарностью.

В открытом море во время бури возникают длинные волны, потому не бывает такой чудовищной сумятицы. Но по реке мчались высокие, короткие валы с острыми гребнями. Они так играли судном, что я едва мог держаться за нож. Мне приходилось то и дело менять руки, которые начинали болеть.

Добавьте сюда свист и завывание бури, грохочущий дождь, который, кажется, готов был пробить палубу, вздохи и стоны паровой машины. Что, если бы одна из ламп лопнула и взорвалась? Какое счастье, что из-за неистовства рассвирепевшей стихии нельзя было уловить голоса многочисленных пассажиров.

Тем отчетливее доносились удары грома, страшнее которых я никогда в жизни не слышал. Сквозь прочные стекла крохотных иллюминаторов мы видели, как молния за молнией вонзались в землю. Но их вспышки не напоминали ни полосу, ни зигзаг, они напоминали огромные, увесистые комья огня. Утешала лишь мысль о том, что эта чудовищная буря не может длиться долго. Меня не раз застигала в пути непогода, но такого негодования сил небесных я не видел еще никогда, разве что однажды, когда я был среди сиу.

Только я вспомнил эту историю, как вдруг что-то швырнуло нас всех, даже исполин не мог бы противостоять этому удару. Те, кто до сих пор держался на ногах, были повергнуты на пол или, точнее, рухнули как подкошенные. Однако самые сильные тут же вскочили. И они удержались на ногах. Судно больше не раскачивалось, казалось, оно обрело твердую опору. Лишь корма слегка подрагивала, тихо клонясь то в одну сторону, то в другую.

Но радость, которую мы испытали, была недолгой, ибо мы заметили, что палуба у нас под ногами уже не занимала больше горизонтальное положение. Она покосилась. Очевидно, нос корабля приподнялся и застыл. Во время передышки, устроенной бурей, я отчетливо услышал тот своеобразный шум, который возникает, если колеса парохода бьют не по воде, а по воздуху.

Я снова поднялся на ноги и крепко схватился за рукоятку ножа. Тернерстик подошел ко мне и проревел:

— На берег залезли!

— Нет, наскочили на какое-то судно или плот! — ответил я ему; я тоже изо всех сил орал, чтобы он мог разобрать мои слова.

— Well! Возможно, вы правы. Быстрее наверх!

От полученного нами толчка, к счастью, не пострадала ни одна из ламп. Они освещали довольно благостную (если сравнивать ее с предыдущей) сцену. Стоять на ногах стало легче, но лишь немногие предчувствовали, какая страшная опасность занесла над нами свои когти.

Тернерстик поспешил наверх. Шкипер тоже пробивался сквозь толпу, направляясь к трапу. Я хотел было последовать за ними и, собравшись с последними силами, выдернул из стены нож. Мой взгляд скользнул по индейцу и его матери. Я поднял женщину и понес ее к лестнице, знаком приказав ее сыну следовать за мной.

Когда мы поднялись наверх, дождь уже прекратился. Впереди и вокруг нас небо все еще оставалось черным, но на юге оно уже окрасилось в более светлые тона. Поэтому мрак начал ослабевать, и мы могли увидеть, как обстояли наши дела.

Корабль налетел на громадный плот. Постепенно нос парохода все больше и больше вздымался вверх, судно все глубже врезалось в плот. Оно застряло между двумя кряжистыми бревнами. Колеса повисли над водой, но не переставая вращались, ведь машина не была остановлена. В свою очередь, корма так низко опустилась, что теперь уже лишь штурвал торчал из воды, возле него по-прежнему оставались четверо моряков, не покидавших свой пост, хотя волны уже заливали их плечи.

Невозможно было понять, где мы находились: между островом и берегом или же между двумя островами. По обе стороны простиралась ровная суша. Слева от нас земля поросла густым камышом, а справа полого поднималась голая песчаная полоса, обведенная зарослями кустарника; высоко над ними вздымались верхушки деревьев.

Шквальный ветер дул вдоль реки. Он с силой вздымал воду, образуя между волнами глубокие впадины; высокие гребни валов поднимались из них и снова обрушивались, рассыпаясь пеной, разлетаясь брызгами. Русло, в котором мы очутились, было не очень широким. В ясную, хорошую погоду два судна могли здесь разминуться; плот тоже мог бы пройти мимо парохода; но в такую бурю, во мраке несчастье было почти неизбежным.

Хотя плотогоны услышали звуки колокола, но вняли им слишком поздно. Пароход наткнулся на плот и носом сел на бревна.

Плотогоны разделились на две группы. Одна половина трудилась впереди, другая орудовала длинными веслами позади. Первые едва успели отскочить назад, когда пароход наехал на переднюю клетку и врезался в нее. Люди отбежали поодаль, к тем, кто налегал на весла. Вместе они повернули эту часть плота к берегу, к ближайшему берегу, тому, что лежал по левую руку от нас. Там они закрепили плот с помощью канатов, которые все время держали наготове, и кольев.

Капитан приказал выключить машину, но было слишком поздно. Передняя часть судна глубоко увязла среди бревен. Корма, погрузившись под воду, увлекла за собой спасательную лодку, та зачерпнула воды, затонула.

Крепкие лианы, стягивавшие бревна плота, частично порвались, и громадные стволы беспрестанно бились и бились о корпус судна. Если они пробьют дыру, то корабль всего за несколько минут пойдет ко дну. В образовавшемся водовороте погибнет множество пассажиров. Следовало как можно быстрее искать спасения на суше, но сделать это можно было лишь вплавь, ведь лодка затонула.

Капитан приказал дать задний ход, но колеса не доставали до воды; сдвинуть судно с места было невозможно. Может быть, его удалось бы освободить, расшатав с помощью топоров бревна, его удерживавшие. Но эта затея была небезопасной, ведь плот стал бы дергаться вместе с судном, и в обшивке корабля легко могла образоваться течь.

Ждать было нельзя. Вслед за нами на палубу поднялись йербатеро и офицер со своим негром. Остальные теснились за их спинами. Через считанные мгновения могла разразиться паника, что еще более затруднит спасение.

Я отнес индеанку к своей гнедой, которая все еще лежала связанной на палубе. Я осведомился у сына этой женщины, умеет ли он плавать. Хотя он кивнул, но тут же знаком дал мне понять, что сомневается, сумеет ли в такую непогоду доставить на берег мать. Едва я развязал гнедую, собираясь усадить индеанку в седло, как офицер взял меня за руку и, напрягая все силы, крикнул мне:

— Я доберусь до берега, но у меня с собой важные документы, их нельзя мочить. Вы не возьмете их с собой?

Я кивнул. Он дал мне бумажник, который я сунул под шляпу; затем я туго обвязал голову платком, чтобы бумажник не выскользнул. Обмотав себе плечи ремнем лассо, я вскочил в седло, перекинул через плечо винтовку и взял женщину на руки.

Пассажиры пробивались на палубу. Их крики заглушали даже завывания бури. Брат Иларио прыгнул в воду. Йербатеро последовали за ним, офицер с негром тоже. Я погнал лошадь на корму, и вот уже поток, затопивший ее, стал заливать седло. Я направил коня в бушевавшую воду реки. Индеец следовал за мной: он хотел держаться возле матери.

Волны с такой яростью накатывались на нас, что голова лошади скрывалась под водой, вода доходила мне до груди, однако лошадь была очень сильной и быстро выбралась наверх.

Нам повезло, что памперо гнал волны вверх по течению, а не вниз, иначе бы нас увлекло туда, где берег круто вздымался из воды, и пристать к нему мы бы не сумели. Все же, чтобы достичь берега, требовалось приложить все силы. Лошадь выдержала. Всякий раз при приближении водяного вала мне приходилось поднимать индеанку, чтобы вода не залила ей лицо.

Наконец гнедая ощутила твердую почву; другие пловцы еще не добрались до нее. Я спрыгнул, положил индеанку на землю, снял винтовку и развязал лассо. Сперва я бросил ремень брату Иларио и вытащил его на берег, затем помог сборщику чая Монтесо, который, оказавшись на земле, тотчас достал свое лассо, чтобы проделать то же самое. Постепенно удалось вытянуть на берег всех. Потом я вернул офицеру его бумажник, оставшийся совершенно сухим. Однако сам я промок насквозь, впрочем, как и все остальные.

Тем временем стало намного светлее. Судно зависло на плоту невдалеке от берега; мы видели каждого из пассажиров; все они теперь теснились на вздымавшейся из воды части палубы. Мы слышали их крики, долетевшие до нас сквозь бурю, судя по их движениям, они были чрезвычайно напуганы. Корма все глубже погружалась в воду. Четверо штурвальных перешли наконец на носовую часть корабля, так как руль полностью захлестнуло волнами. Нос парохода тоже начал крениться. Плотогоны, вооружившись топорами, рискнули подойти поближе и отсоединить первую клетку, на которой засело судно. Лианы были перерублены, и вода увлекала одно бревно за другим, кряжистые стволы неминуемо должны были пропороть обшивку корабля.

Колеса снова очутились в воде. Судно немного двинулось назад, вниз по течению, потом снова направилось вперед, чтобы пристать к пологому берегу. Сделано это было вовремя: выяснилось, что нос парохода пробит. Вода хлынула в пробоину и начала заполнять нижний отсек. Корма снова всплыла, и, когда матросы бросили оба якоря, нос так же, как и корму, пришлось подпереть шестами. Затем достали затонувшую лодку и вычерпали из нее воду, чтобы доставить пассажиров на берег, когда волны немного улягутся.

Если бы мы знали, что опасность удастся преодолеть таким вот образом, то остались бы на борту и не вымокли бы до нитки.

О продолжении плавания не могло быть и речи. Судно с пробоиной в борту не способно двигаться дальше; надо было здесь же, на месте, латать течь. Вода быстро проникла в машинное отделение и погасила топки.

Конечно, все происходило не так стремительно, как я рассказываю об этом. С момента столкновения и до того, как пароход оказался в безопасности, прошло почти два часа. К этому времени буря заметно улеглась, и пассажиров постепенно перевезли на берег.

Потом капитан распорядился подплыть к плотогонам и отругать их, хотя они этого нисколько не заслуживали. Капитан требовал возмещения ущерба. Те, в свою очередь, добивались того же, ведь ради спасения парохода им пришлось пожертвовать целой клеткой плота. Капитан обвинял их, заявляя, что они не обратили внимания на предостерегающий колокольный звон. Они же доказывали ему, что пароход, уклоняясь от бури, заплыл в тот рукав реки, который предназначается для плотов. В конце концов капитан согласился и предложил плотогонам обратиться в компанию, которая владела пароходом.

А что было делать нам?

На сильном ветру наша одежда очень быстро высохла. Странно, но купание очень благотворно подействовало на больную индеанку. Ее одеяние, напоминавшее длинную рубашку, высохло чрезвычайно быстро, и она заявила, что чувствует себя хорошо.

Капитан сказал нам, что лишь послезавтра мы дождемся следующего парохода, на котором сможем продолжить путешествие. Он посоветовал нам соорудить шалаши из кустарника и тростника и был уверен, что провианта нам хватит. Мы согласились, все равно ведь другого убежища здесь не было.

В это время ко мне подошел индеец. Он был очень благодарен за то, что я помог его матери; поэтому он сказал:

— Сеньор, когда уляжется буря, вам здесь будет не справиться с москитами. Если хотите, я могу отвести вас в более подходящее место.

— Куда это?

— Поблизости есть одно ранчо, на котором я служил. Владелец его индеец, дальний мой родственник. Зовут его Антонио Гомарра, он бы принял вас с радостью.

— Далеко ли отсюда ранчо?

— Три часа ходьбы, но на лошади туда можно добраться не более чем за час.

— Нет, мне придется отказаться от этого, я не могу расстаться со своими товарищами.

— Вы можете отправиться туда вместе с ними!

— Но нас девять человек, не считая меня!

— Ничего страшного, это не так уж и много. Другое дело, что всех пассажиров хозяин не сможет принять у себя. Поэтому я вас очень прошу, не говорите, куда идете.

Предложение мне понравилось. Я изложил своим спутникам суть дела, и они согласились.

От капитана мы узнали, что до середины послезавтрашнего дня нечего было и надеяться на пароход, поэтому мы могли до утра остаться на ранчо, не опасаясь, что пропустим транспорт. Тем, кто интересовался нашими планами, мы ответили, что пойдем искать место для ночлега подальше от берега, но едва мы собрались тронуться в путь, как офицер попросил меня ненадолго задержаться и выслушать его.

— Сеньор, — сказал он, — я слышал, вы иностранец. Можно ли узнать: ради чего вы отправились в это путешествие?

— Мне хотелось бы побывать в Гран-Чако, — ответил я.

— Странно, ведь это очень опасно. Но, может быть, вы естествоиспытатель?

— Да, — ответил я, чтобы убедить его, что не преследую никаких угрожающих интересам его государства целей.

— Вы занимаетесь политикой?

— Нет. Я вне политики.

— Это меня радует, и еще я хочу вас спросить, вы движетесь наугад или знаете надежное пристанище?

— Меня должны отвести на одно ранчо. Мы держим его местонахождение в тайне, чтобы остальные не последовали за нами.

— Вы не захватите меня и моего негра? Мне нельзя здесь оставаться, причины у меня для этого очень серьезные.

— С удовольствием. Добро пожаловать в нашу компанию.

Так он присоединился к нам. Индеец не возражал.

Индеанка, естественно, тоже отправилась вместе с нами. Я хотел подсадить ее в седло, но она отказалась, сказав, что внезапно почувствовала себя совершенно здоровой. Тогда я посоветовал моим товарищам сложить на лошадь все их пожитки.

Берег в том месте, где мы оказались, был, как я уже говорил, пологим, но постепенно достигал значительной высоты. Кустарник, сквозь который мы продвигались, был негустым. То тут, то там возносились высокие мимозы. Порой возникала топь, которую мы легко обходили, в остальном же путь, вопреки нашим ожиданиям, был не трудным, в основном благодаря тому, что индеец очень хорошо знал местность. Он сказал, что здесь часто попадаются непроходимые заросли, а также лагуны, глубоко вдающиеся в сушу, но он знает, как их миновать.

Постепенно кустарник исчез, и мы стали продвигаться по редколесью. Здесь росла лишь древовидная мимоза. Деревья стояли далеко друг от друга. Хотя высота их редко превышает десять метров, но благодаря цветущим лианам, обвивающим стволы до самой верхушки, они выглядели очень могучими.

Буря почти улеглась, снова заблистало солнце. Здесь, в лесу, ветер почти не замечался.

В дороге я разговаривал с братом Иларио. Офицер шагал рядом. Он, конечно, слышал нашу беседу, но не участвовал в ней. Лишь когда монах проронил какое-то замечание и случайно упомянул имя майора Кадеры, офицер быстро переспросил:

— Кадера? Вы знаете этого человека?

— Да, — ответил я, — если вы подразумеваете именно того, о ком мы говорим.

— Есть лишь один-единственный майор Кадера. Вы — его друзья или враги?

— Гм! На этот вопрос сразу не ответишь.

— Нет, позвольте. Если человек мне не друг, значит, он враг!

— Пожалуй нет. Есть люди, которые для нас ровно ничего не значат, вот таков для меня теперь майор Кадера.

— Стало быть, прежде вы относились к нему по-другому. Тогда он был либо вашим врагом, либо вашим другом. Мне очень любопытно узнать, кем же он был для вас?

— Я не в силах дать вам желанный ответ.

— Почему, сеньор?

— И об этом мне следует умолчать, ведь я не знаю вас. Обстоятельства нашего с майором Кадерой знакомства складывались так, что нам больше не хочется слышать это имя никогда.

Он посмотрел на меня вопросительно, но я отвернулся, делая вид, что хочу оставить эту тему. Он продолжал настаивать:

— И все же, сеньор, мне хотелось бы задать вам еще несколько вопросов о майоре. Вы позволите?

— Ни одному незнакомому мне человеку я не намерен давать никаких справок о людях, которых я не хочу больше вспоминать.

— Но вы можете доверять мне! Разве я похож на человека, которого надо остерегаться?

— Нет, но врагом иногда может оказаться и самый порядочный человек.

— Ко мне это не относится.

— Вы можете это доказать?

Он молча посмотрел перед собой, а затем сказал:

— Я тоже не знаю вас. Я не знаю, верить ли мне, что вы иностранец.

— Я докажу вам это.

Я достал свой бумажник и подал ему паспорт. Он прочитал, вернул его и сказал:

— Официальные документы подтверждают, что вы иностранец, а, судя по визе, видно, что вы находитесь в стране всего две недели.

— И что ж, по-вашему, я могу участвовать в интригах ваших партий?

— Как же! А кто ваш спутник?

Этот вопрос относился к монаху.

— Мое имя — брат Иларио, — ответил он сам. — Может быть, вы слышали другое мое имя. Иногда меня называют Братом-Ягуаром.

— Ягуар! — воскликнул офицер. — В таком случае я могу доверять вам. А вы, может быть, слышали когда-нибудь об Альфине?

— Об Альфине? Вы имеете в виду, наверное, Рудольфо Альфину, знаменитого аргентинского полковника, который успешно сражался на юге?

— Я имею в виду именно его.

— Но… это вы, сеньор?

— Я.

— Cielo! Тогда вы многим рискуете, направляясь в эти края!

— Я все понимаю, но вынужден рисковать.

— Вы знаете, что вся провинция Энтре-Риос охвачена восстанием?

— Да.

— И что сейчас мы находимся все еще в этой провинции?

— Мы недалеко от ее границы.

— Тем опаснее это для вас, поскольку граница хорошо охраняется. Если вас узнают, схватят немедленно.

— Я сумею постоять за себя. Опаснее всего для меня было на реке. Люди генерала Лопеса запросто могут меня узнать!

— Но к прибытию парохода вы вернетесь?

— Если у меня не будет выбора, то да. Но если подвернется оказия, отправлюсь сушей до Пальмара, местечка на реке Корриентес, а там ненадолго задержусь.

— Наверное, ради Хордана?

— Хордан! Где вы с ним познакомились?

— Мы были у него в плену.

— Вы? Почему?

— Это в высшей степени увлекательная история. К сожалению, у нас нет времени на то, чтобы ее рассказать.

— И все же мне очень хотелось бы знать ее. Я направляюсь сейчас в провинцию Корриентес, чтобы оттуда напасть на Хордана, пока он собирает войска на юге. Я сообщаю вам это, естественно, под строжайшим секретом.

— Сеньор, вам будет трудно это сделать.

— Почему?

— Потому что он окружен пособниками, с которыми вам едва ли по силам справиться.

— В настоящий момент я бессилен. Но через несколько недель, надеюсь, наберу такой крупный отряд, что смогу совершить вылазку.

— Вам понадобится множество лошадей, вы вряд ли наберете столько в провинции Корриентес.

— Неужели он так силен?

— Я думаю, что возле его штаб-квартиры собралось несколько тысяч всадников. Прибавьте сюда те многочисленные местечки, где он устроил гарнизоны, получается внушительная армия.

— Я не подумал об этом.

— К тому же провинция Энтре-Риос окружена реками, и они служат естественной защитой.

— Подумаешь! У нас есть корабли!

— Их откажутся загружать, если разгорится война.

— Верно, но так или иначе, а эта провинция не выстоит в борьбе с остальными! Подумайте, сколько денег понадобится Хордану, чтобы довести начатое до конца!

— У него они есть.

— Были! Я уверен, что его состояние уже почти истрачено. Ему приходится хорошо платить своим людям, иначе те разбегутся.

— Денег ему хватит. Его снабжают из-за границы.

— Даже если и так, какая страна поддержит предприятие, которое с самого начала обречено на неудачу?

— Государство как таковое, конечно, не сделает этого, но могут найтись частные лица.

— И у них отыщутся на это миллионы? Вряд ли!

— Непременно! Подумайте только о положении с железными дорогами, сложившемся в Аргентине! Компании янки предложили свои услуги в строительстве крупных дорог. Но их предложение отклонили. Теперь, если такого рода компания поддержит Хордана, то в случае победы мятежников получит в награду концессию, ведь так?

— Неужели это возможно?

— Даже очень вероятно.

Полковник испытующе посмотрел монаху в лицо, а затем сказал:

— Кажется, у вас есть основания так думать. Я вас умоляю: будьте со мной откровенны!

— Мы слишком мало вас знаем.

— Брат, прошу вас, у нас же нет времени приглядываться друг к другу, то, что вы знаете, имеет важнейшее значение для дела справедливости и сохранения порядка в стране!

— Разумеется. Но пока еще рано говорить об этом; да это и негоже для человека моего рода занятий.

— Так укажите мне того, кто сумеет хоть что-то рассказать об этом!

— Что ж, это я могу. Обратитесь к моему другу.

— Вы расскажете мне все, сеньор? — спросил меня офицер.

— Быть может, я поведаю вам все, что мы узнали, — ответил я. — Однако здесь не место для этого. Подождем, пока не окажемся на ранчо, там мы сможем расположиться поудобнее и спокойно обсудить все, что вам угодно!

— Хорошо, пусть будет так, сеньор. Но прошу вас, сдержите слово!

Уже час мы продвигались по лесу, населенному множеством попугаев. Памперо и здесь причинил немалые разрушения. Повсюду были разбросаны сломанные сучья. Буря оборвала побеги лиан, скомкала их и развесила в кронах деревьев. На земле лежали размозженные тельца птиц и разных других животных.

Постепенно лес стал редеть; наконец, он закончился, его сменила степь, поросшая травой и выглядевшая точно так же, как в Уругвае.

Поначалу местность казалась пустынной, мы замечали лишь крыс, сов и стервятников. Но позже на северо-западе мы увидели пасущихся лошадей и множество быков. Стада помещались за оградой из кактусов. Наконец за этими изгородями возникли невысокие строения ранчо, цель нашего странствия. Мы двигались все-таки дольше трех часов. Когда мы заметили ранчо, солнце уже клонилось к закату.

Возле кораля несли службу несколько гаучо, которые, казалось, не испытывали ни малейшего желания разговаривать с нами. Едва завидев нас, они ускакали прочь. Конечно же, они приняли нас за совсем уж никчемных людей, за отъявленный сброд, ведь даже самые откровенные бедняки в этой стране владеют лошадью. У нас же одна-единственная лошадь приходилась на двенадцать человек. По всей видимости, это не сулило нам дружеского приема.

Ранчо располагалось на открытой четырехугольной площадке, по сторонам которой были устроены четыре загона.

Такая планировка служила хорошей защитой на случай неожиданного нападения. От ручья, протекавшего поблизости, в каждый из загонов был отведен канал. Возле строений и за ними виднелся сад. Перед главным зданием, не заслуживавшим названия дома, имелись несколько досок, приколоченных к столбам, они служили сиденьями.

Не видно было ни души. Дверь оказалась заперта. Мы постучали. Никакого ответа. Мы принялись искать хозяев, обошли постройки, но не встретили никого. Конечно, тут не было и намека на то гостеприимство, что обещал индеец. Ставни были открыты. Я подошел к одному из окон, собираясь заглянуть внутрь. И тут я заметил ствол винтовки, выставленный мне навстречу. Раздался угрожающий голос:

— Назад, иначе стреляю!

Я не отшатнулся, а ответил:

— Слава Богу! Наконец мы убеждаемся, что люди здесь все-таки живут! Почему вы запираетесь?

— Потому что мне так нравится. Убирайтесь отсюда как можно скорее.

— Мы — мирные люди!

— Не верю. Вы — мошенники, у которых нет лошадей, и пришли, чтобы их украсть.

— Лошадей у нас нет, потому что они были бы нам сейчас обузой. Мы плыли на пароходе, а памперо загнал нас на берег.

— Да? А почему вы не поплыли дальше?

— Потому что пароход получил пробоину и теперь беспомощно стоит у берега. Нам надо было ждать до послезавтра, но наш спутник привел нас сюда, пообещав, что нас гостеприимно встретят, что мы можем оставаться здесь ближайшие две ночи.

— Нам не нужны гости! Убирайтесь отсюда!

Я растерянно повернулся. Тогда к окну подошел индеец, он спросил:

— Где сеньор Гомарра?

— Его тут нет, — ответили ему. — Он уехал.

— Но куда?

— Это вас не касается.

— Да поймите же, сеньор! Я долгое время жил на ранчо, и к тому же я родственник сеньора Гомарры. Я не могу отсюда так просто уйти.

— А как вас зовут?

— Гомес.

— Ах! Так ваша мать была здешней экономкой?

— Да. Она тоже здесь, вместе со мной.

— Это дело другое. Тогда мы вас примем. Подождите, я сейчас выйду!

Через мгновение из дома вышел мужчина. Он выглядел как настоящий лихой гаучо. С ним появились еще трое мужчин, того же пошиба, они пристально оглядели нас.

— Итак, вы — Гомес! — сказал он индейцу. — Сказали бы вы сразу об этом, мы бы вас тотчас приняли. Стало быть, вы хотите побыть здесь до послезавтра?

— Да, послезавтра утром мы уйдем. Сеньор Гомарра, мой кузен, нисколько не будет возражать, наоборот, с удовольствием разрешит, даже порадуется нашему появлению.

— Его разрешения не требуется. Я купил у него ранчо.

— Значит, он здесь больше не живет?

— Живет, но только в качестве гостя.

— Не очень мне это нравится. Почему он продал ранчо?

— Ему надоела спокойная жизнь. Захотелось перемен и приключений. Он уехал, но сегодня вечером вернется.

— Может быть, вы все же разрешите нам здесь остаться?

— Добро пожаловать!

— Я лучше расположусь во дворе, йербатеро тоже. Ну а для сеньоров, может быть, найдется местечко в доме?

— К сожалению, нет. Место уже обещано. Приедут другие гости. Разожгите костер, и тогда под открытым небом вам будет куда уютнее, чем в затхлой каморке.

— Это верно, — заметил я. — Ладно, мы останемся во дворе. Прошу вас, покажите место, где можно разложить костер.

— Прямо перед домом.

— А можно отвести лошадь в загон?

— Нет, лучше не делать этого. Я держу там очень норовистых лошадей, они кусаются, лягают друг друга. Отведите вашу лошадь вон в тот сарай. Он пустой, там кое-какой инвентарь, и все.

— А корм?

— Дам вам корм, воду тоже.

— Прекрасно! А если у вас еще и мясо для нас найдется, вам хорошо заплатим.

При этих словах его физиономия просветлела. Он отвел мою лошадь в деревянный сарай, я сопровождал его. Там он снял седло и привязал животное. Я осмотрелся и заметил, что в сарае лежали несколько багров и лопат и тому подобные инструменты вроде заступов и тяпок. Пол был неутоптанным, мягким. Крыша оказалась дощатой. Вообще, сарай был довольно большим, здесь могло уместиться более двух десятков лошадей. Поскольку располагался он с северной стороны ранчо, он не пострадал от памперо, налетевшего с юга. Дверь ранчо выходила на север, поэтому ее было видно из сарая.

Я не случайно упомянул о том, где находилась дверь, позже это обстоятельство сыграло важную для нас роль. От сарая дверь отделяли не более двадцати шагов. Справа и слева от входа в сарай имелось по одному ставню, запирались они изнутри.

Для лошади принесли свежую траву. Затем хозяин ранчо со своими спутниками направился в жилище, чтобы похлопотать о нашем обеде, в это время гаучо приготовили топливо для костра. Стоило мне передать им немного денег, как эти люди стали воплощением любезности, они принесли нам столько сухих кактусов, что их хватило бы нам на пару дней. Огонь развели рядом с сараем, примерно в пяти шагах от его двери. Возле стены сарая сложили топливо. Оба этих обстоятельства нас очень выручили впоследствии.

Тем временем вернулся хозяин ранчо со своими товарищами. Он принес столько мяса, что мы могли бы наесться до отвала. Только вот на полковника он все время как-то странно поглядывал. Разумеется, я не обратил тогда на это внимания. Позже мне вспомнились эти взгляды, и я понял их смысл.

Солнце уже зашло, когда мы разожгли костер. Каждый получил по куску мяса и насадил его на нож или кол, чтобы поджарить на огне. Из ближайшего ручья принесли воду. Хозяин ранчо посматривал на нас, но не вступал в разговор. Его спутники (они не казались мне его слугами) уехали и больше не появлялись. И эту деталь я позднее припомнил, узнав, что они тайком отбыли за своими товарищами.

Когда мы поужинали, полковник направился в сарай и попросил меня и брата Иларио подойти к нему. Мы сели прямо у входа, так чтобы обозревать все происходившее вокруг.

— Теперь у нас есть время, сеньоры, и за нами никто не наблюдает, — сказал он. — Я думаю, вы можете мне рассказать все, что вам известно о Хордане.

Монах подал мне знак, означающий, что ему не хочется говорить; поэтому отвечал я:

— Что ж, раз я знаю, кто вы, то мне нечего вас бояться. Но поймите, мне в определенной степени не по себе, потому как я становлюсь почти что предателем.

— Предателем? Конечно же, нет. Я служу власти, данной от Бога. Хордан — мятежник. Если вы изложите все, что знаете о его планах и замыслах, то разве это предательство? Вы исполните то, что велит вам долг. Не так ли?

— Да, вы, наверное, правы.

— То, что вы знаете, важно?

— Чрезвычайно важно.

— Так не мешкайте же, сообщите! Быть может, этим вы спасете немало жизней и уж, конечно, убережете страну от огромных бед.

— Я тоже так думаю. Поэтому сразу скажу вам главное. Хордан должен получить деньги и оружие.

— Ага! От кого же?

— От некоего торговца из Монтевидео, его фамилия Тупидо, и он является посредником.

— Тупидо? Он, стало быть! Мы уже давно не спускаем глаз с этого человека. Но вы точно знаете, что все это правда?

— Да. Я даже должен был доставить к Хордану контракты.

— Вы этого не сделали?

— Нет.

— Вам надо было отвезти их к нам в Буэнос-Айрес!

— Благодарствую! Это дело меня не касается. Я не шпион. Однако сейчас я чувствую, что мой долг предупредить вас. Впрочем, позже мы все были схвачены Хорданом.

— Из-за чего?

— Слушайте!

Я рассказал ему о наших приключениях, стараясь, конечно, говорить как можно короче, и еще сообщил, что груз, предназначенный для Лопеса, лежит в Буэнос-Айресе. Он слушал меня затаив дыхание. Его изумление нарастало от минуты к минуте, и, когда я закончил, он произнес:

— Но, сеньор, все это так удивительно! Даже представить себе нельзя, что такое бывает на свете! Вы клянетесь, что все обстояло именно так, как вы говорите?

— Клянусь.

— Сеньор, все, что вы сейчас сообщили, необычайно важно для нашего справедливого дела. Я тотчас отошлю в Буэнос-Айрес курьера, пусть он как можно быстрее сообщит эти новости президенту. По-видимому, мятежники еще не успели заполучить деньги, оружие и боеприпасы, и нам удастся помешать им.

— Кого вы хотите послать?

— Моего негра. Он надежнее любого другого.

— Но как же он попадет в Буэнос-Айрес?

— На пароходе, конечно.

— Тогда отошлите его как можно незаметнее!

— Почему?

— Потому что никто не должен об этом знать.

— Вы не доверяете хозяину ранчо?

— Я не знаю его. У него слишком мрачный вид, он настырен. Лучше ничего не сообщать ему.

— Вы правы. Я сейчас же напишу донесение и еще на всякий случай перескажу его негру. Он немедленно отправится в путь. Мало ли что может потом помешать.

— А он отыщет дорогу к пароходу?

— Непременно.

Он вытащил бумажник, в котором, видимо, находились всевозможные документы и лежала внушительная пачка банкнот, достал оттуда лист, написал несколько строк и подозвал негра.

Хозяин ранчо зашел в дом. Поэтому он не видел, что чернокожий получил инструкцию и, не говоря никому ни слова, ушел.

Итак, меры были приняты; но офицеру хотелось знать все новые подробности. Я сообщил ему их. Он осведомился:

— И теперь вы хотите направиться прямо в Гран-Чако, сеньор?

— Да.

— Не очень-то меня это устраивает. Вы могли бы сперва проводить меня в Пальмар.

— Нам это не нужно.

— Но это важно для меня! Для вас, кстати, тоже очень выгодно. На пароходе я не чувствую себя в безопасности. Я предпочел бы ехать верхом, а если вы решите составить мне компанию, почувствую себя вдвойне увереннее. Лошадей мы бы раздобыли здесь. Я буду рад купить лошадей для всех ваших товарищей.

— Не стоит. Вам они позже понадобятся.

— Еще я в качестве благодарности дал бы вам рекомендации к некоторым важным персонам, впоследствии это принесло бы вам огромную пользу.

Обещание, данное полковником, — человеком, который позднее достиг еще большей славы, — конечно, легло тяжелым грузом на чашу весов. Офицер, заметив, что я колеблюсь, взял меня за руку и сказал:

— По рукам! Едем вместе!

— Мне нельзя решать такие вещи в одиночку.

— Так переговорите со своими товарищами.

Мы подозвали Маурисио Монтесо. Йербатеро приблизился к нам и, когда я спросил его о местности, лежащей между этим ранчо и Пальмаром, ответил:

— Местность разная: открытая степь, лес, впрочем, не густой, попадаются болота, но их немного.

— И долго нам ехать?

— Если выедем утром, то послезавтра в полдень будем в Пальмаре. Полтора дня езды, по моим подсчетам. Если бы не болота, которые придется объезжать, мы бы уже к вечеру были у цели. Почему вы спрашиваете?

— Этот сеньор намерен туда попасть, и нам надо составить ему компанию. Это полковник Альфина.

— О небо! Сеньор Альфина, покоритель индейцев? Какой сюрприз!

— Не так громко! — предостерег я его. — Никто не должен знать, кто мы. Мы ведь все еще на территории Энтре-Риос?

— Совершенно верно.

— Пока что мы все еще в опасности. Надо вести себя как можно осторожнее.

— Я думаю, сюда, к границе, Хордан еще не подобрался.

— Если он действительно умный человек, то именно о границах он позаботится в первую очередь.

— Итак, сеньор собирается в Пальмар, и мы едем вместе с ним? Хорошо.

— Тогда расспросите остальных, только тихо, чтобы обитатели ранчо ничего не заподозрили.

— Все равно они узнают, куда мы собираемся, — ведь нам придется покупать у них лошадей!

— О лошадях мы заговорим лишь утром. И вообще, этим людям не стоит говорить, куда именно мы едем.

Йербатеро вышел. Вскоре к нам подошел капитан Тернерстик и доложил:

— Сэр, мы все предпочитаем передвигаться по суше. На этих аргентинских кораблях в случае чего уцелеть можно только чудом. Мне еще никогда не доводилось попадать в такой переплет, как сегодня. Завтра утром купим лошадей. Well!

Он снова вернулся к костру, где попытался изъясняться на своей англо-испанской тарабарщине.

Полковник искренне обрадовался тому, что мы так легко согласились на его предложение. Я сказал «да» с превеликим удовольствием. Офицер с благодарностью протянул мне руку и сказал:

— С вами я могу чувствовать себя в полной безопасности. Вы и ваш небольшой отряд стоите трех или даже пяти десятков аргентинцев.

— Ну, это слишком сильно сказано!

— Так оно и есть, поверьте! Вы рассказали мне не все, да и то вкратце. И все же я понял, что вам сам черт не страшен.

— Чего бояться человеку с чистой совестью?

— Не скажите. Чтобы ускользнуть от Хордана, нужно немалое бесстрашие. Если бы мы оказались среди врагов, уверен, вы бы и тут не опустили руки.

— Врагов у меня, собственно говоря, нет. Я не сторонник и не противник Хордана. Но если кто-то встает у меня на пути, я, конечно же, не стану этого терпеть.

— А взгляните-ка на шкипера, тоже немца! Он такой силач, что поднимет, пожалуй, десятерых. Так что меня будут охранять удивительные люди. Впрочем, у меня тоже есть нож и пара револьверов с патронами.

— Ладно, попытаемся удачно добраться до Пальмара. Но пора отдыхать.

— Хорошо, сеньор. Где мы будем спать? На улице или в сарае?

— Я предпочитаю в сарае.

— Я тоже.

— Пусть и остальные улягутся тоже в сарае: нам нужно держаться вместе. Хозяин ранчо говорил, что ждет новых гостей. Подождем гостей. Хотел бы я знать, кто они. Что, если они — сторонники Хордана? Странно, что хозяин больше не показывается.

— Наверное, ушел к своим лошадям.

— На это есть гаучо. А куда делись те, кто находились у него, когда мы прибыли? Уйти, не попрощавшись, или, если они остались здесь, совсем не интересоваться нами — это меня настораживает. И неужели у хозяина ранчо нет ни жены, ни служанки? Дом вообще кажется пустым. Пойду-ка я посмотрю, что творится там внутри.

Открыв дверь дома, я сразу попал в большую комнату. Здесь горел свет, отсюда вели две двери — одна налево, другая направо. Правая была чуть притворена. Камышовые циновки, устилавшие пол, заглушали мои шаги. Я тихо подобрался к двери и заглянул в щелку. Там располагалось небольшое помещение, отведенное, несомненно, для сна. Две постели занимали пол, широкая и узкая. На той, что поменьше, лежали двое детей. На другой сидела женщина, при тусклом свете сальной свечи она чинила что-то из прохудившейся одежды.

Было очень тихо. Я направился к другой двери. Там не было засова, лишь деревянная щеколда, открыть ее можно было и изнутри, и снаружи, просунув палец в небольшое отверстие. Я открыл ее.

При свете, проникавшем из комнаты, я увидел, что эта каморка была своего рода кухней, там опять же имелась дверь, она вела, как я убедился, во двор. Эту дверь тоже можно было открыть и изнутри, и снаружи. Выйдя здесь, окажешься позади главного здания ранчо.

Я прошел туда, а затем вернулся к костру. Возле него появились полковник и брат Иларио.

Я не успел сообщить им, что видел женщину с двумя детьми, и очень удивился тому, что эти трое вообще не показываются на глаза, как вдруг на тропинке, разделявшей два кораля, возникла фигура хозяина ранчо. Теперь он был не один, его сопровождал человек, которого прежде здесь не было.

Мужчина выглядел довольно молодо, одет был в куртку, шарф и шляпу гаучо, однако, судя по сапогам, был он человеком благородных кровей. Его шпоры сверкали как золотые, а осанка обнаруживала элегантность, недоступную гаучо. Неужели этот человек выдавал себя за другого? Выходит, он был переодет?

Оба подошли к нам, и хозяин спросил:

— У сеньоров всего хватает? Желаете еще чего-нибудь?

— Благодарю! — ответил я. — Ничего не желаем, хотим только поскорее отправиться спать.

Молодой человек испытующе посмотрел на полковника. Тот поспешно наклонил голову и отвернулся. Потом незнакомец пристально оглядел меня, монаха и остальных и наконец спросил:

— Сеньор, можно мне покормить вашу лошадь и дать ей воды?

С этими словами он обратился ко мне. Я ответил:

— Нет, спасибо! Лошади всего хватает. Кроме того, мне неудобно вас обременять.

— Почему?

— Потому что вы не слуга.

— Почему вы сомневаетесь в этом? — спросил он. Цвет его лица при этом изменился.

— По разным причинам. Откуда вы сейчас идете?

— Из кораля.

— Так! Ладно, спорить не стану, но мы в самом деле всем обеспечены, нам ничего не нужно.

Оба скрылись в доме. Полковник хотел сделать какое-то замечание. Но я уже догадывался, что он мне скажет, и не мог терять ни минуты, ни даже секунды, чтобы выслушивать его. Я бросился за дом, отворил заднюю дверь, прокрался на кухню и подошел к той двери, что вела в комнату. Я увидел, что там стоял один только молодой человек. Хозяина не было видно. Но не прошло и минуты, как я услышал его голос. Ранчеро побывал у жены и детей; теперь же, возвращаясь от них, прежде чем притворить за собой дверь, он приказал своим домочадцам:

— Тушите свет и не показывайтесь, пока я вас не позову; до рассвета вообще не высовывайте носа.

Я услышал, что он запер дверь на засов и только после этого подошел к своему товарищу и сказал:

— Ну что, лейтенант, сержант был прав? Это полковник Альфина?

— Никакого сомнения! Я много раз видел его в Буэнос-Айресе.

— Tempestad! Вот так улов!

— Крупнее, чем вы думаете! — улыбнулся лейтенант. — Но он очень опасен.

— Ничего! Хоть он и полковник, а куда ему против такого количества народу! Его же спутников мы попросту отдубасим!

— Это не так легко. Если я не ошибаюсь, этот тип не убоится ни пятерых, ни десятерых. Зато наш улов вдвое, втрое, вдесятеро больше, чем мы рассчитывали. Этих парней разыскивает Хордан.

— Кто же они?

— Если моя догадка верна, они — подлейшие мошенники. Хотели перехитрить Хордана. Майор Кадера схватил их и доставил к Хордану. Однако оттуда они сумели выбраться — наплели Хордану всякую чертовщину, наобещали с три короба, но не сдержали слова, а вдобавок взяли и высадили майора Кадеру на остров посреди реки.

— Он утонул?

— Нет. Он добрался до берега, отнял у первого встреченного всадника лошадь и помчался назад, к Хордану. Тот, конечно же, тотчас тайком отрядил за ними шпиков. В Буэнос-Айресе те разузнали, что негодяи взяли билеты на пароход и решили плыть вверх по Паране до Корриентеса[154]. У реки выставлены посты, которые задерживают все проходящие суда.

— А их, значит, не задержали?

— Нет. Иначе бы здесь их не было. Мы не поспели за ними. Но, к счастью, памперо заставил их высадиться.

— Это те самые люди?

— Думаю, что да. Описание совпадает. Самый опасный среди них — тот, что в кожаной одежде. Тому, кто его схватит, полагается вознаграждение в три тысячи бумажных талеров от Хордана.

— Animo![155] Я их заработаю!

— Погоди, сначала надо убедиться, что я не ошибаюсь. С нами человек, который был в штаб-квартире как раз тогда, когда там находились эти. Я пошлю за ним. Этот кожаный не поверил, что я гаучо. Любой из их компании опасен. Против них лучше действовать хитростью, чем силой.

— Это уж лишнее, сеньор. Ну подумайте, здесь неожиданно оказались четыре сотни солдат, направлявшихся к границе. Половина уже на месте и заняла подходы к ранчо и корали. Другая половина прибудет через четверть часа.

— О, вы не знаете этих людей. Майор Кадера сказал, что они дьяволы во плоти. Мы подождем, пока они заснут, и тогда подкрадемся и нападем на них. Скрутим, не пролив ни капли крови. Где они лягут спать?

— Во дворе или в сарае.

— Почему не в комнате?

— Потому что в комнате хотели спать господа офицеры.

— Если бы эти люди улеглись в доме, с ними легче всего было бы справиться.

— Да, я не подумал, потому что посчитал их простыми бродягами.

Они продолжали беседовать, а я поспешил вернуться к костру. Прошло немного времени, и вышел лейтенант. Что делать: позволить ему уйти, чтобы ранчеро ничего не заподозрил? Если я задержу лейтенанта, от меня может ускользнуть сам хозяин. Если я пропущу офицера, то, схватив одного хозяина, ничего не добьюсь. В конце концов я решил не ловить их поодиночке и позволил лейтенанту уйти.

До сих пор я ничего не говорил своим спутникам. Но они поняли, что случилось нечто, о чем я еще расскажу. Как только молодой офицер ушел, я спросил полковника:

— Вы отворачивались от этого человека. Почему?

— Сеньор, я разоблачен, — ответил он.

— Этот мнимый гаучо знал вас?

— Да. Это офицер Лопеса, лейтенант.

— Раньше он служил в Буэнос-Айресе, а потом, как я слышал, переметнулся на сторону Лопеса Хордана. Об этом он рассказал хозяину ранчо.

— Вы подслушали его разговор?

— Да. Один из тех людей, которые были здесь днем, — сержант. Он узнал вас и сообщил своим.

— Значит, здесь солдаты?

— Разумеется. Двести человек, которые уже перегородили все выходы. А через несколько минут прибудут еще двести человек.

— Demonio![156] Что им здесь нужно?

— Они откомандированы к границе, но раз сержант случайно вас опознал, они направляются сюда, чтобы схватить вас. Впрочем, у реки тоже выставлены посты, пытаются поймать нас.

— Так, возвращаться нам нельзя, да мы и не собирались. Надо как можно быстрее бежать к границе, к границе!

— Ну и как вы хотите добраться туда?

До сих пор он говорил очень бойко. Теперь же почесал за ухом и медленно произнес:

— Да, да, тут вы правы. Об этом я вообще не подумал. Все выходы заняты. Неужели нечем помочь?

— Что ж! Пока нас не будут трогать. Но здесь оставаться нельзя — подойдут еще солдаты, и тогда отсюда не выбраться. Лучше всего подождать до рассвета.

— Вы уверены, что тогда нам удастся убежать?

— Думаю, да. Если так не выйдет, добьемся по-другому.

— Неужели мы выстоим против четырех сотен человек?

— Я привык полагаться прежде всего на себя. Главное для вас, чтобы вовремя была доставлена ваша депеша. Надеюсь, негру удалось добраться до реки.

— Но как же вы собираетесь на рассвете улизнуть от этих людей?

— Если не тайком, то в открытую.

До сих пор говорил лишь полковник. Теперь капитан Тернерстик, не совсем понимавший по-испански, спросил, о чем мы так живо беседуем. Когда я объяснил ему, он вышел из себя:

— Снова они! Да когда же эти негодяи оставят нас в покое! Нам нет никакого дела до них, мы ничего не хотим о них знать. Если они нас не выпустят, у меня найдется несколько дюжин патронов для револьверов и винтовки. Хорошо, что я уберег их от влаги. Я не позволю этим людям схватить меня и расстрелять. У меня нет ни малейшего желания отправиться из этой степи к своим праотцам!

А шкипер добавил, ласково оглядывая свои огромные кулаки:

— Наконец-то в руки нам попадутся несколько этих чудаков, давно этого ждали! Я рад!

Хозяин ранчо вышел из дома. Он направлялся к нам, чтобы солдат, которого он поджидал, мог подойти прямо к нам и повнимательнее нас рассмотреть. Как раз в это время мы заметили человека, шедшего вдоль ограды из кактусов. Он был одет как гаучо.

— Шкипер, — мигом шепнул я Ларсену, — когда я подам вам знак, хватайте хозяина за воротник, но так, чтобы он не успел закричать!

— Будет сделано, сударь! — кивнул исполин.

Между тем ранчеро подошел к нам. Он сделал вид, будто лишь сейчас заметил солдата-гаучо, и обратился к нему:

— Что тебе надо? Эти сеньоры ни в чем не нуждаются.

— Я хотел спросить, может быть, их лошадь отвести на пастбище?

— Нет, — ответил я. — Она останется с нами, потому что здесь она в большей безопасности.

— Что же с ней сделается в степи? Хищников тут нет.

— Кроме людей.

— Тут безлюдно, конокрады тоже сюда не забредают. Но если и появится какой-нибудь шальной, мои гаучо его не пропустят, будьте уверены.

— Ну а если вы, например, позаритесь на лошадь!

— Мы? — протяжно переспросил он с изумлением.

— Да, вы!

— Сеньор, мы на службе у хозяина, и гостям мы не причиним убыток! Мы честные люди, никто из нас никогда не крал лошадей.

— Не верю я в это. Я думаю, вам было бы очень кстати заполучить единственную лошадь, которая у нас есть.

— Вы заблуждаетесь!

— Но вы же знаете меня, следовательно, знаете и то, что я никогда не ошибаюсь.

— Я вас никогда в жизни не видел.

— Вы очень хорошо меня знаете. Вас подослал ваш лейтенант.

— Лейтенант? Кто это?

— Гаучо, который был здесь несколько минут назад. Он прислал вас, чтобы убедиться, что я в самом деле тот, за кого он меня принимает.

— Я не знаю, о чем вы говорите!

— И ничего не знаете о том, что несколько дней назад вы пребывали возле Лопеса Хордана?

— И представить себе не мог такого!

— Вы действительно гаучо на службе у своего хозяина?

— Да.

— Ладно, тогда вы не побоитесь последовать нашему приглашению и проведете ночь рядом с нами в сарае.

— С удовольствием! Но вначале еще раз схожу в кораль!

— Не нужно. Лошади оттуда не вырвутся; они там в полной безопасности. Вы останетесь с нами и составите нам компанию.

— Но вам же без разницы, у вас я буду спать или в другом месте!

— Нет! Не без разницы. Вы обязаны доказать нам, что вы в самом деле гаучо, работающий у этого хозяина.

У солдата не было никакого оружия, кроме ножа. Сопротивляться нам он не мог. Мои товарищи окружили и его, и хозяина. За спиной у ранчеро встал шкипер, я же расположился перед солдатом.

— Для чего доказывать? — спросил тот. — Мой хозяин все подтвердит.

— Да, сеньоры, — вмешался хозяин. — Вы понапрасну подозреваете этого славного гаучо.

— Справедливо подозреваю, — возразил я ему. — И не только его одного, но и вас самих. Разве вы не слышали, что я упомянул лейтенанта, побывавшего здесь под видом гаучо?

— Вы глубоко заблуждаетесь.

— Значит, все, о чем вы с ним разговаривали, тоже было заблуждением?

— Что вы имеете в виду?

— Что поначалу вы приказали своей жене никуда не отлучаться из спальни до вашего позволения. Вы поступили так, чтобы ваша милая жена не узнала, какими подлостями вы тут занимаетесь.

— Какими подлостями? Я запрещаю вам говорить подобные вещи! — вспылил ранчеро.

— Сеньор, не так громко! Если кто-то готовится выдать своих гостей на расправу — разве это не подлость?

— Кто этот «кто-то»?

— Вы!

— Нет и еще раз нет!

— Ба! Вы говорили о сержанте, о лазутчиках, посланных в Буэнос-Айрес, о двух сотнях солдат, занявших все выходы, еще о двухстах, которые вот-вот подойдут, об этом человеке, который проверит, действительно ли мы те самые, коих Хордан с огромным удовольствием бы схватил! Вы и это собираетесь отрицать?

— Вы подслушивали? — растерянно спросил он.

— Я слышал каждое слово.

— Это всего лишь шутка. Ступайте в любую сторону. Вы не найдете ни одного солдата!

— Ладно, в таком случае вам ведь нетрудно провести с нами в сарае всю ночь.

— Я ухожу!

— Попытайтесь!

Я подал знак шкиперу, и тот двумя руками обхватил его, стиснул ему спину и грудь так, что у бедняги дух заняло; он не мог сказать ни слова.

— Раздавить его, сеньор? — спросил меня богатырь.

— Нет. Мы его свяжем по рукам и ногам.

Ларсен уложил ранчеро на землю. Тут же раздобыли ремни, чтобы связать злоумышленника. Теперь он опять мог спокойно дышать; он боязливо постанывал, но кричать не отваживался, потому что йербатеро приставил ему к груди нож. Солдат, не шевелясь, наблюдал за всем происходящим. Казалось, что от ужаса он не мог двигаться.

— Но, сеньор! — воскликнул он наконец. — Что вы делаете? Ведь хозяин — вовсе не враг вам!

— Нет! Он, как и вы, — такой же. Или вы станете отрицать, что вы солдат, а не гаучо?

— Позвольте мне уйти отсюда, — сказал он, так и не дав определенного ответа. Он сделал движение, будто пытается побыстрее скрыться, но я схватил его за руку и произнес: — Видите этот револьвер? Сделаете шаг без моего позволения — получите полю в голову! С нами шутки плохи!

Этот человек не был героем. Его послали к нам лишь потому, что он знал нас.

— Где находится сейчас Лопес Хордан? — потребовал я.

— Все еще на прежней штаб-квартире.

— А майор Кадера?

— В Паране. Он командует отрядами, которые прочесывают суда в поисках вас.

— Сколько людей сейчас на ранчо?

— Четыре сотни.

— Кто вами командует?

— Майор.

— Антонио Гомарра, бывший владелец ранчо, тоже с вами?

— Да. Он — проводник, он же хорошо знает местность. По званию он — поручик.

— Почему он не пришел на ранчо?

— Потому что он с двумя сотнями солдат пока еще не прибыл.

— Куда вы хотите отправиться?

— Перейти через границу, в провинцию Корриентес, добыть лошадей и навербовать солдат.

— Значит, украсть лошадей. Я так понимаю. Поблизости есть войска?

— Нет.

— Но они могут быстро подойти?

— Быстро — нет. Это займет несколько дней.

— Ваш майор с вами или тоже пока не прибыл?

— Он тут, справа от выхода, по ту сторону загона.

— Как он расставил солдат?

— У каждого выхода по пятьдесят.

— Они патрулируют местность?

— Нет. Вдруг вы вздумаете прорваться, а их не окажется на месте.

— Очень умно! Как разместятся те две сотни солдат, которые прибудут?

— Точно так же, поэтому возле каждого выхода окажется по сотне человек.

— Да, какая досада! Мы не прорвемся!

Я произнес это сокрушенным тоном, и солдат моментально вмешался:

— Вы правы, сеньор, очень правы. Вы не сможете убежать.

— Кажется, в самом деле так. Гм! С сотней человек мы, конечно, не справимся!

— Нет. К тому же не забывайте: если вы и пробьетесь в одном месте, то майор позовет на помощь остальных. Против вас все равно окажется четыре сотни солдат.

— Ну нет! Даже ваш майор всего не предусмотрит!

— Извините! Я слышал, как он распоряжался.

— Но с какой стати он сообщает диспозицию рядовому солдату?

— Он ничего не сообщал мне. Просто я стоял поблизости, когда он отдавал приказания офицерам.

— Caspita! Дела, разумеется, очень скверные. На нас накинутся еще четыреста человек и всех перестреляют!

— Совершенно верно, сеньор! Поэтому советую вам сдаться по доброй воле.

— По доброй воле! — пробормотал я, делая вид, что раздосадован сверх всякой меры. — Я об этом и не подумал! Я хочу сохранить себе жизнь.

Своим поведением мне удалось сбить его с толку. Этот простак принял все за чистую монету.

— Это лучшее, самое умное, что я могу порекомендовать вам, сеньор, — сказал он, внезапно перейдя на весьма доверительный тон. — Вам и вправду некуда деться, вас окружили со всех сторон так, что мышка не прошмыгнет. Последуйте моему совету. Я очень хорошо отношусь к вам, можете мне поверить. Иного способа спасения нет.

— Гм! Кажется, вы правы. Но нет, я не хотел бы сдаваться без борьбы. Должен быть хоть какой-то способ спастись. Что, если мы останемся здесь?

— Тогда мы сами нагрянем к вам.

— Мы выставим посты возле всех дорог, ведущих к ранчо, и будем оборонять их.

— Давайте, сеньор, только как вы собираетесь это сделать? — улыбнулся доброхот, однако в улыбке его чувствовалось высокомерие.

— Очень просто. Как-никак мы хорошо вооружены!

— Мы тоже. С каждой стороны на вас устремится по сотне человек. Каждой из этих сотен вы сможете противопоставить самое большее троих. Вам действительно не остается ничего другого, как сдаться.

— Я хотел бы еще раз все тщательно обдумать.

— Валяйте! Но только дело это напрасное. Майор, наверное, разрешит вам немного подумать. Спросить его?

— Пока не надо. К тому же его нет рядом с нами.

— Так пошлите меня к нему!

По всему было видно, что он старался как можно быстрее скрыться от нас, хотя вид у нас был отнюдь не таким грозным, как прежде. Стоило мне изобразить на лице растерянность, как мои товарищи тут же всем своим видом показали, что преисполнились опасений и решились отказаться от всякой мысли о бегстве. Естественно, они притворялись так же, как притворялся и я сам. Все, что сообщил мне солдат, не только не встревожило нас, но, наоборот, успокоило. Обратившись к солдату, я заговорил очень озабоченным тоном:

— Как ни крути, выхода не видно. Вы нас просто застали врасплох!

— Ага! — добродушно улыбнулся он. — Да, мы — люди не промах, умеем петлю накидывать!

— Вы находились где-то неподалеку?

— Да. Мы как раз направлялись на ранчо, чтобы остановиться на ночевку, выслали вперед наших квартирьеров.

— И сержант был среди них?

— Да. Из осторожности они, конечно, переоделись, чтобы не походить на солдат.

— Почему же вы выбрали именно это ранчо?

— Его предложил нам проводник. Он очень хорошо его знал, он же до недавнего времени был его владельцем.

— А своих лошадей вы, разумеется, отвели в корали?

— Нет, мы не так глупы. Вы бы заметили лошадей.

— А что в этом плохого?

— Вы бы поняли, что сюда вступил отряд, и наверняка сбежали бы от нас. Поэтому мы оставили лошадей в стороне от загонов, которые теперь стоят пустые.

— Пустые? А где хозяйские лошади?

— Их там нет, их потихоньку отогнали, чтобы освободить место для нас.

— Ах так! Ладно, можете загонять своих лошадей, теперь уж какие там тайны. Мы знаем, что вы находитесь здесь и взяли нас в кольцо.

— Нет, лошадей мы, пожалуй, пока не будем перегонять. Что, если вам удастся пробиться? Нужно все учитывать. Солдатом нужно оставаться!

— Гм! Это верно. Вижу, умно майор свой план разработал. Можете ему передать, что я считаю его очень толковым человеком!

— Благодарю вас! Воздержусь! Лучше ему не знать, сколько и о чем я тут болтал.

— Опять верно! Правда, есть еще одно средство постоять за себя. Только что в голову мне пришло. Возьму-ка я заложников.

— Меня, к примеру?

— Нет. Я же обещал вам отпустить вас.

— Да, к тому же ради меня майор бы не стал вас щадить.

— Сам знаю. Эх, были бы вы офицером, одним из старших офицеров! Мне нужны люди, ради которых ваш командир пойдет на уступки. Я вам сейчас их покажу.

— Может быть, здешний хозяин? За него майор не слишком много даст.

— Тогда пойду прихвачу других. А пока что вас продолжит расспрашивать господин полковник Альфина. Это имя я, пожалуй, могу назвать, раз вы узнали полковника.

Несомненно, Альфина хотел как можно больше выведать о Хордане и его планах, поэтому понятно, что он жаждал подробнее расспросить солдата. Пусть даже тот ничего не ответит напрямую, все равно из его ответов можно сделать какие-то косвенные выводы.

Я отправился на ранчо и прошел в спальню. Когда я отворил ее дверь, внутри было темно. Но света, падавшего от свечи, хватило, чтобы убедиться, что женщина все еще не спит. Когда она увидела, что здесь появился кто-то чужой, то испуганно спросила:

— Кто вы? Что вы хотите?

— Хочу отвести вас к вашему мужу.

— Иду!

— Возьмите детей, постель тоже захватите.

— Почему?

— Офицеры хотят занять весь дом, для вас тут места нет.

— Иду, сеньор.

Она приняла меня за солдата. Должно быть, она видела меня днем, когда мы прибыли на ранчо. Раз она думала, что я действую по поручению военных, то не подозревала, что солдаты — наши враги. Муж все держал от нее в тайне.

На подобном ранчо редко спят раздетыми. Женщина тотчас была готова последовать за мной. Она навалила на себя несколько одеял и позвала детей. Мы вышли.

Я отвел ее в сарай. Мы шли так, чтобы она не заметила своего мужа, все еще лежавшего на земле. Она приготовила ложе для себя и детей, и я подал знак одному из йербатеро, стоявшему возле двери, я приказал ему следить, чтобы она никуда не отлучилась. Затем я подозвал индейца и осведомился у него:

— Вы знаете, что находитесь в опасности?

— Естественно, я и моя мать. Вместе шли, вместе попались.

— Гм! Вам не нужно бояться. Что за человек ваш родич, бывший владелец ранчо? Злой?

— О нет. Он только очень серьезный, замкнутый. У него убили брата, которого он очень любил. С тех пор он ненавидит людей.

— И еще он сторонник Хордана?

— Как он попал к нему, не знаю. Он никогда не был приверженцем никакой из партий.

— Вы сказали, что он индеец?

— Да, как и я.

— Понятно, Хордан морочит голову индейцам, обещая им немалые преимущества и свободы. Но все же ваш родич не может быть рьяным его сторонником!

— Кто знает, ведь он произведен в поручики. Такие вещи не забываются.

— Кем он был раньше?

— Охотился на шиншилл.

Шиншиллы живут в высокогорье, в Андах, охотятся на них из-за ценного меха, но охотника подстерегает множество опасностей. Если человек добывал этих животных, значит, есть в его характере что-то, что заставляет уважать его и считаться с ним.

— Я велю прислать его сюда для переговоров, — сказал я индейцу.

— Ваше желание исполнят, только это не приведет ни к чему.

— Знаю, но у меня есть определенный замысел.

Я снова вернулся к костру, возле которого полковник все еще беседовал с солдатом. Судя по довольному выражению лица Альфины, можно было догадаться, что его расспросы не остались без результата. Когда я подошел, он уступил мне место и заявил:

— Пожалуй, сеньор, мы остановимся на том, что надо сдаваться. Этих людей гораздо больше, чем нас.

— Да, — кивнул я. — К тому же они хорошо подготовились.

— Что же нам делать?

— Вы очень стремитесь попасть побыстрее в плен к Хордану?

— Я хотел бы постоять за себя. Но ничего не получится. Но напрасно, без малейшей надежды, бросаться на смерть мне тоже не хочется.

— Да и я на это не настроен. Но я придумал одно средство, чтобы выиграть хотя бы время для переговоров. Хозяин ранчо схвачен, его жену и детей я только что отвел в сарай. Как только на нас нападут, мы их всех расстреляем.

— Черт возьми! Хорошая мысль!

— Не правда ли? Я решил убить всех этих людей, как только враги направятся сюда или начнут в нас стрелять!

— Que desgracia — какое горе! — воскликнул хозяин ранчо.

— Вы сами во всем виноваты! — ответил я ему. — Вы обманули нас. Мы были вашими гостями, а вы выдали нас врагам. Теперь ваша жизнь висит на волоске. Ларсен, уберите его и отведите к жене! Но ее надо тоже связать, а то еще додумается — снимет с него ремни.

— Будет сделано, сеньор!

С этими словами богатырь-шкипер взвалил на плечи ранчеро и отнес его в сарай. Я же обратился к солдату:

— Видите, на что мы решились. Будьте уверены, мы сделаем все, что я сказал.

— Это убийство, сеньор! — ответил он. — Вы свое положение этим не поправите. В лучшем случае отложите развязку на несколько часов.

— Выиграем хотя бы время.

— На пользу вам это не пойдет!

— Посмотрим. Впрочем, это не единственное, что я собираюсь сделать. Я готов вступить с майором в переговоры и выслушать его условия.

— Сказать ему об этом?

— Да. Прошу вас. Но подождите еще минуту! Я хочу, чтобы он прислал своего проводника, сеньора Гомарру.

— Почему именно его?

— Потому что он хорошо знает эту местность и здешнюю обстановку.

— Я согласен, сообщу майору о вашем пожелании.

— И потом… подождите, сейчас я переговорю с полковником.

Я повернулся к последнему, отошел с ним на несколько шагов в сторону и тихо рассказал, как сейчас надо себя вести. Мы сделали вид, словно вполголоса что-то рьяно обсуждаем, наконец полковник произнес будто бы сгоряча, так, чтобы солдат услышал якобы совсем не предназначенные для него слова:

— На это они не пойдут!

— Им придется!

— Нет! Мы не можем их заставить.

— Тогда мы нападем на них самое большее через час после того, как парламентер удалится. Но не говорите же так громко, а то услышат!

Мы снова заговорили тихо, потом я притворился разгневанным и опять повысил голос, чтобы солдат нас услышал:

— Это же и нетрудно, и неопасно!

— Наоборот! Нас всех перестреляют!

— Да, если они внимательно сторожат. Но я бьюсь об заклад, что они устанут. Мы нападем на них очень быстро и неожиданно.

— А с какой стороны нападем?

— С южной, ведь там находится пароход. Мы помчимся туда по тропинке, ведущей между загонами. Через минуту пробьемся.

— Гм! Может быть, получится что-нибудь.

— Удастся, непременно удастся. Но не говорите так громко! Солдат может подслушать и выдать нас.

Еще некоторое время мы притворялись, что совещаемся, потом вернулись к остальным. На губах солдата блуждала ликующая ухмылка.

— Я столковался с этим сеньором, — сказал я солдату. — Он тоже согласился на переговоры. Пусть майор скажет, кого из нас он собирается арестовать.

— Всех, естественно!

— Ого! С нами есть люди, которые не имеют к этому делу никакого отношения.

— Не знаю. Ему судить.

— И еще я хотел бы знать размер выкупа.

— Откупиться нельзя, пленных он обязан доставить к начальству.

— Ну, это мы еще посмотрим. Итак, скажите майору, что мы хотим вести переговоры лишь с сеньором Гомаррой!

— А если он не согласится на это и пришлет кого-то другого?

— Тогда возьмем этого человека в заложники. Отсюда мы отпустим лишь одного сеньора Гомарру, потому что он — друг нашего проводника. Он, наверное, уже знает, что здесь находится Гомес, его родственник.

— Как прибудет, сразу об этом узнает. Еще что-нибудь передать?

— Да. Пусть Гомарра придет один, без охраны.

— Само собой разумеется.

— Еще скажите, что мы выставим часовых возле всех четырех тропинок, ведущих к ранчо. Подстрелим любого, кто попробует сюда сунуться. Я считаю, что с данной минуты и вплоть до окончания переговоров установлено перемирие, на это время надо отказаться от любых враждебных действий. Если вы это условие не выполните, мы моментально расстреляем парламентера. А теперь ступайте!

— Слава Богу! — сказал он, глубоко вздохнув. — Наконец-то, наконец-то!

Когда он скрылся, полковник спросил:

— Сеньор, у вас, кажется, есть план спасения?

— Превосходный план. Мы удерем, быть может, еще во время переговоров.

— Но это же невозможно!

— Наоборот, очень даже вероятно.

— От намерения до исполнения пролегает немалый путь.

— В данном случае — нет.

— Вот как! Но куда мы направимся?

— На север.

— А не на юг? Раньше вы говорили другое!

— Я хотел обмануть этого человека. Теперь почти все они соберутся с этой стороны. Но, вообще, в том направлении бежать было бы глупо, ведь мы договорились пробираться в Корриентес, то есть на север, и решили не возвращаться на пароход.

— Да, верно! Но как же мы убежим?

— Пробьемся.

— Без крови не обойтись!

— Разумеется.

— Ага, я понимаю вас. Делаем вид, что прорываемся с южной стороны, а сами быстро поворачиваемся и на север?

— Да, так!

— Вы думаете, солдаты, охраняющие ранчо с севера, бросят свой пост, потому что услышат выстрелы с противоположной стороны?

— Скорее всего. И мы спокойно сбежим. Мы проберемся сквозь ограду из кактусов.

Он замер от изумления.

— Ах… так! Думаете, это удастся?

— Да. Если майор не изменит диспозицию, то удастся.

— А если нас подстрелят?

— Сомневаюсь. Чтобы подстрелить кого-то, надо его видеть или слышать.

— Сеньор, сеньор, не воображайте, что это дело такое легкое!

— Я не имею обыкновения недооценивать ситуацию.

Я продолжил, поясняя свои слова жестами:

— Имение представляет собой большой четырехугольник, в свою очередь состоящий из четырех четырехугольников, между которыми проложены четыре прямые дороги. Все они ведут к ранчо, оно находится в центре имения. Четырехугольники огорожены изгородями из кактусов. Все четыре дороги сходятся здесь, возле ранчо; с той стороны расположились солдаты. Но возле боковых сторон каждого из коралей нет никого. Часовые расставлены лишь по углам и возле выходов из поместья. В промежутке между этими постами никого нет. Там надо прорываться.

— Но как вы проберетесь сквозь ограду из кактусов? Вы израните себе все тело!

— Это при моей-то кожаной одежде? Что вы? Я не раз проделывал подобные вещи. Но тихо, я слышу шаги!

Мне почему-то не пришло в голову выставить часовых возле всех четырех тропинок. Большей неосторожности и придумать было нельзя. Как же легко они могли бы справиться с нами! Солдатам достаточно было потихоньку подкрасться и напасть на нас. Тогда сопротивляться было бы бесполезно. Но нет, вместо отряда солдат сюда медленно приближался один-единственный человек. У него не было никакого оружия, как и требуется от парламентера. Его долговязая фигура была облачена в совершенно невзрачную одежду, обычный наряд гаучо. Человек этот носил широкополую шляпу, вокруг головы его был повязан пестрый платок, туго стянутый под подбородком. Черты лица были индейскими, выглядел он очень серьезно, даже мрачно. Хотя его большие глаза смотрели неприветливо, в них чувствовались необычайный ум и сила воли.

Увидев его, наш проводник быстро вскочил, подбежал к нему, протянул руку и молвил:

— Собрино, наконец-то ты тут! Теперь все пойдет хорошо!

Строгий человек кивнул ему и ответил:

— Останься на месте! Чего ты горячишься?

— Разве тут не будешь горячиться?

— Незачем! Тебя это не касается!

— Нет уж, очень даже касается, как и любого другого. Сказано же было: вместе шли, вместе попались!

— Тебя это не касается, кузен. Тебе никто ничего не сделает. Ну а остальные пропали.

— Они — мои друзья! Я их сюда привел!

— Так они тебе еще за это и деньги должны заплатить!

— Но я же их погубил! А этот сеньор во время бури спас моей матери жизнь!

— Очень мило с его стороны. Она ему, наверное, благодарна!

— И за это его арестуют?

— Арестуют? Ба! Он умереть должен.

— Cielo!

— Чего тут страшиться? Порой люди гибнут даже от руки убийцы!

— Перестань ты все время думать о своем брате!

— Мне самому решать, когда и где думать о нем. А теперь молчи! Ты в безопасности. Я сразу тебя уведу с собой.

— Я пойду вместе со всеми.

— Тогда оставайся тут!

Он поочередно оглядел нас, потом присел напротив меня и промолвил:

— Немец — это вы?

— Да, — ответил я.

— Вы здесь главный оратор, как мне объяснили, потому обращаюсь к вам. Что вы намерены мне сказать?

— Сперва и с большим на то основанием я хотел бы узнать, что скажете мне вы.

— Майор велел сообщить, что мне приказано переговорить с вами, как вы того пожелали.

— Хорошо! Чтобы переговоры удались, согласуем наши требования. Чего добивается майор?

— Собирается задержать всех вас.

— Мы обязаны ему сдаться?

— Да.

— А если откажемся?

— Тогда вас расстреляют.

— Что станется с нами, когда вы доставите нас к своему начальству?

— Это решит Лопес Хордан.

— Тогда мы потребуем хотя бы гарантий, что никто из нас не будет убит.

— Майор не может вам их дать.

— Но, сеньор, мы доверяемся вам в надежде на вашу милость и великодушие, а взамен не получаем ничего, никаких гарантий, обещаний, уверений, ни единого утешительного слова!

— Да, так.

— На это мы не можем пойти.

— Прекрасно! Стало быть, мы закончили разговор, и я могу уйти.

— Я хотел бы только спросить, что за преступление мы совершили?

— Это меня не касается. Вы обязаны знать это лучше меня.

— Наоборот, против нас совершается преступление!

— Не спорим! Я свое поручение выполнил; все остальное мне незачем слушать.

— Мы не можем сдаться. Но помните, мы хотим вести переговоры, и пока что мы находимся отнюдь не в вашей власти!

— Не в нашей власти? С ума сойти!

Несмотря на его суровый вид, я сохранил свою почтительную осанку и вежливо ответил:

— Это вы так думаете, а не я.

— Любое сопротивление бесполезно!

— Быть может, мы и не думаем, что потребуется сопротивляться!

— Ясно, ясно! — Он издевательски усмехнулся. — Вам виднее!

Несомненно, он знал, что мы хотим прорваться с южной стороны. Я видел по его лицу, что мой план принес свои плоды. Но я не выказал ни следа радости, наоборот, добавил, словно бы желая подкрепить свои заверения:

— Мы все же можем прорваться, несмотря на то, что окружены со всех четырех сторон! А если вы нападете на нас, мы займем все дороги, по которым вы собираетесь подойти!

— Три человека против сотни! — улыбнулся он.

— Да, но у каждого из этих троих по два с лишним десятка пуль!

— Ну и что! Вы же не сделаете из револьверов двадцать выстрелов в минуту.

Он наморщил лоб, смерил меня презрительным взглядом, пожал плечами и спросил:

— Сеньор, можно я скажу вам кое-что откровенно?

— Давайте!

— Я хочу вам сказать, что вы дурак!

Весьма неожиданное известие. Все ждали, что я рассержусь и наброшусь на говорившего. Но я старался не расхохотаться. Итак, я не изумился, не рассердился, а лишь ответил:

— Я не обижаюсь на ваши слова. Очевидно, вы позволяете себе подобные речи, надеясь, что, раз вы парламентер, мы не посмеем напасть на вас?

— Ерунда! Вы вообще на это не отважитесь! — воскликнул он заносчиво. — Вы меня не знаете. Хотя я и родился в семье индейцев, но умею читать и писать, как и вы. Я искал золото в горах, охотился на шиншилл, тысячи опасностей подстерегали меня, но я справился с ними. Кто из вас сравнится в этом со мной? Я ни с кем из вас не поменяюсь, ни с одним из вас! Вот что я хочу вам сказать!

Нет, я не улыбался. Плох человек, не ведающий, на что он способен, но вдвойне плох тот, кто более бахвалится, нежели может. Впрочем, стоит ли ожидать от южноамериканского индейца умения правильно оценивать свои силы?

Поскольку я сохранял серьезность, другие тоже последовали моему примеру. Только шкипер не смог промолчать. Он сказал:

— Сеньор, поберегите свой деготь, а то сами в него угодите. До чтения и письма мне никакого дела нет, а вот с вашей персоной я маленько займусь.

Он подошел к хвастуну, правой рукой быстро схватил его за пояс, взметнул его вверх, раз восемь или десять обкрутил его вокруг своей головы и наконец уложил на землю словно ребенка. Затем встал возле него, уперся кулаками в бока и заявил:

— Так вот! А теперь, сеньор, сделайте то же, что и я!

Индеец вскочил на ноги, удивленно заглянул Голиафу в лицо и совершенно растерянно пробормотал:

— Да, этого… этого… я не могу!

— Ладно, придется к вам относиться, как того требует справедливость. Здесь нас трое или четверо таких, как я. Кроме того, у каждого есть еще кое-какие другие приемы, уловки, манеры, узнав о которых вы бы, как и сейчас, промолвили: «Да, этого… этого… я, конечно, не могу!» Радуйтесь, если мы не покажем вам всего, что умеем!

Шкипер уселся, а Гомарра опять занял свое место. Пытаясь сгладить впечатление, произведенное на него силищей фризского моряка, парламентер обратился ко мне:

— Но и сила вам не поможет. Даже богатырю с пулей не справиться! Ну а вас самих, сеньор, пожалуй, меньше всех приходится опасаться. Даже не понимаю, с какой стати мне вас так отрекомендовали!

— Вот как! Отрекомендовали!

— Да. Судя по тому, что я о вас слышал, уже одного вашего вида надо страшиться. Говорили, что вы проницательны, видите все насквозь, мысли читаете! Но нет, не по плечу вам с нами сражаться, не тот вы человек! Вам и в голову не придет лезть под пули, жизнью своей рисковать. Вы нам сдадитесь.

— Конечно! Правда, хотелось бы оговорить подходящие условия.

— Вам самим не на что рассчитывать.

— А моим товарищам?

— Может быть.

— Ладно, хорошо, назову вам свои предложения. Как бы там ни было, надеюсь смягчить и свою участь. Итак, я требую, чтобы моего проводника и его мать освободили. Мы же, наоборот, сдаемся…

— Хорошо.

— Мы хотим сдать наше оружие…

— В обязательном порядке.

— Но все остальное, например деньги, мы сохраним у себя.

— Что еще? — насмешливо спросил он.

— Еще лошадей. Нам они потребуются в дороге.

— Лошадей? У вас же только одна!

— Так вы не знаете, что наши лошади остались на пароходе. Мы же хотели за ними вернуться. Мы взяли только одну, чтобы перевезти мать нашего проводника: женщина разболелась.

— Ах вот как! Хорошо, доставим сюда лошадей. Что еще?

— Не надо нас связывать. Окружите нас плотным кольцом, мы не сумеем убежать.

— Так, теперь вы готовы?

— Да. Через полчаса дайте нам ваш ответ, но ни раньше, ни позже, иначе начнем стрелять. Я велю тотчас занять все проходы.

Я подал знак сборщикам чая. Они, шкипер и капитан, немедленно ушли, чтобы по двое, вооружившись винтовками, расположиться в указанных местах. Гомарра подождал, пока мой приказ не был исполнен, потом с важным видом кивнул, положил руку мне на плечо и промолвил:

— Сеньор, лучше бы вы договаривались с майором. Он бы вам сразу дал ответ.

— Да как с ним поговоришь?

— Сходите к нему.

— Спасибо! Вы требуете от меня слишком многого!

— Вы же появитесь у него как парламентер, личность неприкосновенная!

— Знаю я эти штучки! Слово, данное мне, нарушали уже не раз!

— Что ж, пусть тогда майор к вам придет!

— Он-то может не волноваться. Мы свое слово не нарушим.

— Дайте честное слово, что вы отнесетесь к майору как к парламентеру. Обещаете, что он сможет уйти от вас, когда захочет?

— Да.

— Господин полковник тоже?

— Да, обещаю, — ответил офицер.

— Так ему и передам.

— Прекрасно! — добавил я. — Но других мы не собираемся выслушивать. Либо имеем дело с майором, либо ни с кем. Понятно? Мы хотим сразу все решить до конца. Даем вам целый час времени; как следует изложите майору все, что здесь видели и слышали. Только учтите, застрелим любого, кто придет раньше или позже срока. Ну а если вздумаете напасть на ранчо, убьем и хозяина, и всех его домочадцев.

— Ладно, договорились.

Скрестив на груди руки, Гомарра как-то по-особенному посмотрел на меня и произнес:

— Сеньор, нельзя мне по-другому, в самом деле, нельзя. Но вы — человек простой, звезд с неба не хватаете. Вот что хотелось вам сказать, пока я еще здесь. Наговорили мне на вас, наклеветали. Такие, как вы, западню не устроят — воистину нет!

С хриплым смехом он повернулся и ушел. Пока он не скрылся, я не переставая смотрел ему вслед; потом заговорил брат Иларио:

— Я часто не мог вас понять, но затем всегда убеждался — все, что непонятно мне, вы успели уже хорошо обдумать. Но сейчас я совсем сбит с толку. С какой стати вы терпели все выходки этого человека?

— Надо было обмануть его, и мне это вроде бы удалось. Пусть он думает, что я растерялся. Пусть верит, что нам не хватит ни ума, ни мужества, чтобы выпутаться из этой истории. Впрочем, ладно, нет времени долго рассуждать. Поспешу-ка я в кораль!

— Для чего?

— Об этом потом! Смотрите за порядком! В течение часа никого сюда не пропускайте!

— А если кто-то все же придет?

— Тогда стреляйте, как я сказал!

Итак, я направился в кораль, расположенный с северной стороны.

Он был пуст. Луна еще не взошла, впрочем, видно было довольно хорошо. Честно говоря, ради осторожности полагалось внимательно обследовать весь этот кораль, но времени не хватало.

Я остановился у входа, спиной к ранчо. Весь загон был огорожен высокими кустами кактусов. В обоих дальних углах имелись дверцы, сложенные из брусьев. Там стояли солдаты, следившие, чтобы мы не выбрались тайком. Но вдоль длинных изгородей из кактусов не было никого — вот где надо было устроить лазейку. Я направился к дальней ограде.

Шел я по мягкой, взбитой земле, поэтому шаги были не слышны. Увидеть меня часовые тоже не могли, слишком обширным оказался загон.

Подобравшись к изгороди, я лег и прислушался. Поблизости никого не было.

Теперь начиналось главное: как сделать в кактусах лаз? Заблуждается тот, кто думает, что это легко. Вдобавок обычное отверстие вырезать было нельзя — его заметил бы любой проходивший мимо солдат. Поэтому я решил соорудить дверцу, ее мы откроем лишь в минуту побега. Делается дверца так.

Высокие, толстые стволы кактуса обычно срастаются наподобие стены. В этой стене сверху донизу прорезают щель шириной всего в два-три пальца; потом внизу, возле самой земли, вырезают горизонтальное отверстие (оно вдвое шире первого). Итак, есть две линии, которые пересекаются под прямым углом. Дверца готова.

Но как же трудно прорезать эти линии! Нужен отличный нож. К счастью, у меня был хороший охотничий нож; но все равно, если кактус высох, его не рассечешь и ножом — поднимется страшный треск, сбегутся враги. Значит, надо отыскать самые сочные и тонкие растения. А иголки! Стоит о них уколоться, их концы застревают в ранах, поэтому раны долго не заживают и очень сильно болят.

Вот тут здорово помогает кожаная куртка. Надо ее застегнуть, поднять воротник, надвинуть поглубже шляпу и вытянуть рукава, укрывая ими ладони. Потом, лежа на земле, отгибая и ломая иглы, начинаешь орудовать ножом. Все приходится проделывать бесшумно, чтобы враги ничего не заметили! Готовую дверцу открывают не руками, в них немедленно вопьется заноза — ее вышибают винтовкой или подходящим твердым предметом.

Прошло более четверти часа. Я наконец закончил с дверцей. Когда я вернулся к костру, там было все спокойно.

— Ну что? — спросил полковник. — Мы боялись за вас.

— Думаете, легко вырезать дверцу в стене из кактусов?

— Невозможно! И вы с этим справились? Ночью, в темноте! Вы разодрали, наверное, себе все тело?

— Пустяки. Давайте лучше займемся последними приготовлениями.

Я забрал из сарая лошадь и отвел в кораль, привязал ее возле самой лазейки. Потом мы разобрались с нашим имуществом, каждый взял себе какую-то часть вещей. Осталось только дождаться майора.

Прошел ровно час — шкипер сообщил, что по тропинке движется какой-то человек. Все восемь часовых, выставленных нами, оставались на посту. Остальные сидели у огня.

Нашему гостю едва минуло сорок лет. Одет он был по-военному, хотя и не имел при себе оружия. Он подошел к нам, поклонился полковнику и сказал, словно бы не замечая других:

— Сеньор, вы хотели поговорить со мной; я считаю, что правила вежливости обязывают исполнить ваше желание.

Если он рассчитывал услышать что-либо в ответ, то глубоко ошибался. Полковник сделал вид, что не слышит и не видит его, и лишь выразительно посмотрел в мою сторону, давая понять, что говорить должен я. Тогда я ответил:

— Вы очень любезны, сеньор. Мы с вами, надеюсь, достигнем цели быстрее, чем с вашими людьми.

Говоря это, я неторопливо поднялся с места. Незнакомец же, смерив меня довольно презрительным взглядом, спросил:

— Кто вы?

— Надеюсь, вам это известно!

— Пусть даже так. Но я собираюсь разговаривать не с вами, а с вашим начальником, полковником.

Я решил сразу его одернуть и заявил:

— Вы, кажется, ошибаетесь, сеньор, очень сильно ошибаетесь. Я вовсе не в подчинении у господина полковника; наоборот, в данную минуту я командую этим немногочисленным отрядом.

Он презрительно пожал плечами.

— С вами я разговаривать не стану. Вы не офицер. Я буду говорить только с полковником.

— Какое право вы имеете добиваться разговора с ним? Ни один порядочный офицер не вступит в переговоры с бунтовщиком, мятежником. Мне, человеку штатскому, легче это сделать, не пятная собственную честь.

— Tormento! — вспыхнул он. — Я вас мигом присмирю.

— Пока что рано думать об этом. Я не в ваших руках.

— Мы вас скоро схватим.

— Возможно, даже вероятно. Потому я и хотел переговорить с вами.

— Я уже заявлял вам, что с вами говорить не буду!

— Сеньор, тогда вообще не понимаю, ради чего вы утруждали себя визитом! Мы закончили разговор!

Я отвернулся. Это смутило его. Возвращаться, не добившись никакого результата, он не хотел.

— Ладно, сеньор, — произнес он, — пожалуйста, подойдите поближе.

Я медленно подошел к нему и уселся напротив. Первая его карта была бита, он понимал это.

— Что вам там нужно? — спросил он, указывая на часовых.

— Собираемся пристрелить любого, кто подойдет без разрешения.

— Подумаешь! Преспокойно убирайте своих часовых! Пользы от них никакой; через четверть часа вы уже тут не покомандуете.

— И я в этом уверен.

— Тогда нечего играть в солдатики! Вы все равно в этой игре ни бельмеса не смыслите.

— Зачем же так говорить! Быть может, я лучше вашего умею сражаться, хотя ведение войн и участие в мятежах отнюдь не мое ремесло! Не ошибитесь во мне! Иным майорам более пристало бы быть, например, лесорубами!

— Diablo![157] Решились-таки выпустить яд? Странно, что Гомарра ничего не заметил. Ладно, не будем горячиться, поговорим поспокойнее.

— Хорошо! Начнем!

— Прекрасно! Но сперва о самом насущном: я при любых обстоятельствах смогу уйти от вас?

— Нет, не при любых.

— Вот как!

— Если во время вашего пребывания против нас будут предприняты какие-либо враждебные действия, вы ответите жизнью!

— Да ничего я не замышляю.

— Ну, тогда чего бояться? Вам у нас безопаснее, чем мне среди ваших офицеров.

— Там бы вы непременно поплатились жизнью.

— Не возражаю. Вы знаете, как обстоят дела. Значит, считаете, нам уже не спастись?

— Да, сеньор, уверен в этом.

— А если мы станем обороняться?

— Какой в этом толк? Рассветет, в ограде мы пробьем бреши и всю эту рухлядь возьмем штурмом!

— Так мы тоже пробьем бреши и убежим.

— У вас нет лошадей!

— И хорошо, спрячемся в кустах!

— Далеко вы не уйдете!

— Ладно, скажите тогда, почему вы собираетесь ждать рассвета, почему бы вам раньше не перебраться через изгородь?

— Сразу видно, что вы не офицер и ничего не смыслите в тактике! Допустим, мы там, снаружи, подойдем к ограде и примемся ее ломать, тогда вы нас отсюда, изнутри, осыпете пулями.

— Ах, какое счастье, что мы сами не додумались прорываться сквозь ограждение!

— Да, мы бы вас как следует встретили! Кого не сшибли бы пулей, свалили бы нашими болас.

— Ужас! Вдумайтесь только, брат Иларио!

Эту ироничную фразу я адресовал монаху. Тот с очень серьезным видом кивнул, и майор продолжил:

— Вы вообще не понимаете, как трудно проложить дорогу сквозь кактусы! Нужны топоры, колуны, жерди. А какой поднимется шум, треск! Я со своей тысячей немедленно брошусь к вам навстречу.

— Тысячей солдат? — переспросил я. — Я думал, что вас четыре сотни!

— Ошибаетесь. У меня тысяча человек. Как видите, ускользнуть невозможно.

— Если мы окружены такой громадной армией, где уж там думать о спасении!

— Пробиваться было бы безумием. Поэтому сдавайтесь. Не будете сопротивляться — так и быть, постараюсь смягчить приговор.

— Моим товарищам тоже?

— Да.

— А проводнику и его матери?

— Они свободны. С ними мы не собираемся ничего делать.

— Вы нас свяжете? А может, обойтись без этого?

— Нет. На это я не соглашусь.

— Пожалуй, мы пошли бы на любые условия, только не на это.

— Нет, я менять ничего не буду. Даю вам еще десять минут на раздумье. После этого мы закончим разговор и мне, парламентеру, делать здесь будет нечего.

— Хорошо! Давайте пройдем в дом.

— Зачем?

— Вы увидите, что с парламентером мы умеем обходиться учтиво.

— Что ж, мне это нравится. Я весь день не пил ничего, кроме воды. У вас на ранчо случайно не найдется капли чего-нибудь получше?

Шкипер развязал женщину. Вместе со мной и майором она пошла на кухню. Там она сказала, что есть вино, его она и решила подать. Кроме того, майор получил мясо и хлеб. Когда он присел за стол, чтобы подкрепиться, я сказал:

— Поешьте, а я пойду. У нас, значит, десять минут времени?

— Да, с этого момента.

— Совещаться мы будем в сарае.

— Почему не у костра?

— Вы же сразу увидите, кто за, а кто против, и с противниками обойдетесь построже.

— Очень вы осмотрительны! Но… что, если вы сами замышляете что-то против меня?

— Не выдумывайте!

— Я могу выйти, если захочу?

— Когда угодно.

— Чудесно! Совещайтесь! Но помните: выхода у вас никакого нет.

Я оставил его и направился на улицу.

Мои товарищи уже догадались, что настал решающий миг. Пока я был в комнате, все они пробрались в загон и поджидали меня.

— Бежим? — спросил полковник.

— Да, — ответил я. — Только тихо.

Стволом винтовки я ловко отодвинул дверцу, прорезанную в ограде, и выскользнул наружу. Никого не было видно, не слышалось ни шагов, ни голосов. Как можно тише мы прокрались в поле. Ладонью я прикрывал морду лошади, чтобы она не заржала и не зафыркала. Примерно в шестистах шагах от изгороди я остановился.

— Что такое? — спросил полковник. — Почему мы остановились?

— Днем наши следы увидят. Нет, надо раздобыть лошадей.

— Ах! Но где их возьмешь?

— У солдат.

— Гм! Ведете себя как профессиональный конокрад!

— Что же остается делать, коли затеял красть лошадей. Сеньор Маурисио Монтесо пусть пойдет вместе со мной. Винтовки мы не возьмем. Думаю, понадобятся только ножи. Остальным придется ждать нашего возвращения.

Мы снова вернулись к изгороди, но теперь направились вправо. Солдаты, очевидно, были в той стороне. Вскоре мы услышали фырканье лошадей.

— Ложитесь на землю, — шепнул я йербатеро. — И ползите за мной, но тихо!

— Ну что, добудем лошадей? — с нетерпением спрашивал он.

— Да. И еще одного человека в придачу!

— Вы в своем уме?

— Абсолютно. Но говорите тише!

— Но кого же вы задумали поймать, сеньор?

— Самого господина поручика Антонио Гомарру.

— Его? Почему?

— Он слишком заносчив, надо его наказать, вдобавок он прекрасно знает местность. Он проводник у этих людей. Если увезем его, они не сумеют пуститься в погоню; зато нам его знание местности поможет.

— Умно!

— Верно? Но надо спешить. Прошло уже больше десяти минут, как я оставил майора. Пока что он уплетает мясо. Как только заметит, что мы исчезли, завопит. Пошли!

Вскоре мы заметили силуэты пасущихся лошадей. До ближайшей было самое большее двенадцать шагов.

— Подождите! — шепнул я йербатеро. — Не покидайте это место, пока я не вернусь!

Там, где пасутся лошади, непременно имеется пастух, надсмотрщик, часовой. Его надо было обезвредить. Я подобрался к лошадям, и тут позади двух стоявших рядом друг с другом животных я увидел не одного, а пару сторожей. Досадно! С двумя я мог справиться, но, пока я опрокину наземь одного и брошусь к другому, тот успеет позвать на помощь. Все же я подполз поближе. Они разговаривали друг с другом. Я совершенно отчетливо слышал их голоса, и тут от радости я едва не захлопал в ладоши: в одном из говоривших я признал по голосу поручика.

Обоих сразу схватить я не мог. Надо было улучить момент, когда Гомарра, пришедший глянуть на лошадей, снова уйдет оттуда. Я прополз еще немного вперед и застыл, спрятавшись в траве. Прождал я, пожалуй, минут пять; со стороны ранчо вдруг донеслись громкие крики:

— Сюда, сюда, все сюда! Эти парни сбежали! Они попрятались. Сюда, сюда!

Это был майор. Я услышал позади себя гул голосов, торопливые шаги; все устремились к изгородям. Индеец, поручик, встрепенулся. Он спешил на ранчо.

Он не видел меня. Когда он пробегал мимо, я схватил его за ногу. Индеец рухнул на землю, я набросился на него и сдавил ему глотку. Он был моим. Взвалив его на левое плечо, я немедленно направился к часовому, сторожившему лошадей. Часового я не боялся. К тому же я рассчитывал, что он омертвеет от ужаса. Когда он увидел меня с ношей, то спросил:

— Что там за шум на ранчо?

— Майор всех сзывает, — ответил я.

— Для чего?

— Об этом потом! Где еще лошади?

— За ближайшим углом.

— Много там сторожей?

— Только один, как здесь.

Солдат отвечал на удивление бойко. Но теперь в нем зародилось подозрение, он добавил:

— А что это там? Что у вас? Это же человек? Кто вы?

— Немец. Хотели его схватить, а он сам поймал поручика Гомарру. Доложишь об этом майору, когда очухаешься! Нескольких лошадей мы у вас позаимствуем. Спокойной ночи!

Он даже не пытался убежать — схлопотал затрещину и повалился наземь.

— Сеньор Монтесо! — Я крикнул довольно громко, ибо в осторожности уже не нуждался.

— Что? — спросил он.

— Быстро зовите остальных! Здесь множество лошадей, причем самых лучших.

Он побежал опрометью и моментально привел наших товарищей. Их изумление едва ли удастся описать.

— О Господи, какая неосторожность! — сказал полковник. — Враги находятся совсем рядом!

— Тут их нет, они в глубине ранчо, возле дома, нас ищут.

— А кто же тут лежит?

— Сторож и поручик Гомарра, его мы прихватим с собой. Но довольно вопросов, надо поспешить отсюда! Пусть каждый возьмет себе лошадь. О, да они все оседланы!

— Лошадь? Раз так все складывается, берите столько лошадей, сколько сможете увести. Вперед.

Полковник отдал команду, и мы начали действовать. Все лошади с помощью лассо были привязаны к колышкам. Стоило только выдернуть такой колышек, и лошадь, лассо, седло и вся сбруя оказывались у нас в руках. Дело пустяковое! Скоро мы вскочили на лошадей. Я поднял поручика, все еще лежавшего без чувств, и приторочил к седлу; теперь мы помчались прочь. Через некоторое время, удалившись от ранчо на безопасное расстояние, мы сделали небольшой привал; надо было связать пленника, а то, очнувшись, он доставил бы нам немало хлопот.

— Куда теперь? — спросил полковник.

— Сперва на северо-восток, — ответил йербатеро. — Сейчас темно, ехать нужно медленно, пока не выберемся из болот; здесь, в окрестностях Параны, они часто встречаются. Скоро взойдет луна. Будет легче скакать.

Он был прав. Через полчаса выглянул месяц. Небо казалось таким чистым и безоблачным, что нечего было бояться непогоды вроде той, что бушевала сегодня.

Теперь галопом через степь, все время на северо-восток. Иногда мелькала узкая речушка, которую мы легко преодолевали. Заметить заболоченные участки тоже было делом нетрудным, ведь даже при свете луны тамошняя растительность отличалась от степной. Так мы ехали час, два часа и более. Мой пленник не шевелился. Мне стало страшно за него. Неужели я его придушил? Я вовсе не хотел этого, теперь на веки вечные на мою душу ляжет грех. Я приподнял индейца, заглянул ему в глаза. Да, они были сомкнуты. Я не находил себе места. Я велел остановиться и спешиться. Индейца положили в траву и развязали ему ноги. Он мигом вскочил, открыл глаза и разразился ужасной тирадой. Какими только карами он нам не грозил! Мы расхохотались. Я не прерывал его, пусть изольет весь гнев до конца; но потом я заявил:

— Никого еще я так быстро не воскрешал! Я думал, сеньор, вы мертвы! Почему же вы не шевелились?

— А разве я мог шевелиться?

— Но говорить-то могли.

— Чтобы сказать вам, что за ужасный вы тип? Это я и сейчас успею! Если б только я не был связан!

— Что ж, повторили бы еще раз, что вам наговорили обо мне много небылиц, уверили, что я человек глупый, бесчестный. Нет, именно потому, что я умнее вас, я и молчал, и именно потому, что я человек чести, я до поры до времени сносил ваши оскорбления — я знал: придет минута, и вам будет стыдно передо мной. Впрочем, с вами ничего не случится, вы нравитесь мне.

— А все-таки что вы собираетесь со мной сделать?

— Вы будете нашим проводником.

— Спасибо! Вы меня не заставите.

— Наоборот, запросто сумею.

— Хотел бы я знать, как! А что, если я поведу вас совсем в другую сторону?

— Тогда мы вас расстреляем. Обмануть нас нелегко. Но нет, я думаю, вам у нас скоро понравится.

— Нет уж, постараюсь побыстрее от вас улизнуть!

— Ну, попытайтесь! Вам это не удастся. Мы привяжем вас к лошади.

Так и случилось. Ему привязали ноги к подпруге, а в связанные руки вложили поводья. Итак, все вперед и вперед, пока наконец все мы, измученные заботами и тревогами предшествующего дня, не захотели отдохнуть. В одной из степных ложбин, встретившихся нам, виднелись заросли кустарника. Мы спешились и привязали лошадей к колышкам. Ни еды, ни питья тут не было. Впрочем, никто и не думал о них. Все хотели лишь отдохнуть. Всадники улеглись. Один из нас остался часовым. Особенно внимательно надо было следить за пленником.

Я сторожил первым. Чтобы не упускать Гомарру из виду, я положил его с краю от спящих и стал прохаживаться рядом.

Луна поднялась высоко. Неподалеку, в рытвинах, наполненных после бури водой, вскрикивали лягушки. Над всей остальной равниной простиралась мертвая тишина.

Чтобы шумом шагов не будить своих спутников, я через некоторое время присел, облокотился на колени и положил голову на ладонь. О чем думают в такие часы? Кто знает, кто позднее сумеет припомнить! Может быть, о многом, может быть, вообще ни о чем. Странное забытье, в которое погружается душа. Такое бывает нередко. Я сидел уже довольно долго, как вдруг послышался тихий голос:

— Сеньор?

Это был Гомарра.

— Что вы хотите? — спросил я его.

— Вы будете откровенны со мной?

— Разумеется, если знаю ответ.

— Вы говорили, что я вам нравлюсь. Это не ирония, не издевка?

— Нет, сеньор, я говорил искренне.

— Ладно, называйте это ребячеством, но даже у самого черствого человека порой хоть на час смягчается сердце. Вот и со мной сейчас происходит такое. Хочу спросить: почему я вам нравлюсь? Пожалуйста, сеньор, будьте добры, скажите!

Как разнились теперешние его слова и та, прежняя, манера говорить! Сейчас его голос звучал мягко, воистину смягчилось сердце его. Собственно, я сам не понимал, почему этот человек производил на меня такое впечатление. Нет, не ненависть к нему я испытывал, а участие. Ему, Антонио Гомарре, пришлось многое пережить, и сердце его затворилось, но грубая оболочка таила в себе здоровое ядро. Я не видел лица индейца, но, казалось, в нем проступила печаль, а эта черта была мне симпатична. Поэтому я ответил дружелюбно:

— Вы узнаете об этом. Я вряд ли ошибусь, если скажу, что раньше вы были не таким мрачным, ожесточенным человеком, как сейчас?

— Да, пожалуй, вы правы, сеньор. Я был весел, радовался жизни.

— Что же изменило вас? Какое-то печальное событие?

— Разумеется.

— А можно узнать какое?

— Я стараюсь не говорить о нем.

— Но если на сердце лежит бремя, от него не избавится тот, кто в молчании вечно носит его с собой, кто не решается довериться сочувствующему сердцу!

— Да, верно. Но попробуйте, сеньор, отыщите хотя бы одно и впрямь сочувствующее сердце! Таких людей нет!

— Нет, простите! Вы, наверное, стали ненавидеть людей. Но подумайте, кроме плохих людей, на свете есть множество хороших!

— Не спорю, но что толку говорить о делах прошлых, если изменить их уже нельзя?

— И беда не беда, коли ею поделишься. Помните эту старинную поговорку?

— Помнить-то помню, но верно и другое: бедой поделишься, она и совсем задавит. Что из того, если я вправду встречу собеседника, который участливо отнесется ко мне? Поможет ли он отомстить? Отыщет ли человека, которого я не могу найти уже долгие годы, которого я не могу покарать? Нет, конечно же, нет! Нет, я не понимаю, почему должен говорить о вещах, которые не изменишь?

— Ну, если вы не хотите, то не смею вас заставлять, и все же я догадываюсь, что вас мучит.

— Вы? Иностранец?

— Да. Всему виной убийство вашего брата?

— Сеньор, — изумленно спросил он, — что вам известно о Хуане, моем брате?

— Наш проводник — родственник ваш — сказал лишь одно: что его убили.

— Родственник, сплетник этот! Что его разобрало? Вздумал говорить о моих делах!

— Не сердитесь на него! Если б не он, не его слова, вас бы, наверное, уже не было в живых. Вы так сильно меня оскорбили, что я не стал бы с вами болтать попусту, я ответил бы вам совсем по-другому, если б до этого ваш кузен не рассказал мне о вас.

— Ерунда! Я был парламентером!

— Человек, явившийся для переговоров, вдвойне должен быть вежлив и осторожен; вы же поступили наоборот, согласитесь. Ваша жизнь висела на волоске. Но я знал, что с тех пор, как убили вашего брата, вы стали совсем другим. Человек, принимающий смерть родного ему существа так близко к сердцу, конечно же, очень порядочный человек. Поэтому я стал сочувствовать вам.

— Вот, стало быть, что!

Он умолк, я не решился прерывать молчание. Захочет поделиться своей бедой, пусть все совершится по доброй воле. Прошло немало времени, прежде чем он спросил:

— Мой кузен рассказал вам все, что знал?

— Не знаю, что ему еще известно. Мне он сказал одно: что ваш брат убит.

— Он многого не знает. Я не сообщал ему. С какой стати?

— Что ж, тогда и со мной, иностранцем, вряд ли вы пуститесь в разговоры.

— Быть может, и нет, сеньор!

— Если вы мне доверитесь, я только обрадуюсь.

— В том-то и дело, сеньор! Доверяю я вам. Хоть вы и мой враг, я ваш пленник и знать не знаю, что вы со мной задумали сделать. И все же вы так обращаетесь со мной, что я не боюсь вас, не чувствую к вам вражды. Я вижу, что очень, очень в вас ошибался. Когда мы ехали сюда, я слышал ваши разговоры, теперь я понимаю, что вы за человек. Вы один и спасли всю вашу компанию. А когда я вспомню, как вы схватили меня, то думаю, что вы всего сумеете добиться. Стоит вам только захотеть. Еще я слышал, что вы решили поехать потом в Гран-Чако. Вы вправду туда собираетесь?

— Точно.

— А потом в горы?

— Может быть, переберусь через них в Перу.

— Гм! Тогда хотелось бы с вами поговорить. Быть может, вы случайно нападете на след, который я никак не могу отыскать. Кровь моего брата взывает к мести. Денно и нощно в душе моей звучит этот крик, но до сих пор нет ему утешения. И вот, раз вы окажетесь в тех краях, то думаю, от ваших глаз след не ускользнет.

— Не переоценивайте мои силы! Давно ли это случилось?

— Много лет назад. И все же есть одна зацепка, есть одно место, если бы я привел вас туда, то, может быть… но нет, нет, разве это по силам человеку?

— Что?

— Разве бывают люди столь умными, столь проницательными? Разве способны они по прошествии многих лет, попав на место, где совершилось преступление, отыскать убийцу?

— Да, это почти немыслимо.

— К тому же все произошло в очень глухом уголке, где уже через несколько дней бури стирают любые следы.

— Ваш брат там и похоронен?

— Да.

— И теперь его могила — единственная улика, которая есть у вас, чтобы обнаружить убийцу?

— Нет. К счастью, бутылка все еще там.

— Какая бутылка?

— Бутылка со шнурками, там ее закопал убийца.

— Со шнурками? Вы имеете в виду кипу, перуанские узелковые письмена? Тогда не молчите: непременно поведайте, что же случилось!

Я невольно подумал о сендадоре, которого уже прежде начал подозревать. Сейчас лишь он один владел старинными чертежами, двумя этими схемами; о кипу же он ничего не сказал йербатеро. Конечно, он спрятал их, чтобы они не попали в руки человека, способного их расшифровать и отыскать впоследствии место, где схоронены сокровища. Что, если Гомарра говорил сейчас о тех самых кипу! Я был поражен услышанным; потому последнюю фразу проговорил так торопливо, что индеец переспросил:

— Что с вами? Вы так изумлены, сеньор!

— Вы сказали о кипу, они меня необычайно интересуют.

— Вы можете читать эти шнурки?

— Гм! Мне приходилось держать в руках несколько книг, трактовавших, как разгадать кипу; к тому же я довольно сносно знаю и сам язык; хотя все же сомневаюсь, что сумею прочитать узелки.

— Трудно это?

— Очень. Знать бы, о чем идет речь, тогда уже намного легче. Тогда бы я разгадал хоть некоторые из узелков.

— Эх, если бы я сам знал, что там!

— А может, удастся угадать? С убийством вашего брата это связано?

— Конечно, сеньор!

— Так расскажите, как случилось это мерзкое преступление! Вдруг я найду связь между ним и содержанием загадочных шнурков? Где совершилось убийство?

— В боливийских Андах, в пустынной пампе Салинас. Слыхали о таком месте?

— В Южной Америке я не был ни разу; стало быть, не был в Андах, но о пампе Салинас читал. Она и впрямь такая унылая, как ее описывают?

— Вообразить такого нельзя. Можно ехать помногу дней и не увидеть ни дерева, ни куста, ничего, кроме отдельных растений, приспособившихся к засоленной почве. Я бы и сам туда ни в жизнь не выбрался, если бы не охота. Стоит проехать эту пустыню, как попадаешь в местность, где видимо-невидимо шиншилл.

— Там поблизости есть соленое озеро?

— Одно, очень примечательное. Оно раскинулось в просторной, уединенной долине. Говорят, что раньше, до появления белых, у берегов соленого озера лежало множество цветущих поселений; все они уничтожены войной. Теперь нет ни следа от них.

— А может, руины затонули? Такое часто бывает в тех краях, где встречаются вулканы.

— Да, вулканы там повсюду.

— Или раньше озеро было не очень большим, а потом вода поднялась и затопила руины. В озеро впадают реки?

— Да, несколько рек, но все они маленькие, короткие.

— Я слышал, что озеро покрыто коркой соли.

— Верно, причем настолько прочной, что по ней можно ходить и даже ездить верхом. Я часто пробовал это делать. Но в сезон дождей вода прибывает, и соляная корка вспучивается. Потом начинает плавать поверху, трескается, мякнет, тогда уж на нее не отважишься наступить.

— Значит, так оно и есть, озеро очень увеличилось в размерах.

— Почему?

— Озеро постоянно питается реками, а раз у него есть соляной свод, не пропускающий солнечные лучи, то воды испаряется меньше, чем притекает. Поэтому озеро медленно, но верно расширяется; оно попросту поглотило те развалины, что лежали вдоль прежних его берегов. Значит, там вы потеряли брата? Во время охоты, должно быть?

— Да. Мы собирались подняться наверх, в ту местность, где водятся шиншиллы, и вот очутились в пампе Салинас.

— Вы с братом были одни?

— Нет. Вдвоем в те места нечего забираться. Нас было восемь человек, все люди дельные, опытные охотники, не раз ходившие в Анды. Мы переночевали у озера, грелись у небольшого костра, который с трудом поддерживали, кидая в него сухие стебли растений. Утром мы собрались в путь. Но у брата запропастился мул, он пошел его поискать. Мы хотели помочь ему, да он сказал, что не нужно. В тот день нам надо было проехать очень большое расстояние, поэтому брат попросил: не теряйте времени зря, поезжайте помаленьку вперед.

— Там водятся дикие звери?

— Хищные — нет. Может, раз в несколько лет встретишь заплутавшего ягуара; звери знают, в тех краях не пожируешь, можно с голоду околеть; стервятники мигом сметают всю падаль.

— А людей подозрительных можно там повстречать?

— Им туда нелегко попасть. Есть, правда, перевал, по нему можно перебраться через Анды, но он находится очень высоко в горах, трудно туда попасть. Поднимется туда порой какой-нибудь отчаянный искатель золота, ну да и этакий смельчак долго там не продержится.

— Ах, так я и думал!

Я невольно вспомнил того человека, что умер на ферме у Бюргли.

— Что вы думали? — с любопытством спросил Гомарра.

— Я встречал золотоискателя, побывавшего там.

— В одиночку? В самом деле? Знаю его. Лишь два человека отваживались подняться туда, я сам и старый гамбусино, немец по происхождению.

— Вы знаете его имя?

— Нет. Он велел называть себя гамбусино. Но я знаю, что в Восточной Республике у него жили родичи, если не путаю, поблизости от Мерседеса.

— Верно. Я его знаю.

— Какое совпадение! Не слыхали, где он сейчас?

— Он умер. В час его смерти я находился у его изголовья.

— Умер! Умер в постели! Настоящему гамбусино полагается погибнуть в юрах! Ну, да обретет он вечный покой! Он был всегда таким тихим, в себя был погружен. Его едва разговоришь. Похоже, что-то его тяготило. Не знаете, что?

Я ответил уклончиво. Умирающий признался мне, что видел, как один человек, сендадор, убил другого. Убийца заставил свидетеля поклясться, что тот будет молчать. Выходит, убитый был братом Гомарры, и его убийцей стал сендадор.

Итак, я сказал в ответ:

— Почему вы думаете, что он мне признался; ведь он же не говорил ничего людям, которых, не в пример мне, хорошо знал?

— Что ж, может быть, вам очень хотелось об этом узнать?

— Возможно. Гамбусино знал, что ваш брат был убит?

— Нет. Я ничего ему не сказал, я вообще об этом старался не говорить. Да и вместе мы пробыли всего четыре часа, случай свел. Он дал понять, что ему одному лучше. Мне тоже хотелось остаться одному, поэтому если доводилось нам повстречаться, то приветствовали друг друга, обменивались парой вопросов и опять расходились. Я о нем ничего не узнал, он обо мне тоже.

— Значит, в тамошних краях вы встречали лишь его одного?

— Нет, он — один-единственный человек, о котором можно было сказать, что его намерения честны. (Я не говорю об охотниках за шиншиллами.)

— Стало быть, попадаются там и другие люди?

— Да. Мерзавцы, выдающие себя за аррьеро; они уверяют путников, что в этом месте легко перебраться через Анды. Несчастные путешественники непременно исчезают. О них ни слуху ни духу, а вот проводники, аррьеро, обязательно возвращаются целыми и невредимыми. Вот мой брат и наткнулся на такого человека.

— Нет, я сомневаюсь: он же, как и вы, хорошо знал, что делается в тех краях. Мошеннику он не доверился бы.

— Нет, конечно, нет. Но на него напали и убили его.

— А откуда вы знаете, как обстояло дело? Убитый же ничего не мог вам рассказать.

— Он был еще жив; убийца бросил его, думая, что с ним все кончено.

— И вы отыскали брата?

— Да, сеньор. Когда я думаю об этом, сердце так и колотится у меня в груди. Итак, мы оставили его и поехали вверх. От озера тропинка поднимается в горы серпантином, петляя от одного уступа скалы к другому. Если подойти к краю такого уступа, то видно, что творится внизу. Мы ехали неторопливо, чтобы брат побыстрее нагнал нас. Через некоторое время навстречу попался аррьеро, спускавшийся в одиночку с горы. Мы сразу обратили на это внимание, к тому же он вел с собой двух мулов.

— Должно быть, помог путешественнику перебраться через горы, а потом не нашел ни одного желающего составить ему компанию, вот и возвращался один.

— Да, он так и сказал.

— Значит, вы с ним разговаривали?

— Нет, не я, а мои спутники. Я как раз отъехал в сторону, чтобы глянуть вниз, поискать брата. Когда же вернулся к остальным, аррьеро уже след простыл.

— Они спрашивали, как его зовут?

— Да. Он назвал, разумеется, имя, но я понял, что оно было вымышленным; ни одного аррьеро в Андах так не звали.

— А ваши спутники узнали бы его, если бы снова увидели?

— Конечно, но где их теперь найдешь, тех спутников? Кто-то погиб в горах; один отправился в Бразилию и больше не возвращался; остальные пали в сражениях.

— Значит, вам приходится полагаться лишь на самого себя; нет никаких улик, кроме места, где все совершилось, и… бутылки, о которой вы говорили. А что за история с ней?

— Давайте я расскажу! На привал мы остановились в полдень. Решили никуда не двигаться, пока не дождемся брата. Но ждали мы напрасно. Мне стало страшно: аррьеро — после всего услышанного от товарищей — казался мне все подозрительнее. Итак, я поехал назад, один из спутников составил мне компанию. Дни были короткими; близился вечер, когда я добрался до последней скалы, вздымавшейся над озером. Тут-то я и увидел брата, он лежал у края скалы. Рядом тянулась кровавая полоса. Мы спешились и подбежали к нему. Он не шевелился.

— Он был без сознания, да?

Гомарра не отвечал. Наконец после долгой паузы он произнес:

— Стоит ли описывать, что я чувствовал тогда, что чувствую и теперь, когда вспоминаю тот миг? Нет. Меня поймет лишь переживший такое!

— Я это хорошо представляю.

— Нет, не представишь такое! Мой брат — мое второе «я», я любил его как самого себя. Этим все сказано. Мне казалось, что пулю в грудь всадили мне самому. Пуля проникла в тело в области сердца и прошла насквозь. Я бросился к нему и начал что было мочи причитать. Вдруг он открыл глаза и взглянул на меня. Он был еще жив. Я собрался с силами, пытаясь сохранить спокойствие. Я задал ему вопрос и приложил ухо к губам, чтобы уловить чуть внятные звуки, вырывавшиеся у него. Вскоре он умер.

— Он, надеюсь, успел сообщить вам, что же произошло?

— Да! Казалось, что жизнь не хотела его покидать, прежде чем он не признается мне.

— Убийцей был аррьеро?

— Да, естественно. И свершил он это черное дело, чтобы сохранить некую тайну. Мой брат долго не мог найти мула. Наконец поймал, поехал за нами. Когда он добрался до первого уступа, то увидел двух мулов возле скалы. Рядом на корточках сидел человек и высматривал, куда бы спрятать бутылку. Мой брат, обогнув скалу, очутился у него за спиной; он окликнул его. Незнакомец испугался, вскочил, уставился на моего брата, потом вдруг вскинул винтовку и выстрелил в него; брат даже не успел защититься. Хуан покачнулся в седле и повалился наземь; мигом он потерял сознание. Когда он очнулся и огляделся, рядом никого не было. Его мул исчез; яма, куда убийца хотел сунуть бутылку, оставалась пустой, незасыпанной. Напрягая все силы, брат подполз к краю скалы, чтобы хотя бы взглянуть на аррьеро.

— Увидел он его?

— Да. Внизу, на берегу озера, убийца, встав на колени, вырыл возле горы еще одну яму. Рядом стояли три мула. Но тут Хуан снова потерял сознание, слишком много сил он затратил. Он очнулся лишь при моем появлении. Шепнув обо всем, что случилось, он умер.

— Значит, аррьеро думал, что он мертв?

— Да, и подчистую его обокрал. У него ничего не осталось.

— Он описал вам то место на берегу, где аррьеро схоронил бутылку?

— Да, я запомнил его.

— А как вы поступили потом? Погнались за убийцей?

— Было слишком поздно; уже настал вечер. В темноте след не увидишь. В сумерках мы вырыли могилу и, когда рассвело, похоронили брата. Трижды прочитали «Отче наш» и «Аве Мария», засыпали могилу и сложили крест из камней. Потом мы с товарищем расстались.

— Почему?

— Ему надо было известить остальных и сообщить, что я отправился за убийцей. Имелась у меня еще… еще и другая причина. Бутылка! С ней была связана какая-то тайна. Зачем о ней знать кому-то другому?

— Но он же, наверное, слышал ваш разговор?

— Нет, брат говорил тихо-тихо, я сам едва разбирал слова. И, пересказывая их спутнику, я кое о чем умолчал.

— Может быть, умно вы поступили, может быть, глупо. Итак, утром вы сразу пустились в погоню?

— Нет, не сразу. Я подождал, пока мой товарищ уедет, потом направился туда, где аррьеро что-то спрятал. Правда, ночью поднялся сильный ветер, но все равно я нашел это место, я разрыл его и вытащил бутылку, но в ней не было ничего, кроме шнурков с завязанными на них узелками.

— Вы разве не знали, что это означает, что это старинный документ?

— Тогда не знал, но потом, когда стал наводить справки, понял и обрадовался, что не уничтожил находку.

— Вы взяли ее с собой?

— О нет, не совершил такой глупости. Я снова закопал бутылку со всем, что в ней было, а то убийца догадался бы, что его тайна разгадана.

— Думали, что он вернется?

— Конечно! Между прочим, он часто туда возвращался.

— Откуда вы знаете?

— Я оставил определенный знак и, когда вернулся туда, заметил, что кто-то там побывал. Потом всякий раз я заново оставлял этот знак.

— А других следов вы не находили?

— Нет.

— Гм! В ближайших селениях ничего не разузнавали?

— Разузнавал, месяцами там жил, выведывал, да все напрасно!

— Вы не показывали содержимое бутылки тому, кто разбирается в узелковой грамоте?

— Хотел, но никого сведущего в ней не нашел. Теперь же, раз я повстречал вас, прошу, чтобы…

Он осекся, будто сказал слишком много.

— Чтобы что? — спросил я.

— Да нет, это невозможно! Я же ваш пленник, ваш враг, вы со мной возиться не будете, пулю влепите, и все.

— Тут уж вы ошибаетесь, мой дорогой! Если б мы хотели расправиться с вами побыстрее, то зачем бы потащили в такую даль? Давно бы вас расстреляли.

— Так на что я вам нужен?

— Думаю, скоро поймете. По всей видимости, мы вас освободим.

— Сеньор, если вы это серьезно, то я поеду с вами, приведу вас в пампу Салинас. Быть может, вам стоит обследовать это место и изучить бутылку.

— Пожалуй, да. Вы правы. Четверть часа назад я решил обследовать окрестности соленого озера. Думаю, мне удастся найти убийцу.

— Cielos! Эх, если бы удалось!

— Ничего невозможного в этом нет. Итак, потом вы завели себе ранчо. Надоело охотиться на шиншилл?

— Да. На какое-то время устал от кочевой жизни, особенно когда так и не удалось обнаружить убийцу. Ведь я месяцами скрывался возле озера, караулил его. Думал, вот-вот и он попадет мне в руки. Опасности обступали меня: голод, жажда и холод одолевали… и все понапрасну: он так и не появлялся. Но стоило мне удалиться, как, вернувшись, я замечал, что он побывал там. Ему необычайно фартило.

— Что, если дело не только в удаче?

— Нет, фарт, чистый, бесподобный фарт. Как-то раз я обследовал это место, а потом, вернувшись туда через день, выясняю, что он опять побывал там. Это ли не везение?

— Думаю, он скорее хитер и осторожен. К тому же отлично знает тамошние места и обстановку.

— Пожалуй, вы правы. Он всякий раз как с неба сваливался и тут же опять исчезал. Я точно знал, что он бывал возле тайника, но не находил вокруг ни единого следа.

— Да, он очень опытный человек, очень осмотрительный.

— Вылитый Херонимо Сабуко.

— А это кто?

— Это имя вы не слышали. Человек, которого так зовут, лучше всех знает Анды. С этим проводником не сравнится никто; поэтому все называют его по-другому: Эль-Сендадор.

— Вы его видели хоть раз?

— Странно, но никогда не доводилось.

— Он часто бывает в тех краях?

— Он везде и повсюду. Но прибежищем ему служит Гран-Чако. Так вы о нем ничего не знаете?

— Я слышал про какого-то сендадора.

— Очень многие говорят о его храбрости. Он зимой даже отваживался переходить через Анды.

— Ну, это уж басни!

— Да нет, этому можно поверить, я о нем слышал и не такое. Собираетесь переправиться через Анды, договаривайтесь только с ним, и ни с кем другим.

— Я так и поступлю.

— Вправду? Тогда едем, непременно едем к соленому озеру.

— А стоит ли? Вы — сторонник Лопеса, то есть мой противник.

— Подумаешь! Дался мне этот Лопес Хордан! На ранчо я недолго хозяйничал, спокойная жизнь надоела. Хотелось назад, в горы, чтобы, быть может, поймать этого убийцу. Поэтому, едва подвернулся случай, я сразу продал ранчо. Вырученные деньги отвез в столицу Энтре-Риос, в Консепсьон-дель-Уругвай, чтобы положить на хранение. Потом направился в Анды. В пути меня задержали люди Хордана; им нужен был проводник, они ехали в Корриентес. Деньги предложили хорошие, я согласился, меня тут же произвели в офицеры. Вот и все.

— Но вы же держались как самый рьяный сторонник Хордана!

— Видимость, чистая видимость; с волками жить — по-волчьи выть.

— Гм! Кто бы мог подумать!

— Сеньор, я не вру!

— Хорошо, верю вам.

— Я вам докажу, что вы мне сейчас дороже Лопеса Хордана.

— Вот как? Чем же?

— Я помогу вам схватить ваших врагов.

— Как?

— Мы заманим их в болота близ Эспинильи; это пограничная река, разделяющая Энтре-Риос и Корриентес.

— Гм! За нами они погонятся, тут сомнений нет. Но у нас же такое огромное преимущество.

— Не надейтесь, сеньор! Они уже неподалеку.

— Ночью? Как они выследят нас?

— А им и не нужно выслеживать. Они знают, что вы едете к границе, вот и спешат туда. А утром наткнутся и на наши следы.

— Вы правы. Надо быстрее трогаться в путь.

— Да. Мы поедем прямо в болота, и они помчатся за нами.

— И там нас схватят!

— Нет. Я хорошо знаю все ходы и лазейки, так что мы не заблудимся, не застрянем там. Я вас выведу.

— Гм! Вы что, думаете, я доверюсь вам?

— Доверьтесь, прошу вас, попробуйте!

— Много просите! А если заманите нас в ловушку? Пока вы меня не убедили: я по-прежнему думаю, что вы всем сердцем с Хорданом.

— Я же сказал, что присоединился к этим людям по случайности, из корыстных соображений!

— А теперь хотите смотаться от них? Вы разве не понимаете, что предаете своих товарищей? Как же можно довериться предателю?

После долгой паузы он ответил:

— Вы правы, сеньор, но вглядимся в суть дела. Хордан, строго говоря, сам предатель; пусть не удивляется, что приходится пожинать то, что посеял. Я верно служил ему, пока был с ним. Теперь уезжаю, я свободен от всех обязательств. Для меня память о брате выше, чем почтение к бунтовщику, чьим офицером я лишь назывался; на самом деле был, пожалуй, чем-то вроде поденщика. Думаю, вы можете мне довериться. Я связан по рукам и ногам; вы мигом меня убьете, если заметите, что я вас обманываю.

— Спрашивается: успеем мы наказать вас или нет, если угодим в ловушку?

— Я уверяю вас, я готов клясться всеми клятвами, что говорю откровенно! Помните, я хочу добраться до соленого озера! Вы ничем не рискуете! Попробуете, сеньор?

— Ладно, признаюсь вам, что я говорил сейчас не то, что думал. Мне хотелось услышать, что вы скажете в ответ. Вот мое окончательное решение.

Я нагнулся к нему и развязал ремень. Индеец сразу же вскочил на ноги, стал потягиваться и спрашивать:

— Вы меня развязываете? Я свободен, сеньор?

— А что же еще?

— А если я убегу?

— Это уже не бегство, бежать может только пленный. А вы теперь человек свободный, да и вообще я уверен: вы останетесь здесь, сеньор Гомарра.

— Да, да, можете быть уверены. Я не покину вас. Благодарю вас, благодарю от всего сердца, сеньор!

Он добавил, в приступе радости пожимая мне руки:

— Что скажут остальные, когда проснутся и увидят, что вы меня освободили?

Ответ последовал незамедлительно. Полковник, лежавший по другую сторону от Гомарры, пробудился от его неосторожных движений. Он встал, подошел к нам и изумленно промолвил:

— Что такое? Пленный свободен? Вы что, спятили, сеньор?

— Нет, я в своем уме, — ответил я. — С другом нельзя плохо обращаться, а этот человек перешел на нашу сторону; он поможет нам схватить своих прежних товарищей.

— Дьявол! И вы ему доверяете?

— Полностью.

— Ну что ж, я понял, что вы всегда знаете, что вам нужно и как этого добиться. Поэтому не возражаю. Но скажите, как он собирается сдержать свое слово?

— Сдержу, хоть это и трудно, — ответил Гомарра. — Будь нас вдвое больше, было бы легче, мы бы их запросто взяли в клещи.

— Гм! Но где?

— Вы знаете, что пограничная река местами окружена болотами?

— Знаю, конечно. На наших картах все болота отмечены очень тщательно; хотя я все равно не решусь пробраться через них.

— Да, это опасно. В том-то и дело. Я уже говорил, сторонники Хордана преследуют нас. Поедем болотами, они увяжутся за нами. Ладно, добираемся до места, где тропа сужается (там, кстати, двое еле разминутся). Там мы проезжаем вперед, останавливаемся и разворачиваемся. Все. Несколько человек сдержат целый отряд — те же не смогут перестроиться и атаковать фронтом.

— Они попросту повернутся и поедут назад.

— Вот тут-то мне жаль, что нас так мало.

— Ну, — ответил я, — думаю, каждый из нас справится с несколькими противниками.

— Охотно верю, сеньор, вы это доказали. Но этого недостаточно. Конечно, не все поедут в погоню, мы увели у них много лошадей, но все равно врагов сотни, а нас всего ничего. Да и не стоит забывать, против пули труса бессилен даже непобедимый герой!

— Правильно! План ваш всем был бы хорош. Поймать такое войско не шутка! Ну, да что говорить об этом, нас слишком мало. Увы, ничего не получится.

— Гм! — задумчиво пробормотал полковник. — Делу можно было бы помочь, но не знаю, могу ли я говорить откровенно.

— А почему нет?

— Потому что до сих пор этот предприимчивый господин Гомарра был нашим врагом. Кто за него поручится?

— Я!

— Если вы ошибетесь, то ответите за все!

— Я спокойно беру ответственность на себя. Итак, у вас есть план, какая-то идея?

— Да. Я еду в провинцию Корриентес, чтобы организовать выступление против Лопеса Хордана. Меня там ждут. Я заранее выслал туда офицеров, они вовсю собирают войска. Пока что их отряды охраняют границу; повсюду на небольшом расстоянии друг от друга расставлены посты. К сожалению, у нас нет лошадей, все солдаты пешие. Хордан хитер; затевая мятеж, он загодя скупил или украл всех тамошних лошадей. Поэтому хорошо бы сейчас отбить у них сотню лошадей. Эх, сюда бы надежного гонца! На худой конец, я сам бы мог известить своих, но не знаю дороги.

— Сеньор, я провожу вас!

— Вы? А кто поведет остальных?

— Я, тоже я. Они поедут с нами, пока не достигнем трясины. Там я переведу вас всех через глубокое, страшное болото, мы проберемся по тропинке шириной всего в два локтя. Дальше уже река, твердый берег, там вы выстроитесь и встретите врагов. Мы же вдвоем в это время быстро переправляемся через границу, собираем солдат и заходим врагам в тыл. Они сдадутся, если хотят жить.

— План отличный, — сказал полковник, воодушевленный идеей Гомарры, — если… если он удастся.

— Обязательно удастся, надо только вовремя привести солдат.

— Надеюсь, успеем.

— Тогда не теряем времени, едем немедленно.

— Хорошо. А все-таки… можем мы на вас положиться?

— Сеньор, хотите, связывайте меня снова. В любой момент стреляйте в меня, оружия у меня нет, защищаться не буду.

— Ладно! Так и сделаю, если у меня хоть малейшее подозрение закрадется. Ну, что вы на это скажете, сеньор?

Вопрос был адресован мне, поэтому я ответил:

— Я с вами полностью согласен. Гомарра говорит честно, не сомневаюсь.

— Что ж, давайте будить спящих.

Мы разбудили их. Сперва они были недовольны, но потом, услышав, что затевается, мигом согласились. Всем хотелось одурачить врагов. Наш отряд галопом помчался через степь.

Мы с Гомаррой ехали впереди. Хотя я доверял ему, но осторожность была нелишней. Поэтому револьвер я держал наготове; чуть что, вздумай проводник нас обмануть, я бы сразу всадил ему пулю. Но он ничего такого не замышлял.

К утру мы достигли леса, довольно редкого, как оказалось. Деревья так далеко отстояли друг от друга, что мы продолжали мчаться галопом. Мы не старались запутать врагов, нет, пусть они четко видят наши следы, пусть поспешают за нами.

Через некоторое время мы миновали несколько небольших ручьев.

— Приближаемся к Эспинилье, пограничной реке, — заметил Гомарра. — Туда вяло несут свои воды ручейки, замеченные нами; на пути к реке они образуют более или менее большие болота.

— Теперь пора вам доказывать свою честность, — сказал я индейцу. — Помните об этом!

— Не беспокойтесь, сеньор, — ответил он. — Вы во мне не обманетесь.

— Хорошо, тогда и я вас отблагодарю так, что вы даже не поверите.

— Чем, если не секрет?

— Вы увидите убийцу своего брата.

— Как? Что? Вы говорите правду? Вы догадываетесь, кто это?

— Разумеется, догадываюсь.

— Сеньор, прошу вас, назовите его имя!

— Вы его сами уже называли.

— Нет, я не называл никаких имен.

— Вспомните!

— Да, теперь понимаю: я говорил о старом гамбусино; вы видели, как он умирал. Но я не называл его имени, я вообще его не знаю.

— Да, но вы обмолвились еще об одном человеке, о том, кто знает Анды лучше любого другого.

— Херонимо Сабуко? Сендадор?.. Да быть того не может!

— Почему не может?

— Сеньор, вы ошибаетесь. Сендадор — убийца? Он, человек, который множество раз рисковал жизнью, чтобы привести к цели доверившихся ему путешественников!

— Ну и что, это вовсе не довод. Многие с виду люди честные, а в глубине души — шельмы. Вы его не знаете, не видели его, не говорили с ним и все равно защищаете его!

— Так я ведь доподлинно знаю, что о нем говорят, как ему доверяют. Почему же вы так плохо о нем думаете?

— Давайте пока оставим это.

— Нет. Меня прямо-таки обуревает любопытство. Поймите, я хочу узнать причину.

— Позже, позже! Так что видите, какая награда вас ждет, если будете вести себя порядочно.

— Но я умираю от нетерпения, сеньор! Скажите, а другие знают об этом?

— Нет. Только брат Иларио посвящен в эту тайну. С ним одним вы можете поговорить. Но остальным, особенно йербатеро, даже и не вздумайте намекать; пусть они по-прежнему считают сендадора человеком честным.

— Нет, и я не могу думать по-другому. Я уверен, вы ошибаетесь.

— Нет, не ошибаюсь и хочу вас спросить лишь об одном: вы рассказывали мне о старом гамбусино. Как вы думаете, он — лжец?

— Он? Скорее все люди на свете лжецы, только не он. Он вообще говорил мало, но одну правду, ничего, кроме правды.

— Что ж, перед смертью он сам заявил, что сендадор — убийца.

— Сеньор! Быть такого не может!

— И все же это правда. Сендадор убил патера, человека духовного звания. Вдумайтесь в это!

— Грех какой, его и простить нельзя! Но откуда же гамбусино узнал об этом?

— Он все видел.

— И не помешал убийству?

— Не мог; он был высоко в горах и не мог подойти. В ужасе он взывал к убийце, но все было напрасно.

— Почему же сендадор не устранил очевидца?

— Он его обезвредил. Они с гамбусино были друзьями; поэтому сендадор не стал убивать друга, а заставил поклясться, что тот никогда ни о чем не расскажет.

— Ужасно, ужасно! Выходит, гамбусино нарушил клятву, признался вам?

— Нет, сам он мне всего не сообщил; но я кое-что слышал об этом событии и восполнил пробелы в рассказе. Мои догадки гамбусино не оспаривал.

— Убийца, стало быть, верно, убийца! Сеньор, я в ужасе. А если гамбусино что-то напутал?

— Нет, все совпадает. Оба убийства произошли почти в одно и то же время. В бутылке, о которой вы говорите, хранились кипу, те, что сендадор отобрал у святого отца.

— Вы это точно знаете?

— Да. Убил он падре не только из-за кипу, были и другие причины. Но о них позже. Признаюсь, я открыл вам тайну, которую не доверил даже йербатеро, хотя он первый, с кем я подружился здесь. Так что надеюсь, что вы меня не подведете!

— Ни слова ни о чем не скажу.

— Хотите, обсудите это с братом Иларио, но только тихо, чтобы никто не услышал. Самому сендадору тоже виду не подавайте.

— Но я хочу ему отомстить!

— Отомстите, но позже. Если приметесь его упрекать, он будет отнекиваться, изворачиваться. Его нужно ошеломить, захватить врасплох. Мы приедем с ним в то место, где спрятана бутылка; пусть он не догадывается, что мы о ней знаем.

— Вот как! Вы думаете, от ужаса он признается?

— Да, именно от ужаса. Факты, веские факты повергнут его в смятение; он не сумеет устоять против них. Вот теперь я рассказал вам все, о чем хотел умолчать. Дал слабину. Надеюсь, вы понимаете, как хорошо я к вам отношусь.

— Понимаю, сеньор, и отблагодарю вас. Я бы с вами еще побеседовал, но мы уже прибыли к цели; мне с полковником придется с вами расстаться.

— С нами, только не со мной. Я решил составить вам компанию. Я не хочу отпускать полковника одного.

— Но я же вместе с ним!

— Втроем лучше, чем вдвоем; здесь, возле границы, надо быть осторожнее.

Полковник обрадовался, услышав, что я хочу его проводить, — индейцу он не доверял.

Мы очутились на ровной лужайке. Трава здесь была сочного, почти темно-зеленого цвета, но вся растительность была уже не степной, а болотной. Я решил отойти чуть в сторону от тропы, исследовать местность, но только я спешился, как Гомарра быстро крикнул мне:

— Осторожнее, сеньор! Еще шаг, и вы попадете в болото.

— Оно слева?

— Справа тоже.

Верно. Я убедился, что по обе стороны от меня простиралась глубокая, зыбкая трясина; человек бы запросто там утонул. Наш прежний проводник, индеец Гомес, решил показать, как опасно это болото. Он разделся, обвязался лассо и наступил на коварную поверхность. Он погрузился в трясину до колен, сделал еще два шага, провалился до пояса; болото так цепко держало его, что пришлось приложить недюжинную силу, чтобы достать его. Потом он проделал свой трюк еще раз — по другую сторону от тропы. Он перепачкался с ног до головы, но не обращал на это внимание. Неподалеку текла река, там можно было отмыться.

Итак, мы убедились: сходить с тропы нельзя. Врагам придется продвигаться здесь колонной по двое; мы же заляжем на берегу болота, укроемся за кустами и тростником и будем осыпать всю местность градом пуль. Когда враги обратятся в бегство, у них в тылу внезапно появятся наши солдаты. Неприятель неминуемо сдастся.

Мы вытянулись в цепочку. Гомарра ехал впереди. Остальные следовали за ним по одному. Там мы миновали несколько болот. Тропа была шириной примерно в два локтя, где уже, где шире. Тянулась она долго, куда дольше, чем я думал; она все время петляла, исподволь приближаясь к реке. На такой длинной тропе уместятся все четыре сотни всадников. Вдобавок земля была мягкой, зыбкой. Местами копыта лошадей полностью уходили в густую, черную грязь, но мы благополучно перебрались. Мы достигли прелестной поляны; ее окаймлял кустарник, над ней склонялись кроны деревьев. Мои спутники хотели спешиться и спокойно ждать нашего возвращения, но Гомарра — он все больше и больше выказывал себя умным, очень осмотрительным человеком — сказал им:

— Оставайтесь в седле, сеньоры! Вам надо проехать еще немного верхом, потом вернетесь пешими.

— Почему пешими?

— Разве вы не объявили, сеньор, что у ваших солдат нет лошадей?

— Да, говорил такое.

— Мы поможем им побыстрее добраться сюда. Мы захватим с собой всех лошадей.

— Неплохая мысль.

— Не правда ли? У нас три с лишним десятка лошадей. Солдаты усядутся по двое на лошадь, тогда мы мигом перевезем сюда семьдесят солдат.

На этом и порешили. Мы повернули вправо и поехали вверх вдоль реки. Снова началась трясина, снова пришлось двигаться поодиночке. Лошади ступали медленно и сторожко; ни одна не суетилась, инстинктивно они чуяли опасность. Наконец мы достигли берега; мы осмотрелись и увидели по ту сторону реки песчаную отмель.

— Тут мы и переправимся, — промолвил Гомарра. — На той стороне до самой степи почва надежная. Теперь помощники нам не нужны. Вы можете возвращаться, только загоните лошадей в реку.

Мы втроем, полковник, Гомарра и я, въехали в реку. Остальные спешились и погнали коней в воду. Все получилось отлично, тем более что река была спокойной и узкой. На том берегу мы связали лошадей, выстроив их в цепочку; они побаивались наших лассо и послушно следовали за нами. Наши товарищи отправились к тому месту, где хотели спешиться поначалу. Мы же въехали в степь и помчались галопом, направляясь на восток, туда, где полковник рассчитывал встретить солдат.

Мы не проехали и четверти часа, как вдруг на севере, у самого горизонта заметили двух всадников, стремительно направлявшихся к нам. Они, естественно, обнаружили нас и решили узнать, кто мы. Полковник напряженно всматривался в эти фигуры, но, когда они приблизились, радостно закричал:

— Капитан Манрико! Я его загодя выслал сюда. Рядом с ним лейтенант. Как хорошо, что мы встретили их!

Капитан узнал своего начальника и еще издали приветствовал его. Подъехав к нам, он едва смог сдержать свое изумление — слишком неожиданной была встреча с полковником.

— Позже, позже об этом, дорогой мой, — прервал его полковник. — Прежде всего, что вы здесь делаете?

— Мы едем к границе, маневры проводим. — Он указал на восток. — Там наши войска.

— Много?

— Две сотни человек и примерно семьдесят лошадей. Как ни старались, больше достать не удалось. Хордан их всех увел за границу.

— Знаю. У вас — семьдесят, у нас — тридцать. Садимся по двое на лошадь, итого, поедут двести. Ну что, отважитесь с двумя сотнями солдат поймать отряд Хордана, в котором четыреста человек?

— Если местность удобная, конечно, рискнем.

— Ваши люди вооружены?

— Все с винтовками Ремингтона.

— Отлично. Местность подходящая. Поедем побыстрее! Проводите нас к войскам, нельзя терять время.

Мы помчались во весь опор. По дороге полковник вкратце пересказал офицерам свои приключения. Они поздравляли его, радуясь, что он спасся, и пылали желанием отомстить.

Вскоре мы очутились среди солдат. Они рассыпались вдоль реки и занимались маневрами. Теперь им предстояло серьезное дело. Хотя их собрали наскоро, выглядели они неплохо, учитывая здешнюю обстановку. Их униформа напоминала одежду басков; винтовки сплошь были новыми, ладными. Впрочем, больше половины солдат недосчитывалось лошадей, но делу это не повредило: мы привели тридцать лошадей; теперь, сев по двое, все могли ехать верхом.

Тем временем собрались офицеры; был устроен военный совет. Потом все уселись на лошадей; галопом мы помчались назад, но доезжать до места переправы не стали. По ту сторону реки уже могли появиться враги, надо было поспешить зайти им в тыл.

Мы переправились, но нет, преследователей все еще не было. Солдаты рассредоточились за кустами, а я вместе с Гомаррой пошел разыскивать наших товарищей. Полковник остался с солдатами; мы условились, что они немедленно нападут на врагов с тыла, как только услышат выстрел.

Завидев нас, наши спутники несказанно обрадовались. Мы подсели к ним и обсудили предстоящую операцию.

Нам с нашего места привала хорошо была видна степь. Неожиданностей ждать не приходилось, поэтому я предложил еще немного поспать. Все равно часовой нас разбудит вовремя. Вскоре все погрузились в дремоту; не спали только мы с братом Иларио — он первым стоял на посту.

Вот и появился повод пересказать ему услышанное от Гомарры.

— Видно, нет на свете случайностей. Разве подобное можно считать случайным стечением обстоятельств? Сперва вы встречаете йербатеро, он знает о чертежах, хранящихся у сендадора; потом разговариваете с умирающим гамбусино, тот знает об убийстве; теперь вот обнаружились кипу. Если это не воля небес, не знак свыше, то нет тогда ни Бога, ни небес. Итак, вы поедете к соленому озеру?

— Конечно.

— Я с вами. Нас поведет сендадор.

— Согласится ли?

— Да. Пообещаем ему очень хорошо заплатить. А как вы думаете, вы разгадаете кипу?

— Нет. У меня не хватит знаний. И все же я не успокоюсь, пока не расшифрую их.

— Зато в чертежах, захваченных сендадором, мы, пожалуй, разберемся?

— Надеюсь.

— А сеньору Гомарре вы сказали все, что знаете?

— Нет. Я не говорил, что речь идет о спрятанных сокровищах. Лучше ему узнать об этом как можно позже, чтобы не питать каких-то неисполнимых надежд.

Монах, улыбнувшись, посмотрел на меня и заметил:

— Сами вы, кажется, в это сокровище и не верите?

— У перуанцев были несметные богатства, поэтому я не сомневаюсь в сказанном.

— И все же вы так спокойно относитесь к этому! Как объяснить?

— Разного рода бывают сокровища. Конечно, слиток золота или алмаз величиной с тыкву — вещи привлекательные; но глоток свежей воды, когда умираешь от жажды, или хоть немного сна в данную минуту — гораздо, гораздо лучше. Любезный брат, позвольте-ка я сомкну свои очи!

Я улегся и мигом заснул, но едва прошло десять минут, как меня пробудил громкий голос монаха:

— Просыпайтесь, сеньор, — они едут!

Все моментально вскочили и стали вглядываться в сторону кампоса. Да, они приближались галопом. Раскинувшись широким фронтом, они летели на нас, казалось, не замечая, что впереди трясина.

— Cielos! Они мчатся прямо в болото! — сказал монах. — Надо предупредить их.

Он хотел закричать, но я помешал.

— Тихо, брат! Их там много; если кто-то и провалится, остальные его вытащат.

Впрочем, до несчастья дело не дошло. В последний момент они резко осадили лошадей. Несколько всадников спешились, чтобы обследовать болото. Они тыкали копьями, пытаясь прощупать дно, и тут-то им стало ясно, что дело нешуточное. Майор созвал офицеров для совещания.

— Ну что, поедут они сюда? — с любопытством спросил йербатеро.

— Конечно! — ответил один из его товарищей. — Понимают же, что мы где-то за болотом!

— Проверили хотя бы для начала… ах! Смотри-ка, разведчиков высылают. Да, майор свое дело знает.

Командир выслал вперед двух всадников. Изучая путь, они медленно ехали по нашим следам.

— Как обидно! — промолвил Тернерстик. — Два катера нам навстречу. Они же заметят нас и сообщат о засаде.

— Нет, не увидят, — ответил я. — Мы спрячемся. Здесь повсюду тростник и кустарник.

— Но они же, наверное, здесь и останутся, у нас на пути.

— А не убрать ли нам их с дороги? — вмешался шкипер, весело поигрывая кулачищами. — Давайте я займусь этим, сэр.

— Не надо спешить! — попросил я. — Силой всего не решишь. Главное, чтобы они не крикнули, не предупредили остальных.

— Я могу так их тряхнуть, что у них слова в горле комом станут!

Между тем всадники приближались, мы спрятались. Они осмотрели место нашей стоянки, затем увидели следы лошадей, уведенных мной, полковником и Гомаррой. Это успокоило их, они решили, что мы ненадолго останавливались здесь, а потом поехали дальше. Постояв немного, разведчики повернули назад, чтобы доложить обо всем майору. Нападать на них не было смысла.

Мы видели, как майор переговорил с ними, потом подал знак солдатам. Вытянувшись в цепочку, те медленно поехали по тропе. Впереди был майор. Он нетерпеливо подгонял лошадь, не очень-то осторожничая в отличие от своих солдат. Постепенно он оторвался от них на значительное расстояние.

— Что будем делать? — спросил монах. — Подпустим его поближе или нет?

— Конечно, пусть едет! — ответил я.

— Но мы можем упустить солдат, они минуют болото, выберутся на берег, и дело дойдет до стычки.

— Не беспокойтесь! Когда я схвачу его, он так громко заорет, что мигом все остановятся.

— Схватите? — спросил шкипер. — Лучше бы я сам о нем позаботился!

— Пожалуйста. Только не раздавите его! Повалите его на землю. Этого достаточно.

Мы выстроились за кустами так, чтобы майор не заметил нас издали. Тем временем он перебрался наконец через болото и направился к кустам; вдруг… он увидел нас. На миг он оцепенел от ужаса, но потом закричал. Умнее было бы, конечно, скомандовать всем в атаку, но он завопил:

— Стоять! Назад, назад! Они здесь!

Вот как! Хотел нас схватить, а едва увидал, как велел всем убегать! Чудной человек! Сам он тоже попытался развернуться, но шкипер уже схватил его за пояс, выдернул из седла и опрокинул на землю.

Колонна остановилась. Все расположились на тропе, вившейся среди болот. Майор же, окруженный моими товарищами, растерянно посматривал то на одного, то на другого и не произносил ни слова.

— Добро пожаловать, сеньор! — приветствовал я его. — Наконец-то мы снова увиделись, но теперь уж в другом месте.

Он кусал губы и не говорил ничего в ответ.

— Мы вас так долго ждали на ранчо, — продолжал я, — но кушанья, поданные вам хозяйкой, захватили все ваше внимание — мы устали ждать. Мы уехали. Надеюсь, вы не сочтете нашу поспешность прегрешением против правил этикета?

Он по-прежнему молчал. Теперь заговорил йербатеро:

— Бедняга так обрадовался нашей новой встрече, что язык проглотил.

— Tormenta! — не выдержал он. — Я запрещаю вам оскорблять меня!

— Что ж! — возразил я. — Вы теперь находитесь в положении, которое не способно внушить никаких почтительных чувств. Вы — наш пленник.

Он вскочил на ноги и схватился за саблю. Я, наставив на него револьвер, пригрозил:

— Руку от сабли, иначе я выстрелю! Вы недооцениваете ситуацию. Вы и все ваши люди у нас в руках.

— Ого. Достаточно мне отдать приказ, и мои люди вас сомнут!

— Попытайтесь! Вы разве не знаете, что ваши люди выстроились в колонну? Мы подстрелим двух, оказавшихся впереди, и все, их тела образуют вал, преграду, через которую остальным не перебраться. С этой стороны мы неуязвимы.

— Я велю им вернуться и обойти вас с другой стороны.

— И это вещь невыполнимая, я вам докажу. Лучше немедленно скомандуйте своим людям, пусть передадут нам оружие, а затем сдадутся и сами.

Такой изумленной физиономии мне еще не доводилось видеть.

— Нам… сдаться вам! — воскликнул он. — Чтобы четыреста солдат покорились десятку штатских!

Он громко рассмеялся.

— Так, так! Смейтесь, смейтесь! — спокойно парировал я. — Придется подстрелить лошадей в голове и хвосте колонны — четверых или шестерых. Тогда вашим солдатам некуда будет деться, разве что утопиться в болоте. Кстати, вы замечаете, ваши лошади понемногу погружаются в землю? Здесь даже тропа ненадежна. Пройдет минут десять, и все ваше хваленое войско, все четыре сотни скроются в этой трясине.

Он побледнел. Он видел, что я был прав. Тропа действительно понемногу оседала. Солдаты, не понимавшие, почему передние ряды остановились в таком опасном месте, начали громко роптать и кричать. Нельзя было терять ни минуты, люди могли утонуть. Поэтому я снова обратился к майору:

— Вы думаете, что имеете дело лишь с нами одними? Нет, вы глубоко заблуждаетесь. Эх, если бы вы вначале разведали окрестности, то убедились бы: вам уготована ловушка. Вы попали в нее. А теперь внимание: ловушка захлопывается!

Я кивнул йербатеро, тот выстрелил. Тут же слева показались солдаты, возглавлял их полковник. Мигом они перегородили все пути к отступлению; они выстроились в два ряда: впереди расположились сто пеших солдат, за ними сотня всадников, у каждого новенькая винтовка.

Путь назад был отрезан. Еще немного времени, и трясина поглотит отряд. С той стороны болота раздался голос полковника. Он призывал наших врагов сдаться. Я же увещевал майора. Тот с зубовным скрежетом взирал на своих солдат — но нет, отвечал он все с той же злобой:

— Пусть они тонут. Моих людей вы не возьмете в плен!

— Тогда и вас я не стану удерживать. Я отпускаю вас. Ступайте назад, к своим!

Он изумленно посмотрел на меня и спросил:

— Но вы лишаете себя столь ценной добычи!

— Чего не сделаешь из дружеского расположения к вам! Ежели вы собираетесь пожертвовать своими людьми, то я, в свою очередь, хочу помочь вам разделить их судьбу. О вашем поступке узнают, вас назовут героем — подумать только, командир вместе со своими солдатами добровольно отправился на смерть.

Героя охватил ужас.

— Вы же не хотите этого! — воскликнул он.

— Хочу, сеньор! Если у вас пропала охота, я вас заставлю. Не пойдете по доброй воле, возьму лассо и ремнем загоню вас в трясину. Минуту вам на размышление. Прикажите солдатам сдаться, и все кончится хорошо. Нет, так погибайте вместе с ними. Я не шучу! Слышите?

Солдаты перепугались; уже лошади перестали повиноваться им. Несчастные взывали к майору, умоляя его покориться. Те, кто находился в хвосте колонны, спешились и начали передавать оружие людям полковника. Майор понял, что упорствовать бесполезно. Солдаты уже не слушались его, в минуту смертельной опасности им явно недоставало героизма. Наконец майор произнес:

— Ладно, на этот раз выиграли вы; надеюсь, следующая наша партия не за горами, тогда вы наверняка проиграете. Я сдаюсь!

— К чему это заявление? Вас мы уже давно взяли в плен. Я требую: прикажите своим солдатам сдаться отряду, которым командует полковник.

Майор отдал приказ, солдаты усердно повиновались. Они потянулись к оцеплению. Там у них отбирали лошадей и оружие, а их самих окружали плотным кольцом. Бежать из него они даже не помышляли.

Теперь и мы могли присоединиться к полковнику, но возвращаться болотами мы не решились, слишком опасно было теперь двигаться по тропе. Пришлось делать крюк. Майор шел вместе с нами. Едва завидев полковника, он обратился к нему:

— Сеньор, сегодня вам повезло. Но помните, в следующий раз счастье может улыбнуться нам. Поэтому ведите себя соответственно!

Полковник с презрением посмотрел на него и ответил:

— В своем поведении я руководствуюсь лишь чувством долга, а не рассуждениями о переменчивости фортуны. Людям, преступающим долг, нечего рассчитывать на уважение или снисходительность. Вы — мятежник, поправший данную вами клятву. Мало того: вы взялись командовать бунтовщиками и, значит, сеять в сердцах их ложь; потому вина ваша неизмеримо выше, чем их. Ваше воинское звание вовсе не повод, чтобы обращаться с вами более мягко, чем с людьми, вами обманутыми; наоборот, мне придется проявить крайнюю строгость. Но довольно, более я вам ничего не скажу!

Он отвернулся. В ярости майор прокричал ему вслед:

— Вы нас поймали только из-за предательства. Человеку, который всеми своими успехами обязан предателю, негоже с гордостью разглагольствовать!

И, повернувшись к Антонио Гомарре, майор продолжил:

— Ты нас заманил в эту западню. Смотри, больше ко мне в руки не попадайся. Веревка по тебе плачет!

— Что ж, обвиняйте-ка вначале себя; вы сами предали президента, которому клялись в верности. Так кто же из нас больший подлец — вы или я? — ответил Гомарра.

— Негодяй, ты как ко мне обращаешься? Я тебя задушу!

Он метнулся к Гомарре. Но полковник мигом преградил ему путь, а затем приказал солдатам:

— Свяжите его; пусть поймет, что без моего на то позволения он не смеет ни говорить, ни действовать. И вообще всем пленным свяжите-ка руки их собственными лассо; потом усадите их на лошадей. Пора выступать! Мне надо в Пальмар; я не могу терять ни минуты.

Приказ был тотчас выполнен. Никто не сопротивлялся. Победители поделили собранное оружие и окружили пленных. Мы ехали в город Пальмар навстречу новым приключениям.