Алек чувствовал, как холодные тиски неумолимо сжимаются вокруг его сердца. Он не мог дышать, не мог думать. Он был бессилен помочь Элли, а даже если бы и мог это сделать, у него не было шанса. Элли не хотела, чтобы он ехал с ней в машине скорой помощи, сказал ему один из медиков со слегка смущенным выражением лица, отводя глаза.

В первый раз за всю свою взрослую жизнь Алек узнал, что такое бессилие. Он не мог настоять на том, чтобы все шло, как хотелось ему, не мог повлиять на ситуацию своим именем или деньгами. Нужно было принять горькую правду – Элли была больна, а ребенок в опасности. И сейчас ее везли по улицам Лондона в машине с мигалкой и сиреной, и она не хотела видеть его рядом с собой.

Горький привкус поселился во рту.

Мог ли он винить ее?

Он приехал в больницу так быстро, как только смог, но его обычное умение спокойно ориентироваться всюду подвело его, и он потерялся в лабиринте коридоров, пока добрая нянечка не сжалилась над ним и не отвела в отделение. Сердце его билось где-то в горле, когда он вошел туда, где все вокруг сияло белизной и стерильностью. Но к Элли его не пустили.

– Я ее муж, – говорил он, и слова его казались ему фальшивыми. Какое право у него было называть себя ее мужем? Может, потому медсестра бросила на него такой неодобрительный взгляд? Элли рассказала ей правду в момент слабости, умоляя медсестер не пропускать к ней мужчину, что принес ей лишь боль и страдания?

– С ней сейчас доктор.

– Прошу… – Голос его надломился – безжизненный и какой-то пустой, он совсем не был похож на его голос. Но ведь ему раньше не приходилось никого ни о чем просить, разве нет? С тех пор, как он покинул этот склеп отцовского дома, где ночами, прохладными от кондиционеров повсюду, он лежал, накрыв голову подушкой, слишком испуганный, чтобы плакать. Слушал отдаленные крики цапель, разносящиеся по острову, и молил безучастного бога вернуть ему мать. А потом, как сейчас, он потерял контроль над происходившим. Ничего не могло произойти по твоему желанию. Теперь он понимал, почему отворачивался от всех отношений – он не мог их контролировать, а именно контроль стал его спасательным кругом в этом мире, где все было призрачно. Сердце его бушевало в груди. А может, это было оттого, что до Элли у него не было серьезных отношений ни с кем?

Он посмотрел в глаза сестры:

– Как она?

– Сейчас стабильно.

– А… ребенок?

Голос его вновь прервался. Он не ожидал, что этот вопрос дастся ему с таким трудом и что ответ на него будет вдруг так ему важен. Когда вдруг этот нерожденный кроха успел завладеть его сердцем? Алеку казалось, что мир замер, когда женщина взглянула на него с осторожным спокойствием – словно стараясь утешить его, не давая ложных надежд. Наверное, этот вопрос ей задавали миллион раз.

– Боюсь, что-либо говорить пока рано.

Алек не мог ничего сделать, кроме как принять ее слова, и когда его проводили в комнату ожидания, он лишь угрюмо кивнул. Окна выходили на какую-то мрачную кирпичную стену, на побитом столике была стопка старых журналов, но больнее всего оказалось смотреть на пластиковые кубики в углу, наверняка принесенные для детей, что могут прийти с родителями.

Дети.

Он не хотел своих детей – всегда знал это. Не хотел рисковать жизнью собственного ребенка, опасаясь того, что тот повторит его судьбу. Но теперь внезапно он понял, как сильно хочет этого малыша. Хочет воспитывать его, когда тот подрастет.

«Я никогда не оставлю своего малыша, никогда не причиню ему боль и не стану его наказывать, – молнией пронеслась в мозгу мысль, – он получит лишь любовь от меня, даже если мне придется учиться любить с нуля».

Алек закрыл глаза, медленные минуты проходили. Кто-то принес ему кофе в пластиковом стаканчике, но он не притронулся к нему. Когда наконец вошел доктор в сопровождении сестры, на сей раз другой, Алек вскочил и вдруг понял, что такое истинный страх. Руки его были холодными и липкими, сердце колотилось в груди.

– Как она? – требовательно спросил он.

– Немного напугана и до сих пор в шоке, но мы сделали ультразвук…

– Ультразвук? – На миг Алек призадумался, внезапно поняв, что все это время думал на греческом, и английское слово вызвало у него замешательство.

– Мы должны были убедиться, что беременность можно сохранить, и я с радостью готов вам сообщить, что все хорошо.

– Сохранить, – непонимающе повторил он.

– Ребенок в порядке, – мягко сказал врач, точно беседуя с ребенком. – У вашей жены было небольшое кровотечение, такое бывает на ранних сроках – но теперь нужно будет вести себя очень аккуратно. Это означает – никакой спешки, никакого катания на лошади, – доктор улыбнулся, словно желая подготовить его к неприятному известию, – И, боюсь, никакого секса.

Алека провели в комнату Элли, где она лежала на узкой больничной кровати, белая, как простыня. Глаза ее были закрыты, белокурая челка – влажной от пота, а изогнутые брови казались угольно-черными на молочно-белой коже.

Она не пошевелилась, и Алек, памятуя слова врача, бесшумно присел на стул возле ее кровати, накрыв своей ладонью ее руку. Он потерял счет времени – казалось, весь мир отступил на второй план. Он считал секунды по медленным каплям – в ее вене была игла, и у кровати стояла капельница.

Он не сводил с нее глаз, так что не сразу заметил, что Элли очнулась – повернув голову, наткнулся на взгляд ее серых глаз. Он попытался прочесть их выражение, но не смог.

– Привет, – сказал он.

Она не ответила, лишь отняла от него руку, затем попыталась приподняться и прикоснулась к животу, в глазах застыл немой вопрос:

– Ребенок?

Он кивнул:

– Он в порядке.

Элли издала сдавленное рыдание и упала на подушки, губы ее дрожали:

– Значит, мне не приснилось.

– Что?

– Кто-то пришел, – она облизнула губы и замолчала, точно не в силах говорить. – Они положили что-то холодное мне на живот. Вращали им. Сказали, что все будет хорошо, но я подумала…

Она не закончила фразу, и Алек почувствовал, что теряет рассудок от горя, думая: «Ты сам виноват, если бы ты не отталкивал ее, пытаясь навязать свои дурацкие правила, тогда бы ты смог утешить ее сейчас, обнять и сказать ей, что все будет хорошо».

Но он не мог сделать всего этого, не мог дать ей гарантии на будущее, не будучи уверенным в себе. Она не поверит его обещаниям. Пока он мог лишь позаботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

– Ш-ш-ш, – сказал он нежно, и она закрыла глаза, будто не в силах вынести его взгляда. – Доктор говорит, тебе нужно беречь себя.

– Я знаю, – произнесла она, и слезы потекли из-под ее ресниц.

Элли провела ночь в больнице, а на следующий день ее выписали. Она попробовала отказаться от кресла-каталки, уверяя, что вполне может дойти до машины.

– Они сказали беречься, – резко сказала она, – а не жить как инвалид следующие шесть месяцев.

– Я не хочу рисковать, – твердо ответил он, и в голосе его была сталь. – Если не сядешь в кресло, я возьму тебя на руки и понесу на парковку, а это вызовет ажиотаж. Решай, Элли.

Она вспыхнула, но не стала протестовать, и он отвез ее в каталке к машине. До самого возвращения домой Элли не промолвила ни слова, а там Алек усадил ее на мягкий диван и заварил ее любимый имбирный чай.

Элли посмотрела на него с подносом в руках, лицо ее было бесстрастным. Она глубоко вздохнула.

– Так что ты собираешься делать со своим братом?

Горло его сжалось. Она была беспощадна.

– Братом? – повторил он, точно в первый раз услышал это слово. Да, он провел сутки, пытаясь забыть об этой новости. – Сейчас меня беспокоит лишь ребенок и ты.

– Не меняй тему, – заметила она. – Тебе, конечно, это удобно. Но я не собираюсь сдаваться, Алек. До того, как я оказалась в больнице, мы обнаружили кое-что поразительное о твоей…

– У меня нет брата, – оборвал он ее. – Поняла?

Она расстроенно покачала головой.

– Я поняла, что ты упрям, точно осел. Можешь ненавидеть эту журналистку и ее сообщение, но это не значит, что она сказала неправду. Зачем ей врать?

Алек сжал руки в кулаки, и новая волна беспомощности накатила на него, он попытался возразить:

– Я не хочу больше это обсуждать.

Она пожала плечами, негодование на ее лице сменилось каменным выражением.

– Как пожелаешь. Уверена, ты поймешь, почему я не хочу больше делить с тобой постель. Я переезжаю к себе в спальню.

Алек поежился. Это не было новостью для него, но задело его больше, чем он рассчитывал. Но что-то вынуждало его держаться за то, что их еще связывало, – интересно, он боится потерять именно ее или просто не привык к потерям?

– Знаю, доктор посоветовал не заниматься сексом, но я это переживу, – ответил он. – Разве это означает, что мы не должны спать вместе? Я смогу быть рядом с тобой, если тебе что-то понадобится.

Она посмотрела на него, как на ненормального:

– Я позову тебя, если мне что-то понадобится, Алек.

– Но…

– Хватит представлений, Алек. Не хочу больше спать с незнакомцем.

Он посмотрел на нее, не веря своим ушам:

– Как мы можем быть незнакомцами, если ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо?

– Я лишь знаю, что приставала к тебе, пока ты не сказал мне правду – это было точно попыткой добыть воду из камня. И я понимаю, почему это было так. Догадываюсь, как тебе должно было быть больно признаться мне, и то, что случилось в прошлом, вынуждало тебя держаться на расстоянии. Я понимаю это. Но я также знаю, что я не хочу держаться на расстоянии, я хочу близости. И это не только секс. Я не смогу спать в твоих объятиях, это будет странно. Это сотрет границы между нами, что ты пытаешься сохранить. Я снова начну думать, что мы сближаемся, но этого не произойдет, и я должна это понять.

– Элли…

– Нет, – твердо ответила она. – Мне важно, чтобы ты меня выслушал. Я не виню тебя за твое поведение, я понимаю, почему ты такой. Я полагаю, что понимаю и то, почему ты не хочешь тревожить свои чувства и говоришь, что не желаешь встречи с братом – но я не могу принять это. Если бы я была здорова, я думаю, я бы убедила тебя не оставаться со мной до рождения ребенка. Мы оба, наверное, понимаем, что теперь это не важно, и надеюсь, ты меня знаешь достаточно хорошо, чтобы понять, что я не стану препятствовать общению тебя с ним. – Она печально улыбнулась, точно прощаясь с кем-то навсегда. – В идеале, я бы хотела вернуться в Нью-Форест, найти там маленький коттедж, жить простой жизнью и заботиться о себе сама. Но, очевидно, я не смогу этого сделать, врачи мне не позволят, и ты живешь в Лондоне.

– Элли…

– Нет, прошу, дай мне закончить. Я хочу, чтобы ты знал, что я благодарна тебе за мое проживание здесь, за то, что ты заботишься обо мне и ребенке, но отныне я здесь только ради малыша, и точка. – Голос ее дрожал. – Я больше не хочу сближаться с тобой, Алек. Не хочу рисковать сердцем снова и получить новый удар. Ты понимаешь?

Самое ужасное было, что он понимал. Он соглашался с каждым ее словом, принимал каждое замечание, хотя они и ранили его душу. Что-то незнакомое закипало внутри, вынуждая его бросить ей вызов, отговорить ее от принятого решения.

Но он не мог. Одной из причин его головокружительных успехов в бизнесе была способность трезво воспринимать реальность. Когда он видел угасающий бизнес, зрение его было ясным, точно луч рентгена, и он знал, как повернуть дело таким образом, чтобы извлечь из него прибыль. И сейчас он понял, что должен так же логично оценивать ситуацию. Что было, то было. Но он разрушил надежду на светлое будущее с матерью своего ребенка и должен принять ее решение и жить с ним. Ей будет лучше без него – человека, лишенного чувств, боящегося попробовать их на вкус.

Безжалостная и холодная боль пронзила его.

– Да, я понимаю, – ответил он.