Когда Верити была чувствительным, беззащитным ребенком, Хлоя знала, что должна отдавать ей все свои силы, но действительно ли ее дочь нуждалась в этом теперь? Хлоя думала, как должна мать относиться к своему подросшему ребенку. Миссис Уинтерли все его детство обращалась с Люком как с кукушонком, подброшенным в ее гнездо, потому что ей хотелось, чтобы наследником стал ее собственный сын. Но теперь, когда Джеймс стал относиться к своей матери так же скептически, как его сводный брат, что она чувствовала, отвергнутая тем самым существом, которое боготворила? На мгновение Хлоя ощутила прилив материнского сочувствия к этой женщине, которую не любила за то, что та сделала все возможное, чтобы братья возненавидели друг друга. Неудивительно, что с такой мачехой Люку понадобились годы, чтобы снова поверить в людей. А потом его глупая эгоистичная жена обвинила его в холодности и неспособности любить и, причинив непоправимый вред, сбежала.

Хлоя вспомнила, каким пылким и страстным он мог быть, и ее щеки вспыхнули. Сказав себе, что должна держать в секрете свою одержимость хозяином дома, она переключилась на то, чтобы дать горничным указания вымыть и вычистить все предметы, имевшие отношение к похоронам, а затем убрать их в самое темное место на чердаке. Когда каждая из них занялась своим делом, Хлоя сочла, что может дать себе полчаса покоя, и заперлась от всех в библиотеке.

Брэнди Браун и тем более другим слугам совсем ни к чему было знать, что она постоянно носила в кармане какое-нибудь из писем Люка, чтобы перечитать его, когда ей захочется почувствовать его близость. А иногда ей хотелось, наплевав на все условности и обязательства, просто взять и поехать на север, чтобы отыскать его там. Хлоя откинулась на подушки удобного маленького дивана, стоявшего напротив незажженного камина, где они с Люком сидели в тот памятный январский вечер, и услышала, как звучавший в ее сознании низкий голос произносит слова, которые Люку оказалось проще доверить бумаге, чем произнести вслух, когда они были здесь вместе. Как это было похоже на Люка. Но разве смогла бы она любить его так же сильно, если бы он легко и беззаботно выражал все свои чувства?

Здесь, на западном побережье этой прекрасной земли, у меня под окном цветет утесник. Своим видом и терпким пьянящим ароматом он вдруг так остро напомнил мне о моей колючей леди Хлое, что я невольно отложил перо, чтобы помечтать о вас. Теперь я вновь возвращаюсь к этому письму и хочу, чтобы мы снова были вместе. Но на этот раз во всех смыслах, которые несет в себе это слово.

Как это похоже на него: начав с нападок, превратить их в заклинание, подумала Хлоя, проведя пальцем по бумаге в том месте, где его перо высохло, а потом, заново наполнившись чернилами, подправило буквы.

Она так живо представила себе эту сцену, что ей показалось, будто она сидит рядом и укоризненно качает головой на нетерпеливые проклятья, которыми сыплет Люк, проделывая то, что нужно, чтобы продолжить писать.

Поскольку мечтать о вас – это единственное, что мне сейчас доступно, то остается только сидеть и страдать от проклятого отчаяния, представляя себе ваши тонкие брови и быстрое покачивание вашей умной головы, пока вы гадаете, не сошел ли я окончательно с ума от тоски и желания видеть вас рядом, и особенно в своей постели.

Перечитав это место еще раз, Хлоя остановилась и невидящими глазами уставилась на великолепный портрет Виржила и Виржинии, висевший над каминной полкой. Двое влюбленных по-прежнему смотрели только друг на друга, не в силах ни на мгновение оторвать глаз. Когда сердце Хлои перестало нестись с безумной скоростью от одной мысли, что Люк здесь с ней, что он говорит ей эти слова, обнимает ее, словно боится, что она уйдет, Хлоя сосредоточилась на картине и, подметив сходство образов, которые рисовало ее воображение, с нарисованными любовниками, нахмурилась.

Может быть, любить – это и значило принимать все, что готов дать тебе возлюбленный? Откуда Хлоя могла знать это, если до сих пор у нее никого не было? Даже призвав на помощь все свое воображение, она понимала, что рискует. И все же рискнуть стоило. Утонув немного глубже в подушках дивана, на котором сидела с Люком в день оглашения последней воли Виржинии, она снова взяла его письмо и представила себе, как ради нее он пишет эти несвойственные ему откровенные слова, и на ее губах появилась нежная улыбка.

Эта земля так красива, так полна противоречий и неожиданностей, что в самом деле очень похожа на вас. Я уверен, что вы полюбите ее, когда я, разгадав наконец все тайны, привезу вас сюда. И я искренне надеюсь, что мне не придется заставлять себя любезничать с вашей родственницей, на которую я напрасно истратил все свое тепло, так и не растопив ее ледяной холодности. Я скорее соглашусь прижать к себе сосульку, чем вашу знаменитую своей красотой тетушку по отцовской линии, моя Хлоя.

Леди Хэмминг до сих пор необыкновенно хороша, но даже самые близкие ее родственники не смеют приблизиться к ней, опасаясь окоченеть в ее присутствии. Я удивляюсь, что после стольких лет брака она не превратила бедного Хэмминга в ледяную статую. Хотя он, похоже, воспринимает ее больше как недоступную пониманию диковину, чем как подругу жизни.

Хлоя слегка улыбнулась, живо представив себе тетушку, с которой не имела желания знакомиться после того, как та участвовала в планах отца продать Дафну отвратительному старому развратнику. Люк сделал так, что характер этой женщины стал понятен Хлое без необходимости встречаться с ней, и она понимала, что этим он снова оберегает ее. Хлоя нахмурилась и с удивлением подумала, почему это ее не возмущает, несмотря на то что, покидая Кэррауэй-Корт, она поклялась никогда не позволять мужчине руководить ее жизнью.

– Может быть, любить – это и значит позволять другому облегчить твое бремя? – задумчиво произнесла она вслух. – Как бы мне хотелось, чтобы вы двое посмотрели на меня и ответили на мои вопросы, – обратилась она к нарисованным на портрете любовникам. – Что я могу понимать в настоящей любви, если рождена с именем Тиссели?

И, как будто услышав их ответ, что было совершенно невозможно, она мысленным взором увидела прекрасно выполненный портрет первой четы графов Кроудейл, который она видела в Часослове, пока отец не продал его. Без сомнения, эти двое авантюристов любили друг друга, о чем говорили их устремленные друг на друга глаза и сплетенные руки. Семья Тиссели начала свою историю с любви, не признававшей ни границ, ни обстоятельств. Как жаль, что лишь немногие из их потомков следовали этой традиции, сказала себе Хлоя, думая о том, что, если бы Виржил и Виржиния увидели ее сейчас, они могли бы упрекнуть ее за слабость.

– И справедливо, – заключила она. – Впрочем, я никогда по-настоящему не знала их.

«Вы знали меня, – отозвался в ее голове голос Виржинии, звучавший громче, чем при жизни, и с каким-то странным озорством, как будто она с трудом сдерживала смех. – Но я половинка от нас двоих, моя дорогая Хлоя. Такая любовь, как наша, не знает преград», – добавила призрачная Виржиния.

– Даже если это смерть, – ответила Хлоя вслух, радуясь тому, что плотно закрыла дверь, когда пришла сюда помечтать о своей любви.

«Да, пока ты сама не перестанешь дышать», – произнес голос Виржинии, и она, закончив этот воображаемый разговор, снова превратилась в нарисованный образ – прекрасную леди Виржинию, маркизу и леди Фарензе, позирующую для своего третьего свадебного портрета и не видящую вокруг никого, кроме мужчины, за которого она вышла по любви.

Недочитанное письмо Люка по-прежнему лежало перед Хлоей, и она продолжила чтение, снова услышав в голове любимый голос и удивляясь, как могла отвлечься.

У леди Хэмминг нет с вами ничего общего. Пытаться выяснить у нее что-либо о вашей сестре – это все равно что отковырнуть руками кусок от гранитной глыбы. Однако прошлым вечером, после того как мы изрядно углубились в бутылку хорошо выдержанного виски, которую мистеру Хэммингу удалось утаить от своей жены и ее не менее холодного дворецкого, Хэмминг обронил несколько слов о том «печальном деле», как он выразился. Это стоило мне дьявольской головной боли сегодня утром, но, по крайней мере, моя поездка на север не прошла впустую.

Я уверен, что, будучи порядочным человеком, Хэмминг мог бы повлиять на свою супругу, но в ту весну он уезжал в свое поместье в Ирландии, и ее светлость оставалась одна. Он знает, что в его отсутствие что-то произошло, но, чтобы вытянуть из него всю историю, мне, похоже, потребуется еще не раз пожертвовать своим здоровьем.

Я совершенно не понимаю, как вы можете думать, что неважны для меня, когда я рискую своим бедным здоровьем, чтобы разузнать имя и судьбу таинственного любовника вашей сестры. Впрочем, если не считать этого, а также того, что я разлучен с вами и с Ив, должен признать, что моя роль в этом деле достаточно проста.

Похоже, бедняге Питерсу приходится гораздо тяжелее в Лондоне, где он вынужден общаться с самыми отъявленными мерзавцами, каких только можно найти, и посещать самые грязные притоны, чтобы выяснить правду о падении вашего старшего брата. Речь идет именно о падении, Хлоя, во всех смыслах этого слова. Про вашего младшего брата в обществе бытует мнение, что он скорее жертва порока, чем его поклонник, но что касается нынешнего графа, то Фрэнсис Дэшвуд с его дурацким клубом «Преисподняя» бледнеет перед ним.

В ближнем кругу Кроудейлов никого бы не удивило, если бы они узнали и о том, как ужасно он и ваш отец обращались с вами и леди Дафной. Однако Питерс рассказал мне, что ходят слухи, будто один очень богатый лондонский купец ради того, чтобы похвастаться титулом, готов отдать Кроудейлу в жены свою единственную дочь, наивную семнадцатилетнюю девочку. И теперь, пока этот брак не заключен, любой слух о бессердечном отношении графа к его младшим сестрам и племяннице способен разрушить все его планы.

У Хлои от жалости замерло сердце при мысли о том, что несчастная девочка будет отдана на милость такого человека. Ради денег ее брат, ничуть не сомневаясь, женится на ней точно так же, как когда-то сделал отец, женившись на их матери. Хлоя решила, что сделает все, что сможет, чтобы воспрепятствовать этой женитьбе. Но даже отвращение, которое она испытала, прочитав об этом, не могло отравить ощущения счастья, что ее любит такой прекрасный человек, как Люк Уинтерли. Большинство мужчин, почувствовав влечение к своей служанке, вынудили бы ее стать их любовницей еще тогда, десять лет назад, или уволили ее, но Люк даже теперь уехал и оставил ее в покое, предоставив ей, чтобы она могла поверить в невозможное.

Годами он избегал появляться в этом доме, несмотря на то что очевидно любил его, и все ради того, чтобы экономка его тетушки могла спокойно растить дочь. Брэн была совершенно права: этот мужчина обладал удивительным благородством. Хлоя с улыбкой вспомнила, как он сердился, когда ему об этом говорили. От мысли, что ее любит такой удивительный человек, у нее замирало сердце. Чтобы еще раз убедить себя в этом, Хлоя перечитала последнюю часть письма Люка.

Вы должны всячески беречь себя, моя любовь, пока меня нет с вами. Я отправил Джосаю в школу мисс Тибетт с ее полного позволения и одобрения, так что ваша девочка будет в полной безопасности, пока я по крупицам собираю историю похождений вашей сестры. Затем Питерс сможет представить ее олдермену в письменном виде, и тот не сможет отмахнуться от нее, как от сочиненной на скорую руку выдумки какого-нибудь недруга Кроудейла. К тому же у Питерса, судя по всему, имеются самые удивительные связи, поэтому, чтобы я был спокоен, в скором времени к охране Фарензе-Лодж присоединятся один или два храбрых и осмотрительных головореза, которые смогут справиться с любыми попытками причинить вам вред, в том случае, если пойдет слух о том, что я задаю слишком много вопросов об исчезновении Дафны и Хлои Тиссели.

Вопрос вашей с Ив безопасности меня очень тревожит, поэтому прошу вас не говорить и не предпринимать ничего рискованного. Ваши братья отчаянно нуждаются в том, чтобы заполучить приданое несчастной девушки, и готовы на все, лишь бы печальная история об их ужасном обращении с младшими сестрами не вышла наружу, по крайней мере до тех пор, пока не состоится венчание и брак уже нельзя будет расторгнуть.

Если хотите, можете считать меня слепым глупцом, но я горько сожалею о том, что целых десять лет отказывался заглянуть в собственное сердце и увидеть там вас, моя любовь. Я скорее согласился бы лишиться руки или ноги, чем жить без вас еще десять лет, поэтому прошу вас никуда не убегать и не пропадать, как вы убежали десять лет назад из дома вашего отца. Если вы исчезнете из моей жизни, я просто сойду с ума от страха за вашу безопасность и ваше благополучие. На этом закончу свое письмо, пока мои жалостливые воззвания к вашим чувствам окончательно не уронили меня в ваших глазах. Все, что вы можете дать мне, должно быть дано добровольно, и мне надлежит спокойно ждать этого.

Я думаю о вас каждую минуту, и вы наверняка понимаете, что это значит для такого старого ворчливого медведя, как я.

Остаюсь ныне и навеки ваш Люк Уинтерли, хотите вы того или нет.

Хлоя поймала себя на том, что, широко улыбаясь, смотрит в пространство и представляет себе, как Люк выводит свое имя в конце письма. Когда она снова прочитала его послание, все показалось ей вдруг совсем простым. Она не задумываясь могла ответить ему такой же любовью сквозь все расстояния, разделявшие их.

– О, как я хочу, чтобы у вас все было хорошо, Люк Уинтерли, – произнесла Хлоя, глядя на его подпись, как будто этим могла ускорить его возвращение. – Я не любила бы вас и вполовину, если бы вы были более лощеным и меньше походили на медведя, – нежно добавила она.

А потом, чтобы не просидеть в мечтах весь день, отправилась проверить, все ли горничные заняты весенней уборкой дома в отсутствие хозяина.

Через несколько дней Люк наконец погнал своего коня в сторону Фарензе-Лодж, сетуя на то, что не может скакать быстрее. Он всю дорогу брал самых быстрых лошадей, которых только мог получить за деньги, но все равно не мог добраться домой так скоро, как бы ему хотелось. Нельзя было требовать от измученного животного больше, чем то, на что оно было способно, но страх заставлял Люка двигаться без остановки.

Еще немного — эти слова неумолкающим эхом звучали у него в голове, но его по-прежнему не покидало чувство, что за ним гонится сам дьявол и он ощущает спиной его горячее, словно адское пламя, дыхание. Еще в Шотландии, когда все его мысли были устремлены на юг, холодная тетушка Хлои смотрела на него с явной злобой. Люк надеялся, что успеет опередить гонца, которого она наверняка отправила к своим племянникам, как только поняла, что Люк явился в Шотландию не для того, чтобы купить одну из прекрасных лошадей ее мужа или посвататься к последней оставшейся у нее на руках незамужней дочери.

Он догадывался, что мистер Хэмминг мог сообщить ей о том, что Люк интересуется трагической ранней смертью леди Дафны Тиссели, и помянул недобрым словом умение этой дамы выуживать сведения у своего добросердечного, но недалекого супруга. Нетрудно было понять, откуда Хлоя унаследовала свой острый ум, и оставалось лишь поблагодарить небеса за то, что наряду с ним они с сестрой унаследовали от своей матери горячие сердца.

Его любимая могла говорить все что угодно о своей дурной крови, но она была совсем не похожа ни на своего отца, ни на брата, ни на холодную, бессердечную тетку. Если бы леди Хэмминг довелось остаться одной на всем свете с крошечным ребенком на руках, она не задумываясь оставила бы его на холодных ступенях ближайшей церкви и, не оглядываясь, ушла прочь.

Наконец вдали показались очертания Фарензе-Лодж, и Люк попросил своего усталого коня сделать последнее усилие. На первый взгляд все выглядело спокойно, и у Люка забрезжила надежда, что он явился вовремя. Но когда он въехал на конюшенный двор и никто не вышел поприветствовать его и забрать измученную лошадь, Люк понял, что ошибся и леди Хэмминг преуспела в отправке сообщения своим недостойным племянникам.

– Возьми его, – приказал Люк мальчишке-конюху, который, задыхаясь, влетел во двор и замер с открытым ртом, как будто забыл, кто перед ним. – Отведи его в стойло и оботри, а потом дай ему отдохнуть.

Забыв об усталости, Люк соскочил с седла и бросился к дому, гадая, что же, черт возьми, случилось. Войдя через заднюю дверь, он бросился на кухню, чтобы не устраивать переполох, который непременно поднял бы Окем.

– А вот наконец и его светлость. Теперь мы можем успокоиться и заняться вашими ранами, сэр, пока он будет разбираться со всем остальным, – услышал Люк спокойный голос Хлои, обращенный к какому-то позднему гостю, и тут же почувствовал приступ ярости.

– Что, черт побери, здесь происходит?! – крикнул он, с вполне понятным раздражением глядя на домочадцев, столпившихся на кухне.

– Мистер Реверю ранен, – спокойно сообщила ему Ив.

Это имя пронзило пелену его усталости, словно острый клинок. Люк моргнул и сосредоточил взгляд на госте. И тогда его глазам предстал поникший Адонис, лежавший на чистом кухонном столе.

– Это он? Я изъездил пол-Британии вдоль и поперек в поисках этого человека, а теперь нахожу его лежащим на моем кухонном столе? Добрый день, Реверю, будьте как дома. Не желаете ли, чтобы вам принесли одеяла и подали обед, когда вы здесь закончите? И конечно, весь мой дом и сад будут к вашим услугам, когда вы перестанете валяться на кухонном столе.

– Мне кажется, папа устал и проголодался. У него такой вид, как будто он несколько дней не спал, – объяснила Ив такую нехватку гостеприимства, бросая на отца гневные взгляды и с мудрым видом кивая всем, кто стоял вокруг.

Люк почувствовал, что даже присутствие дочери не остановит поток его брани, если кто-нибудь немедленно не объяснит ему, что здесь происходит.

– Конечно, он устал. Осмелюсь предположить, что он узнал что-то очень важное и мчался сюда как можно быстрее, чтобы сообщить нам об этом. Садитесь ближе к огню и отдохните немного, милорд, – ласково сказала Хлоя, как будто перед ней стояла опасная злая собака, которую нужно было успокоить, пока она никого не покусала.

– Да, мне есть что сказать! – взревел Люк, ничуть не успокоившись. – Я выяснил, это он. – Слова сопровождались обвинительным жестом в сторону бледного светловолосого молодого мужчины, пытавшегося вырваться из рук Верити Уитен. Девочка с суровой решимостью отказывалась отпустить его, чем сильно напомнила Люку свою тетю.

– Так вы и есть отец Верити, сэр? – спросила Хлоя, прежде чем успела сообразить, что говорит. Она пристально посмотрела на незнакомца, а потом бросила на него гневный взгляд, как будто это он не умел держать язык за зубами.

Люк почувствовал очередной приступ ярости.

– Да, это я, – ответил красивый молодой человек, нежно оттолкнув руки своей дочери. Он сел на столе, всем своим видом показывая, что признает справедливость этих слов, и в его светло-голубых, как у дочери, глазах, с вызовом смотревших на Люка, светилась очевидная гордость за свое дитя.

– Мой папа умер, – настойчиво возразила Верити. Она нахмурила брови, и на ее лице появилось выражение почти такой же свирепости, которая клокотала в груди Люка.

– Тебя заставили так думать, – хмуро пробормотал мужчина, бросив на Хлою злой, неприязненный взгляд, отчего гнев Люка вскипел с новой силой.

– Если бы вы не были так слабы от ран и уже не лежали на моем столе, я уложил бы вас туда одним ударом! – прорычал он в сторону непрошеного гостя. – Леди Хлоя пожертвовала всем ради того, чтобы обеспечить безопасность и счастье Верити, а вы лежите здесь и обвиняете ее в том, что она присвоила вашу роль и хитростью выкрала у вас ребенка? За это оскорбление вы встретитесь со мной на поединке, как только поправитесь от раны, которую, опередив меня, нанес вам какой-то достойный человек, чтобы научить вас хорошим манерам.

– Нет, этого не будет, – холодно заявила Хлоя, глядя на Люка с видом оскорбленного достоинства, отчего его гнев перекинулся на нее.

– Почему, черт возьми? Он тот идиот, который погубил вашу сестру.

– Это сделали мой отец и мой брат. Он спас ее от брака, который стал бы для Дафны сущим адом, и я даже думать не могу о том, что ждало бы меня, если бы я осталась дома и тоже была продана какому-нибудь богатому развратнику. Если капитан Реверю любил мою сестру хотя бы пару недель, это дало ей больше счастья, чем все, что мы видели после того, как умерла наша мать. И я благодарна ему за это.

– Благодарны за смерть вашей сестры? За все, что вам пришлось вынести? За то, что, как сообщил мне Питерс, вы с ней остались одни среди холмов и болот, куда вас вывезли, чтобы она тайно родила там ребенка? Почему вы готовы прощать грехи любому, кто желает вам зла, и никогда не прощаете их мне, в то время как я хочу для вас только добра? Почему? Ладно, я сдаюсь. Я наконец понял, что не нужен вам, и оставляю вас радоваться счастливому воссоединению вашего семейства. А я удалюсь куда-нибудь, где мне проще будет сносить, что во мне видят дьявола во плоти! – воскликнул Люк, уже не обращая никакого внимания на то, что все слышат его срывающийся голос.