– По образу жизни, под которым я известен, никто не может заключить, чтоб я не был сыном какого-нибудь великого владетеля. Но я не имею причин таить о себе, что я такой же подкидыш, как Ярослав и Доброчест. Мне неизвестны ни мои родители, ни обстоятельства, принудившие их отдать меня чужому воспитанию. Может быть, это произошло и не по их воле; может также статься, что стыд или бедность принудили мать мою отторгнуть меня от груди своей. Я нахожу за лучшее верить, что они против желания своего сделали меня питомцем некоего пустынника. Этот муж, насколько мне врезалось в память, во многом был схож с этим почтенным стариком, к вам меня привезшим, но я оставляю этот вопрос до окончания моей повести.

Старик, как бы не вслушавшись в эти слова, молчал, а Зелиан продолжал:

– И так до двенадцати лет считал я этого пустынника отцом моим. Он воспитывал меня с крайним и прямо-таки родительским старанием. Я любил его с сыновней любовью и считал, что весь свет состоит только из нас двоих, ибо я никого не видывал, кроме пустынника. Когда я получил возможность рассуждать, я спрашивал моего отца о многом, и между прочим, есть ли на свете подобные нам люди в сравнение с тем, что я заметил во всех родах животных не только по два, но по множеству особей одинаковой породы. Это привело его к необходимости между прочими объяснениями открыть мне, что я не его сын и что он нашел меня в возрасте двух лет вскормленного грудью некоторой бездетной пастушки, которая также нашла меня в пеленках принесенным к ее шалашу и приняла на место умершей в то время у неё дочери; что приятность лица моего принудили его купить меня у пастушки и сделать наследником его богатств, если я буду иметь дарования достойные его надежд. «Я по некоторым обстоятельствам, – продолжал он, – вынужден был отказаться от моих собственных детей, о чем, однако, ведать тебе нет никакой нужды. Для тебя довольно вести себя так, чтоб я не имел причин уменьшить любовь мою к тебе; в прочем ты будешь счастлив».

Сколько дозволял мне смысл моих лет, я дал моему воспитателю такой ответ, каким он остался доволен. В самом деле, открытие о моем сиротстве не переменило к нему склонности моего сердца. Я любил его, как истинного отца, однако недолго я оставался спокойным: начало моих познаний вело меня от одного любопытства к другому, и примечания мои открыли мне в пустыннике некоторые странности, объяснить которые он мне упрямился, например: я подметил, что он, уединяясь от меня, разговаривает с невидимыми голосами, летает по воздуху на крылатых конях и старательно запирает от меня некоторые двери подземных наших храмов, находившихся в пещере одной горы. Хотя он и старался успокоить мое любопытство разными хитрыми объяснениями, но я имел уже достаточно проницательности, чтобы им не верить. Однажды случилось, что пустынник отлучился на несколько дней, и это показалось мне удобным поводом к разведыванию всего от меня скрываемого. Я притворился успокоившимся и ничего не понимающим, играл моими обыкновенными забавами, но сам подмечал, куда он прячет ключи свои. Мне удалось унести их, так что он, не хватясь их, удалился неведомо куда по своим делам.

Оставшись свободен, дал я волю моему любопытству и, придя к первой двери, отпер её. Я проходил сквозь многие представившиеся мне покои и наконец вошел в подземный сад, в котором, однако, сквозь отверстия в горе проникал свет и было весьма светло. Долго гулял я там, утешаясь разными дотоле еще не виданными предметами. Правильность дорог, редкость и красота деревьев и цветов, фонтаны и беседки на каждом шагу меня останавливали. Напоследок удивление мое достигло высочайшей степени: входя в тень переплененных древесных ветвей, увидел я на дерновой софе спящую девицу. Ей было не больше восьми лет, но уже видно было, какие прелести получит она, достигнув совершеннолетия.

Тогда я ещё не только не имел понятия о прелестях нежного пола, но и знал о них только по описанию. Однако не могу описать вам, какое удовольствие находил я взирать на сию девицу: сердце во мне билось, и я, сев поблизости от нее, не смел почти дышать. В таком положении я провел несколько часов, пока она не пробудилась.

Я не упомню, какие тогда были наши разговоры, но знаю только то, что мы с того часа сделались друзьями. Мы играли вместе и заплакали, когда я вспомнил, что мне надлежит ее оставить. Я вышел, запер по-прежнему дверь и едва успел положить на прежнее место ключи, как пустынник мой возвратился.

Он хватился ключей, которые всегда носил с собою, и, не приметив того, что я украл их у него, заботился только о том, что забыл их и чтобы они мне не попались.

– Не видал ли ты моих ключей? – спросил он у меня, как только вошел.

Ответ мой был готов, и я сказал, что нет.

Он, нашел их на том же месте, где забыл, и успокоился. Таким образом мне удавалось часто видеться с девицею, имя которой мне до сих пор неизвестно.

Я спрашивал у нее, каким образом она попалась к пустыннику и зачем он ее содержит так тайно? Она отвечала мне, что пустынник называет ее своею дочерью; что она, как себя помнит, обитает в этом саду; что пустынник приходит к ней только для обучения ее в словесных науках; что она здесь находит всегда готовый стол и прочее, когда ей захочется пить или есть. Кроме того она не знает ни о чем и не видывала от роду никого живого, кроме меня и отца своего.

Это дало мне причину к новым размышлениям: «Если эта девица – дочь пустынника, то зачем он не содержит ее так, как меня, на глазах своих?» – думал я. Однако, не имея понятия о различии пола человеческого и о следствиях, производимых природою между молодыми особами различных полов, если предоставить их естественной воле, не нашел я никаких оснований к тому, чтобы воспитатель мой в этом случае поступал справедливо. Но нечем было это изменить; я опасался, чтобы пустынник не проведал о наших тайных свиданиях и не прекратил бы их к нашему общему огорчению, ибо мы, не зная почему, любили друг друга больше жизни. Время наше протекало во взаимных наставлениях: всё, что я узнавал от моего воспитателя, я рассказывал ей, а она чему училась от него, толковала мне.

К несчастью моему, пустынник начал носить ключи в кармане, и мне чаще, чем раз в два месяца, не удавалось их получить. Привычка моя к девице повергла меня в жестокую печаль от того, что я ее не вижу. Несколько раз я покушался открыть пустыннику, что ведаю про дочь его, и просить у него дозволения входить к ней, но опасаясь, что он, может быть, на это не согласится и, узнав, что я пользовался ключами, не будет более рассеян, останавливал слова, готовые сорваться с языка моего. Но поскольку это не приносило мне утешения, я прибег к хитрости: я вздумал сказать ему, что слышал человеческий голос у дверей, и спросить, что это значит. Я надеялся, что, может быть, тогда он откроет мне истину и подаст тем самым случай попросить себя не разлучать меня более с моею сестрою. Я действительно сказал ему об этом с довольным притворством о моем неведении. Однако ж он уверял меня, что мне это мне попросту послышалось, и, не дав больше сказать ничего, оставил меня.

Я не могу изъяснить досады и печали, которую произвела во мне эта неудача. Всякий свободный час прибегал я к дверям, преграждающим вход к сестре моей, окликал ее, но она не могла слышать, и я вынужден был отходить со слезами. По некотором времени удалось мне украсть ключи; при первом удобном случае я отпер двери и побежал к сестре моей. Мы заключили друг друга в объятия и заплакали от радости. Я открыл ей причину, по которой так долго с нею не видался. Мы укоряли за жестокость нашего общего отца, что он разлучает нас, и советовались о средствах, каким бы образом облегчить наши свидания. К тому не было ничего более удобного, как мне открыться в любопытстве, принудившем меня украсть у него ключи, и что я таким образом узнал, что есть у меня сестра. Она одобрила эту выдумку, и я заключил произвести это в действо. Ожидая успеха, мы расстались довольными и с надеждою, что вскоре уже больше не будем иметь препятствий в свиданиях.

Пустынник еще не возвратился, и этот промежуток времени напомнил мне о других дверях, за коими я не бывал и первое открытие которых уничтожило бы мое любопытство. Я отпер их и, проходя по заулкам мрачной пещеры, пришел в круглую комнату, освещаемую слабым светом горящей лампады. По стенам висели разные совсем мне неизвестные орудия, а посредине стоял стол, на котором лежала толстая книга, переплетенная в змеиную кожу. Я выучен был грамоте моим воспитателем; почему мне пожелалось узнать её содержание. Раскрыв книгу, я в увидел ней только одни белые листы.

«Надо же, – подумал я, – для чего иметь такую толстую книгу, если в ней ничего не написано?»

И в это же самое мгновение на пустом белом листе возникли буквы. С удивлением прочел я надпись:

«Сия очарованная книга может отвечать на все вопросы».

– Отлично! – вскричал я вне себя от радости. – Отлично, прекрасная книга! Мы назадаем тебе их довольно! Скажи мне, я желаю знать, доподлинно ли эта девица, которую пустынник держит взаперти, дочь его и как добиться того, чтобы я с нею был неразлучен?

Тогда в книге несколько листов перекинулось без моего прикосновения, и я прочитал на открывшейся странице следующее:

«Она не дочь пустыннику, но родная сестра тебе. Со временем вы узнаете о своих родителях. Судьба предопределила сестру твою для благоденствия некоторых народов, к чему пустынник ее приготовляет, и потому не может быть, чтобы ты был с нею неразлучен».

Потом я вопрошал об имени и состоянии моих родителей, но книга не оказала мне в том услуги, и листы в ней не перекидывались. Я задавал после того множество других вопросов, из которых на одни были ответы, а другие остались без ответов. Наконец мне пришло в голову спросить, каким образом можно заполучить крылатого коня и летать на нём по воздуху. Я теперь не упомню слов, которым научила меня книга, но тогда я твердо впечатал в мою память и был наставлен так, что по прочтении их требуемый конь явится по моему повелению и понесет меня в ту сторону, в которую мне угодно. Удовольствовавшись в этом обстоятельстве, пошел я вон, чтоб в тот же час изведать силу слов, сказанных мне книгою.

Но когда я уже хотел запереть двери, воздумалось мне, что книга эта сможет подавать мне во многих случаях наставление и что я не всегда могу получать способ доставать ключи пустынника; посему решил я взять её и спрятать в другое место. Я так и сделал, а двери запер по-прежнему.

Между тем как я вышел из пещеры для сыскания удобного хранилища книге, пришло мне в голову прочесть слова, призывающие крылатого коня. Я прокричал их – и в тот час этот конь предстал передо мною. Удовольствие мое было неописуемо; я не размышлял о последствиях, но сел на коня и дал ему волю нести меня куда угодно. Сначала я веселился: конь поднимался на воздух тихим летанием, но радость моя вскоре прошла, когда он пустился по небу с чрезмерной быстротой. Я увидел себя в крайней опасности упасть и разбиться вдребезги, ибо мне нельзя было держаться иным способом, кроме как только одною рукой, потому что в другой я держал книгу. Итак, я схватился за гриву коня, однако это не помогло мне; конь не переставал умножал свою скорость, к тому ж начал брыкаться и потряхивать меня столь жестоко, что книга вырвалась из руки моей. В самом страхе моем я не забыл, чего стоит потеря такого сокровища, почему хотел я её схватить, но, наклонясь всем телом, потерял равновесие и сорвался с коня долой. Я не помню, что со мною последовало, кроме того, что я стремглав полетел с высоты неба на землю вслед за моею книгою. Смертный ужас лишил меня чувств.

Придя в себя, я увидел стоящую близ меня женщину и обнаружил, что я нахожусь в великолепных чертогах. Не чудно ли, если я, приготовившись к неминуемой смерти, пришел в радость и удивление, найдя себя живим.

– Без сомнения, вы моя избавительница, – сказал я женщине, вставая и выражая ей мою благоданость, – ибо в прочем погибель моя была неизбежна.

– Да, вы угадали, – отвечала мне она, – без помощи моей, конечно, нашли бы вы смерть близ моего жилища. Однако, оказывая вам помощь, я не сделала ничего, кроме должного всем смертным человеколюбия, следственно, благодарности за это не заслуживаю. Я всегда обращала всю силу и знание свое на помощь несчастным. Вам следует поверить, что я волшебница по имени Зимония. По некоторым обстоятельствам, в коих я не была виновной, попала я под гнев короля волшебников; тот учинил надо мною заклятие, лишившее меня не только власти, но и заключившее меня навсегда в моем замке: я не могла выйти за ворота его, не подвергнувшись смерти. Вы не можете представить себе скуки, каковую ощущает человек, склонный к добродетели, когда увидит себе лишенным средств к деланию добра. Я препровождала время в прогулках по садам моего замка и оплакивала потерю моих трех дочерей, которых гнев короля волшебников отторг от меня и подверг разным злоключениям, которым я до известного времени пособить была не в силах.

Гонитель мой уже познал мою невинность и несправедливость своего поступка, но ужасные произнесенные им в первых движениях гнева клятвы не могут до особого случая изменить судьбу как дочерей моих, так и других соучаствующих и имеющих соучаствовать в их несчастье. Сама же я хотя и имею уже свободу помогать посторонним, но моим родственникам помочь не в состоянии; избавлению же своему помогли вы сами. Я лишилась силы моего знания до тех пор, как зачарованная Книга Судеб оказалась во власти одного пустынника, а кто он на самом деле, сказать я вам пока не могу; вам известно, каким образом вы лишили его этой Книги, но ее утратою вы помогли спасению своей жизни, ибо дух, принужденный вами принять образ крылатого коня, хотя и не мог вам не повиноваться, но пренебрегал ношей, не умеющей содержать его в покорности. Он хотел отмстить вам за бессмысленую вашу отвагу, вознамерившись сбросить вас в какую-нибудь пропасть. Счастье ваше состояло в том, что вы выронили из рук зачарованную книгу: та при падении своем в моем саду была подхвачена мною, и бездеятельность моя в помощи людям немедленно пресеклась. Я сохранила вас от гибели. Пустынник сожалеет об опасности, в которой вы оказались, потому что он своим волшебством узнал о вашем неосторожном поступке. Он ведает также, что книга эта, попав в мои руки, лишилась своего действия, но он об утрате этой не тужит, полагая, что это обстоятельство полагает начало к возвращению его собственного спокойствия. Впрочем, не жалейте о том, что вы попали в мои руки, судьба ваша у меня будет благополучнее, чем у пустынника. Я не могу открыть вам о вашей большего, но знаю, что вы предопределены к некоторому высокому званию, которое по довольного учения, познания света, обычаев и нравов его. Я лишилась моих детей. Годы ваши еще способны к наставлениям; я хочу занять место вашей матери, и от вас зависит принять от меня ваши будущие познания.

Я поблагодарил Зимонию за столь доброе ко мне расположение; и поскольку я не надеялся на снисхождение пустынника за нанесенный ему ушерб, то с радостью препоручил себя в покровительство моей благодетельницы. Я обитал у неё несколько лет и за эти годы получил совершенные познания о свете. Она преподала мне наставление во многих свободных науках: в нравственной и политической философии и в должностях человека, начиная от монарха до последнего земледельца. Прочее время мое я проводил в чтении полезных книг и в прогулках.

Наконец испытал я и то, что человек предназначен к общежитию: сколь ни спокойна была жизнь моя у Зимонии, но я начал скучать. «Я не знаю моих родителей, – размышлял я, – участь, к коей я предопределен, мне неизвестна. Какими же будут последствия моего обитания в этм замке? Он так пуст и повседневное обитание мое здесь так обыденно, что нельзя не пожелать хоть какой-то перемены. Пусть осужден я до некоторого времени не иметь сообщения со светом, пусть не должно видать мне и моих родителей, но сестра моя, обитающая в заточении у пустынника, должна ли быть подвержена своей участи? Не благопристойнее ли и ей обитать у Зимонии? Пустынник или надзиратель красавиц легко может быть подвержен искушению, которым удобно произвести неприятные для сестры моей последствия. Многие читанные мною повести показывали тому примеры».

Словом сказать, мне не верилось, чтоб сестра моя для благоденствия народов могла быть предуготовлена пустынником лучше, чем Зимониею, что бы там ни говорила на этот счёт Книга Судеб. Почему я и решил просить Зимонию о перенесении ее в одно со мною место. Зимония из прежних моих с нею разговоров знала уже, что я имею сестру, но причины, по которым она обитала у пустынника, либо были ей неизвестны, либо она мне открыть их не могла. Однако моя просьба не была ею отвергнута, она просила у меня только времени для призвания о том на помощь ворожбы. Совершая это, она сказала мне, что она не имеет власти исторгнуть мою сестру из рук пустынника, но что я могу сам покуситься на ее освобождение. Она обещала мне оказать со своей стороны всяческую помощь и назначила день к моему путешествию.

Боги ведают, с каким нетерпением ожидал я этого дня; наконец он настал. Зимония вручила мне шляпу и сказала следующее:

– Зелиан! Ты должен в стране дулебской искать сестру свою.

– В дулебской? – подхватил Баламир, – Эта страна мне весьма известна. О боги, если догадка моя…

– Тебе позволено догадываться, – пресек его речь старик, – но не должно прерывать повествования.

Баламир, может быть, плохо принял это наставление в Уннигарде, но здесь замолчал, и Зелиан продолжал:

– Мне не позволено, – говорила Зимония, – в путешествии твоем и в намерениях оказать иной помощи, как дать тебе эту шляпу. Она сделает тебя невидимым, когда будет надета тобою на голову; в прочем употребление её оставляется на твою волю. Однако я не советую тебе скидывать с головы своей шляпу, если судьба приведет тебя во дворец дулебских царей, ибо там ты легко можешь её утратить безвозвратно.

Прощаясь со мною, Зимония вручила мне еще кошелек, из коего беспрестанно высыпались червонные, хотя бы трясти им без остановки.

– В путешествии невозможно обойтись без денег, – добавила она, – и с этим кошельком не будет тебе в них недостатка.

Я поблагодарил её за все благодеяния и пошел, чтоб в первом же удобном месте разведать о дороге, ведущей в страну дулебов. Изучение разных наречий много облегчило путь мой, который я продолжал через страны разных народов как сухим путем, так и водою, ибо я взял прямую дорогу и переехал Залив Меотисский[128] на корабле.

Я счел за благо всегда иметь на голове невидимую шляпу; поскольку шел я пеший, невзлюбив всех коней после поездки моей на крылатом, то это не только сохранило меня от многих беспокойств и опасностей, но и сделало мое странствование весьма забавным. Вы не можете себе представить, сколь приятно быть невидимым, поскольку, что это обстоятельство делает вас свидетелем наисокровеннейших действий. Я видел, как придворные обманывают друг друга, а вообще государя; как несходно ложные друзья поступают в глаза и заочно; как лукавят дети пред родителями, а супруги в своих браках; как набожные жрецы, изнуряющие плоть свою днем, препровождают наироскошнейшие ночи; какие хитрости изобретают запертые красавицы, чтоб искусным образом впустить к себе смелого мужчину, и тому подобное. Я имел возможность пользоваться всем, чего нельзя было делать без шляпы-невидимки, и, может быть, понаделал бы довольно пакостей, если б Зимония не насадила в сердце моем добрых склонностей. Но я не стану вносить в мою повесть таких мелких приключений. Догадливый человек и без меня проникает, каковы люди и что они на счет своих ближних явно и тайно производят.

Я приближался уже к берегам Меотиса, как увидел одного путешественника, терпящего нападение от разбойников. Он оборонялся, как лев, против многих. Неравный бой принудил меня поспешать, а шляпа-невидимка подавала надежду, что разбойники принуждены будут оставить свою добычу. Но я не имел никакого оружия, следовательно, мне неловко было вмешиваться между копий и мечей. Это дало мне мысль засыпать злодеям глаза песком, которого на месте сражения довольно было. Я произвел это с таким успехом и с добавлением угроз, сочтенных разбойниками за исшедшие с неба, что они это вменили гневу богов, и как ослепшие, так и здоровые обратились в бегство. Голос мой не меньше удивил и избавленного мною путника, по-видимому, знатного путешественника. Тот остановился неподвижен, когда я снял мою шляпу и предстал глазами его; но я не оставил его в незнании и рассказал ему как о себе, так и о причине моей невидимости. Путешественник принёс мне свою благодарность с таковым отменным родом чистосердечия и благородного духа, что я почувствовал к нему склонность, которая вскоре превратилась в тесную дружбу, ибо мы заключили с ним дальше путешествовать вместе.

– Этот мой друг вам коротко знаком, – продолжал Зелиан к Баламиру, – он зовётся Алаваром и он тот самый ваш любимец, с которым вы росли и учились вместе. От него я узнал о состоянии гуннского государства и обо всех тех щедротах, которые излияло небо к счастию его в вашу особу, как будущего наследника престола. Он подробно описал мне вас, так что я, наконец увидя вас в моем доме, и без перстня, бывшего на руке вашей, легко бы узнал вас. Алавар в разговорах своих, нечувствительно доходя всегда к особе вашей, так меня к вам пристрастил, что я вознамерился побывать в Уннигарде и действительно поехал бы, если бы судьба моя в последствии не разлучила меня с Алаваром, как о том услышите.

Алавар находился в путешествии не по каким иным обстоятельствам, как только для познания света и разнообразных нравов человеческих. Следовательно, он не имел определенного намерения, куда следовал, почему и согласился не разлучаться со мною до тех пор, пока не удастся мне сыскать и освободить сестру мою. Он и без того шествовал в дулебскую страну, ибо странствующему путешественнику имеющиеся там оракул и воды священного Буга подают достаточную причину побывать там, но, узнав об опасности моего предприятия, решил его разделить со мною.

– Сколько ни подает вам выгод, – говорил он, – отменная ваша шляпа в приключении, где приходится рисковать жизнью, но со всем тем советы, око и рука верного друга не могут быть при том излишними.

Такой довод привязанности его ко мне умножил любовь мою к нему. Мы продолжали путь наш, переплыли через Меотис и вступили в страну дулебов.

Проходя по ней, всюду мы слышали похвалы воцарившейся над ними девице, которая, как сказывали дулебы, послана была к ним с неба для восстановления разоренной аварами страны. Киган, государь этого варварского народа, завоевал это царство и истребил род владевших им государей, но сам пропал безвестно и оставил без начальства как собственный, так и побежденный народ. Авары оказывали жесточайшие притеснения дулебам, рассеялись без порядка по стране их и подали тем самым дулебам способ истребить себя совершенно. Но хотя страна это и освободилась от своих притеснителей, но и безначалие произвело не меньшие неустройства. Своеволие сильных и злых людей, споры за царский венец и междоусобицы грозили прекрасной стране этой превращением в пустыню. Но тогда по совету, полученному в оракуле, нашли эту девицу в пустыне, и она в короткое время мудростью своего правления привела в забвение аварское нашествие.

Алавар весьма был внимателен к таковым рассказам, но я помышлял только о поиске пещеры моего пустынника. Однако никто не мог ответить на мои вопросы, никто не ведал ни о пещере, ни о пустыннике, и сами мы, проходя все необитаемые места, не нашли желаемого.

Отчаявшись найти успех в наших поисках, согласился я на желание Алавара осмотреть столицу дулебов. Мы пришли в неё и заняли жилище в уединенном месте города. Алавар, не пропускавший ни в одном городе ни малейшей подробности без замечания и осмотра, отлучился от меня на другой день очень рано, а я прохаживался по городской площади. Между проходящими людьми одно лицо показалось мне весьма знакомым. Я подошел ближе и, невзирая на измененные одежды, узнал в нем моего пустынника. Тот, может быть, заметив меня, но не желая давать о себе знать, поспешно удалялся, однако я побежал вслед за ним и осмелился войти за ним в двери одного дома. Я нашел его одного; и поскольку я, входя, для безопасности надел мою шляпу, то смог удостовериться, что я нашел моего воспитателя, рассмотрев его вблизи.

Я снял мою шляпу и, бросившись пред ним на колени, принёс ему мои извинения за содеянные мною перед ним преступления, в которые ввергло меня любопытство, родившееся в тогда незрелом ещё моем разуме.

Пустынник удивился, увидев меня пред собою так нечаянно появившегося.

– Любезный Зелиан, – сказал он мне, несколько подумав, – я прощаю тебё все, что ты учинил в своих молодых летах, ибо отношу это к необходимым следствиям судьбы твоей. Не думай также, чтоб ты огорчил меня похищением зачарованной Книги Судеб: этому надлежало случиться для начала исправления некой важной, допущенной мною в жизни моей погрешности. Однако я бы не извинил намерения твоего, с каковым искал ты пещеру, в которой я воспитывал тебя. Ты хотел похитить сестру свою, мне все это известно, но поскольку ты не ведал, с каким намерением я сохранял ее от тебя и к чему она предназначена, то, впрочем, родственная твоя к ней любовь и забота о состоянии её этот проступок твой оправдает. Может быть, ты пожелаешь узнать от меня, какое было моё намерение в рассуждении самого тебя? Но я не могу открыть этого до времени, в какое судьба дозволит тебе увидеть твоих родителей. Что же касается сестры твоей, то, принудившие меня разлучить тебя с нею и пресечь все способы к вашему свиданию, были следующие: по некоторым обстоятельствам, о коих ты также со временем узнаешь, я нанёс великий вред этому государству; что исправить, когда я познал моё заблуждение. При рождении сестры твоей открыл я, что судьба предназначает её к благоденствию некоего сильного государства; но поскольку место, в котором я нашел её, не могло доставить ей приличного воспитания, то я взял труд сей на себя и унес её в мою пещеру. Предприимчивый и нескромный нрав твой был мне знаком; проник я также и в, что ты от меня удалишься, к чему ты легко мог бы подвигнуть и сестру свою, а тем самым сделать её несчастною и мои намерения и надежды учинить бесплодными. Однако знай, что несправедливость твоя против меня не осталась без наказания: ты не можешь видеть сестру твою, хотя она и находится в этом городе. Старанием моим возведена она на престол и правит оным столь успешно, что вред, некогда нанесенный мною дулебам, ныне неприметен.

На этом слове Баламир прервал повесть Зелианову: он бросился к нему и заключил его в свои объятия.

– Ах, Зелиан! – вопиял он. – Надежда моя не обманула меня: ты – брат несравненной Милосветы, которой навеки подвластно мое сердце.

Зелиан признался в этом и ответствовал Баламиру в дружеских приветствиях.

Восторг короля гуннского был несколько продолжителен, и старик вынужден был его нарушить и принудить Зелиана к продолжению повести.

– Пустынник поразил меня своими словами. Я повергся пред ним на колена и употребил всевозможные убеждения дабы испросить себе прощения и дозволения видеться с Милосветою. Огорчение моё смягчило его, он сожалел обо мне, однако, не мог отменить того, что единожды уже воспоследовало.

– Намерения твои, – сказал он мне, – клонившиеся к похищению сестры твоей, принудили меня совершить действие, полагающее величайшее препятствие в твоем свидании с нею. Хотя ты можешь её видеть, но это не удержит тебя от разговоров с нею, а как только ты скажешь ей хоть одно слово и она узнает, что ты ей брат, в ту же минуту ты нанесешь ей крайнее несчастье: в ту же минуту она пропадет из глаз твоих, и едва ли ты во всю жизнь свою ее снова увидишь. Теперь рассуждай, пристойно ли тебе желать с нею свидания?

– По крайней мере, посредством моей шляпы я смогу взирать на нее так, что она меня не увидит, – говорил я.

Пустынник старался всеми силами удерживать меня от свидания, а я – убеждать его, так что он напоследок принужден был мне сказать:

– Вижу я, что от определенного судьбою никто убежать не может. Я чувствую, что свидание твое будет бедственно для Милосветы и огорчительно для самого тебя. Но поскольку мне известно, что ты не можешь управлять своими желаниями, то и без меня пройдешь во дворец к ней, то мне должно лишь предохранить Милосвету, чтобы ты не учинил ее навечно несчастною. Еще раз напоминаю тебе: удержись от желания скинуть во дворце твою шляпу, может быть, это сохранит тебя от разговора с нею. Сверх того, возьми этот таинственный перстень, но дай клятву возвратить его мне после свидания твоего, какими бы последствиями оно не окончилось.

Я дал ему в том величайшие клятвы, принял перстень, поблагодарил его и побежал во дворец.

Я нашел сестру мою одну во внутренних ее покоях, и сколь она ни переменилась во время нашей разлуки, ибо красота ее достигла верха совершенства, но я узнал ее. Долго утешался я, взирая на нее и замечая ее упражнения. Она рассматривала некоторые учреждения, относящиеся к благоденствию ее подданных.

– О боги, – сказала она, окончив своё чтение, – я достигла крайней степени блаженства, ибо могу делать благодеяния целому народу. Но это высочайшее утешение добродетельной души не приносит мне совершенного спокойствия. Я всем помогаю, кроме моих любезных, но родители мои, может быть, окружены бедствиями, нищетою и презрением. Я не знаю их, не вижу средств узнать, и они, может быть, не воображают, что дочь их на престоле. Еще в младенчестве своем имела я утешение знать моего брата, но и тот погиб; иначе он не оставил бы меня в неизвестности о своей судьбе. Ах, Зелиан, ты один был вместо всех моих родственников, и только тебя могу я оплакивать!

Слезы потекли из очей ее при этих словах. Сердце мое затрепетало от радости и жалости. Я забыл завещание пустынника и вскричал:

– Я здесь, любезная сестра!

Голос мой привел её в изумление: она пришла в ужас, в котором я, не желая ее оставить, снял с себя шляпу и бросился к ней с объятиями. Она узнала меня, и мы в восхищении нашем наговорили много беспорядочных слов. Однако радость моя недолго продолжалась: шляпа-невидимка, которую я держал в руке, вырвалась и обратилась в дым, приведший сестру мою в смертельный обморок. Я бросился к ней на помощь, но дым покрыл и её и исчез вместе с нею.

Не возможно описать тогдашнего моего смятения и горести. Я проклинал мою невоздержанность, рвал на себе волосы и кричал как сумасшедший.

– Опомнись, – сказал мне пустынник, представший мне в то же мгновение, – твой крик может повергнуть тебя в бедствие: ты вошел во внутренние царские покои посредством невидимости, тебя никто здесь не знает. Увидев тебя, слуги сочтут тебя за злодея, в чем тебе невозможно будет оправдаться, поскольку их царица как раз во время твоего прихода пропала: итак, ты подвергнешься неизбежной казни. Подай мне перстень и последуй за мною, я проведу тебя в потайные двери.

Я подал ему перстень и предался его руководству.

– Не правду ли я сказывал тебе? – выговаривал он мне идучи. – Вот следствие твоего непослушания.

Я просил его, по крайней мере, уведомить меня, что стало с моею сестрою и жива ли она. Пустынник мне не хотел ничего сказать о том, а повелел идти в храм оракула и вопросить божество.

– Может быть, там узнаешь ты желаемое, – сказал он мне и оставил меня в толпе народа на городской площади.

Все это произошло так скоропостижно, что я почти вмиг лишился сестры, был выведен из дворца и потерял из глаз пустынника. Я имел довольно оснований думать, что этот почтенный муж изрядный волшебник, но мысль эта не уменьшила причин к ощущению горя об участи сестры моей.

Алавар нашел меня погруженным в глубокую печаль и спрашивал о причине её. Я рассказал ему всё, что со мною случилось. Он удивлялся, желал разогнать мое уныние и советовал мне последовать наставлению пустынника и посетить храм оракула.

– Приключения ваши весьма чудны, – говорил он, – все в них сверхъестественно, а потому кто может рассеять мрак, их покрывающий, кроме изречения почитаемого здесь божества? Итак, пойдём же к этому славному оракулу, и если не получим желаемого, то, по крайней мере, принесем усердные моления к бессмертным, никогда не оставляющим втуне прошения, проистекающего от чистого сердца. Положим даже, что вы ничего не узнаете о Милосвете, но вы сможете смягчить гнев небес, если они чем-либо раздражены, а это благословит впоследствии ваши поиски желаемым успехом.

Я нашел слова Алавара справедливыми, и поскольку я и ранее того находил основания верить сказанному пустынником, то, запасясь всем нужным для жертвоприношения, отправился с моим товарищем к храму Золотой Бабы.

Храм её стоял на берегу, орошаемом священными водами реки Буга, воздвигнутый из белого мрамора по эллинскому образцу. Стража препроводила нас к верховному жрецу, и мы были приняты им весьма ласково. Толкуя нам о свойстве божества, которому он служил, жрец старался внушить нам благоговение при жертвоприношении, а больше того, выведать причины вопросов, кои мы были намерены задать. Однако я, наслышавшись об обманах, какие в таких случаях искусные жрецы в других местах употребляют для выманивания у вопрошающих денег, старался быть сколько можно скромнее, ибо мне хотелось получить истинный, а не подложный ответ.

Мы отдали жрецу приготовленное к жертвоприношению с прибавлением довольного числа золотых денег для доставления других жертв, если эти он не найдет пригодными. Щедрость наша пришлась по вкусу предстоятелю богов. Он обещал все приготовить к восходу солнца, в каковое время надлежало нам жертвовать, и препроводил нас в богато убранный покой, где мы заснули на великолепных постелях.

Алавар между прочим проведал, что угощения в этом капище производятся не без лицеприятства, но образ подарка жрецам полагает различие в приеме, хотя бы надлежало ожидать противного, в рассуждении того, что перед богами все люди равны. Я с моей стороны не делал таких примечаний, поскольку голова моя была заполнена печальными рассуждениями о сестре моей.

Едва заря простерла на землю свой багряный блеск, посланец от верховного жреца разбудил нас. Мы были отведены по мраморной и украшенной идолами лестнице до самых струй священного Буга, в которых по наставлению жреца омылись и переоделись в чистые одежды, после чего дожидались восхождения солнца в преддверии храма. При взоре на первые лучи его услышали мы звук различных музыкальных инструментов, которым обыкновенно начиналось жертвоприношение. Двери храма отворились, и мы были приведены на середину капища.

Идол здешнего божества был вылит из чистого золота, что, может быть, и послужило к прозванию его Золотой Бабой. Жертва наша по заклании была возложена на алтарь и воспалена огнем. Мы пали ниц, как были наставлены, жрец покрыл нас занавесою, окружающей подножие истукана, где полушепотом и изложили мы наши вопросы. Когда жертва обратилась в пепел, жрец поднял нас и обнадежил, что жертва наша благоприятна богине и что мы можем надеяться на ее покровительство. Вскоре после этого весь храм наполнился густым благовонным дымом, так что мы почти ничего не могли видеть. Жрец возгласил нам о присутствии божества и тем поверг нас в священный трепет. Немедленно за тем посреди глубокой тишины пролились к нам слова божественных ответов. Первый касался меня и был следующего содержания:

– Зелиан, оставь промыслу богов участь сестры твоей. Ты не увидишь ее до времени, в которое объятия родителей ваших заключат тебя. Тогда собственная судьба твоя объяснит твое предопределение. Перстень, который отдал ты пустыннику, достанется на руку будущему супругу сестры твоей. По нему ты его узнаешь, и этот час будет началом прекращения бедствий всего твоего семейства.

Слова эти пролили утешение в скорбящую душу мою. Я успокоился, получив надежду когда-либо в обозримом будущем увидеть сестру мою и родителей. После чего воспоследовал второй ответ на вопрос гуннского вельможи:

– Алавар, поспешай увидеть друга твоего на престоле. Баламир обустраивает ныне благоденствие своих гуннов по смерти родителя своего. Промысел небесный определил в награду за его добродетели сочетать его с таковою супругою, коя будет счастьем и ему, и его народу. Но опасайся, Алавар, открыть ему эти слова Матери богов. Найди случай внушить ему склонность увидеть несравненную царицу дулебов. Пусть сам он по деяниям добродетельной Милосветы познает цену будущей своей супруги.

– Боги! – вскричал Баламир. – Итак, не просто так овладела она моим сердцем: чувствам моим покровительствуют небеса… Ах, Зелиан! – он снова заключил его в объятия. – Ах, Зелиан, – восклицал он, – достигнем ли мы того благополучного часа, чтоб, по крайней мере, увидеть конец этого волшебства?

– Должны надеяться, – продолжал Зелиан, – ибо я предчувствую, что злосчастия родителей моих вскоре найдут окончание. Впрочем, я ничего не узнал в раме Золотой Бабы к наставлению моему, кроме вышесказанного, и не имел времени наведаться о произошедшем в столице дулебской по случаю, о котором вы тотчас услышите. Этот случай отвел меня в другую сторону, разлучил с Алаваром и по которому я не имел уже способов видеть сестру мою, хотя бы она и по-прежнему оставалась царицею.

– Как? – подхватил Баламир. – Она царствовала там после вас?

– Я ее видел. Но, увы, после кратких моих с нею разговоров равномерное очарование, как и при вас, сокрыло ее от меня, и я не знаю…

– Я также, – сказал старик, – не ведаю, престанете ли вы мешать ему привести к концу повесть?

Это прервало разговор, и Зелиан продолжал:

– По получении ответов мы с Алаваром вышли из храма и возвращались в город. Я договорился с ним после получения ответов от оракула уехать в Уннигард и познакомиться с вами. Но оракул не сказал, что нам в тот же час определено было разлучиться. Уже начали показываться нам городские башни, как вдруг над нами набежала мрачная туча. Ужасная молния разверзла облака с жестоким громом, и огненный луч упал к ногам моим. Я был приведен тем в смертельный страх, однако ж мог рассмотреть, что луч сей, коснувшись земле, обратился в колесницу. Сильный вихрь подхватил меня и, бросив в колесницу, помчал меня в небеса. Едва я успел сказать: «Прости, друг мой» изумленному Алавару, как увидел себя в весьма дальнем от него расстоянии. С того времени не имею я нём известий, но полагаю, что он, повинуясь предсказанию, возвратился в Уннигард.

– Так, – сказал Баламир, – после расскажу я вам подробности его путешествия, когда к тому окажется удобный случай, хотя он и не открыл мне самых важных своих приключений.

– Вихрь, несущий меня, опустил колесницу в преогромный замок. Выйдя на устланную яшмою площадь, я лишился моего страха, который исчез, чтобы дать место удивлению. Богатство, всюду видимое, редкость художеств и вкуса поражали со всех сторон глаза мои, но вскоре должен был я обратить взгляд на предмет, повергший меня в превосходящее изумление. Я увидел идущую ко мне девицу невообразимой красоты.

– Поступок мой против вас, – сказала она мне, – должен показаться вам довольно странным. Я подвергла вас небольшому страху и изменила ваши намерения. Нельзя найти в этом никакого оправдания, кроме той жестокой страсти, которую вы внушили мне с первой минуты, когда я увидела вас в дулебском храме. Красота ваша меня пленила и сделала навек вашей невольницей: невзирая на то, что вы мною похищены и что находитесь в моем замке, всё, не исключая и меня, принадлежит здесь вам. Может быть, вы сочтёте меня наглою, что я открыла вам без стыда чувства души моей, но намерение мое, не полагающее других желаний, кроме истекающих от добродетели, конечно, заслужит оправдание пред столь чистым нравом, каков ваш. Но не мыслите найти во мне слабости и не льститесь торжествовать через данное вам любовью моею к вам право: вы не овладеете мною иначе, как только на законных обрядах супружества. Знайте, что я – Алцида, дочь могучего короля, притом знаю довольную часть волшебной науки, позволяющей всем обитающим в этом замке наслаждаться спокойствием, весельем и благоденствием. Я всё это вам открыла сразу, чтобы вы смогли сделать своё заключение. Вам остается только посоветовать с вашим сердцем… Однако я даю вам на это столько времени, сколько вам будет угодно.

Я не могу изъяснить вам, что произвели во мне её прелести, звук её голоса и манера говорить. Я еще не знал любви, но в несколько минут, взирая на нее, почувствовал, что она овладела всею моею природою. Сердце мое трепетало, язык не произносил ничего, кроме одних бессвязных звуков, однако я поцеловал несколько раз прекрасную руку Алцидыв, прежде чем нашел употребление слов. Тогда повергся я перед нею на колени и сказал ей:

– По смятению, произведенному во мне единым взором на ваши прелести, прекрасная Алцида, познайте какие чувства произвели вы в моем сердце. Это сердце, неподвластное ещё любви, теперь приемлет весь божественный жар её и познаёт судьбу свою. Оно покоряется вам… Вы позволяете мне советоваться с ним, но оно стремится к ногам вашим. Вы определите судьбу его.

Алцида подняла меня и заключила в свои объятия. Я клялся ей любить ее до гроба, а она клялась в том мне. После этого привела она меня в свои чертоги: великолепие их не привлекало моих взоров, они прикованы были к ее прелестям. Каждая вещь подавала нам предлог к новым разговорам, и каждый разговор касался нашей любви. Мы забыли весь свет, мы стали для самих себя всем на свете, мы целовались и повторяли наши клятвы.

– Возлюбленный Зелиан, – сказала она мне между прочим, – я не могу сомневаться в твоей верности, я предаюсь тебе без изъятия, но для совершения брака нашего счастливым и спокойствия нашего невозмущаемым предстоит оговорить ещё некоторые условия.

– Какие, возлюбленная моя Алцида? – вскричал я. – Я клянусь тебе, что потерять стократно жизнь для меня легче, чем хотя бы однажды преступить какое-нибудь твое повеление.

– Произвол судеб расположил состояние мое таковым образом, что я от всего света должна таить мой брак, – сказала она. – Я не могу тебе открыть подробностей причин, принуждающих меня к этому; но и зачем тебе их знать? Итак, постарайся для собственного твоего покоя таить от всего света, что ты стал моим супругом. Я не ожидаю, чтоб тебе трудно было сохранить эту тайну, но ведай, что час, в который ты проговоришься, будет последним моего счастья: ты утратишь меня навечно и вместо спокойствия, которым ты до поздних дней твоих будешь здесь наслаждаться в объятиях моих, подвергнешься разным страданиям. Сверх того, ты претерпишь и наказание: в самый час твоего преступления одна рука твоя потеряет свою природу и, превратившись в твердейший металл, станет бездействующей.

Я посчитал завещание это маловажным и не ожидал, чтоб я когда-либо мог его нарушить, но впоследствии испытал, что человеку нет ничего легче, как впасть в ту пропасть, которой он не опасается. Я уверял мою возлюбленную с великою надеждою, что с этой стороны счастье наше в безопасности. Она во мне не сомневалась, и с того часа я стал благополучнейшим из смертных. Дни наши протекали в совершенной радости, я забыл всё и жил только для Алциды. Я не имел ничего любезнейшего, кроме неё, и даже сестра моя никогда не приходила мне в мысли. Может быть, причиною того был завороженный замок, в котором я обитал, или, может быть, Алцида, изобретающая для меня ежечасно новые утехи, не давала мне свободы опомниться от сладостного моего упоения.

Год ли или больше прожил я, и могу сказать, что это время мог я почитать истинной жизнью в моем веке, – в содружестве моей возлюбленной нельзя было различить времени, оно было мгновенной радостью, всё – только одна минута восхищения. Наконец рок мой превратил всё это в жесточайшее горе. Увы! я все потерял: лишился моей Алциды и лишился из-за своей неосторожности.

Я прохаживался по саду с моею супругою. Время тогда было наилучшее, или мне лишь казалось, что присутствие моей возлюбленной оживляет всё и саму природу. Не знаю каким образом, – ибо не случалось никогда, чтоб отдалился я от Алциды, – отошёл я от нее на несколько сажен. Я хотел уже возвратиться, но представшая мне женщина меня остановила. Я удивился, увидев особу, живущую там, где никого не обитало, кроме меня и моей супруги, и тем больше, что это была моя благодетельница Зимония. Любя ее, как родную мать, я в восхищении бросился в ее объятия. Она, увидев меня, казалась мне обрадованной не меньше.

– Ах, сын мой, – сказала она, – каким образом очутился ты в этом замке, когда я считала уже тебя погибшим?

– Я им обладаю, – отвечал я ей, ничуть не задумавшись, что я хочу сказать.

– Но по какому случаю? – спросила она с удивлением.

– Этот замок принадлежит Алциде, – говорил я, – а я – ее супруг.

– Увы, нескромный Зелиан!.. – раздался голос моей Алциды и поразил меня, подобно грому.

Я понял моё преступление, но было уже поздно помочь моему несчастью. Алцида, стоявшая близ озера, находившегося тут для украшения сада, лишилась чувств и упала в воду. Я имел еще силы, броситься ей на помощь. Едва я успел схватить ее, как она исчезла из глазах моих, а правая моя рука, по самый локоть окунувшись в воду, превратилась в железную. Отчаяние моё превзошло все крайности, и я было хотел утопиться в том же озере, если б Зимония меня от этого не удержала.

– Покорись провидению, – сказала она мне, – все на свете имеет причины, по которым судьба распоряжается человеческими действиями. Ты не мог избегнуть тебе предназначенного, следовательно, не считай неосторожность свою виной своего несчастия. Так должно, чтобы ты лишился и Алциды и собственной руки.

Я возражал против этого и доказывал со своей стороны, что, когда мне должно потерять Алциду, то мне не остается уже зачем жить, и потому нет ничего лучшего, как утопиться в том же озере, которое её сокрыло.

Однако по советам ли Зимонии или просто потому, что наша жизнь вообще всегда неплохая вещь, согласился я остаться пожить на свете и последовать наставлениям моей благодетельницы. Они состояли в следующем.

– Поскольку приключение твое, – говорила она, – соплетено с участью многих особ, претерпевающих гонения от сильного неприятеля, то ты не можешь ожидать окончания своим несчастьям, кроме как в одно известное время, когда и прочие все увидят начало к своему благополучию.

Если ты увидишь руку свою в прежнем состоянии, обнадеживала она меня, ты в то же самое время соединишься со всем, тебе любезным. Наконец не предписала она мне никаких подробностей в моем поведении, не подала никакой особой помощи, каковую оказала мне для розыска сестры моей, кроме того, что велела идти на запад и искать пещеру, содержащую одного зачарованного волшебника.

– Ты не сможешь ошибиться в нем, – сказала она, – ибо тот, коего тебе должно вопросить о наставлении к исправлению судьбы твоей, представится тебе оплакивающим одну мертвую человеческую голову.

Проговорив это, Зимония стала невидимой, а я нашел себя в необитаемой пустыне.

Не будучи в силах из темных слов Зимонии найти надежду увидеть когда-либо мою возлюбленную, я предался всему горю моего отчаяния. Прелести Алциды и мой собственный проступок, наполняли душу мою несказанными муками. Стенания мои разносились по пустыне, но никто им не внимал, кроме моего истерзанного сердца. Я шел, не рассчитывая нигде отыскать отрады моим злоключениям, и радовался, полагая, что наконец достанусь в добычу лютым зверям, обитающим в местах, которыми я проходил.

Все соединилось к тому, чтобы я нашел свой гроб в этой пустыне: мне встречались страшные змеи; необитаемая страна не доставляла мне пропитания; песчаное дно не доставляло ничего ко утолению жажды; я изнурен был голодом, однако ни от чего не погиб. Неизвестная рука меня сохранила, и прежде чем ожидал, вошел я невзначай в искомую пещеру.

Погруженный в уныние, я почти наткнулся на утес одинокой горы, и представьте себе моё удивление, когда я по местоположению узнал ту самую пещеру, в которой меня воспитывал пустынник и которую я бесплодно искал в стране дулебов. То ли, что человек имеет привязанность к местам, в коих воспитан, или надежда узнать что-нибудь о Алциде или о сестре моей доставила мне великую радость этого открытия.

Я вошел в пещеру, но, кроме некоторых гротов, увидел в ней всё переменившимся против прежнего: не было уже того сада, в каком обитала Милосвета, он превратился в темную освещаемую лампадой расселину, до которой я дошел мрачными закоулками. Однако печальные пришедшие тогда мне в голову соображения о сестре моей загладились надеждой, ибо я нашел описанного мне Зимониею зачарованного волшебника и ожидал от него узнать нечто относящееся к судьбе моей.

Он был немолод, и седая борода покрывала всю грудь его. В руках своих держал он мертвую голову и орошал её своими слезами. Найдя его в таком положении, я не хотел показаться ему внезапно, потому что, будучи сам несчастен, считал несправедливостью помешать подобному мне питаться его горем: я остановился. Уныние его казалось мало-помалу меняющимся в отчаяние: он положил голову на возвышенный стол и воскликнул:

– Боги, чем заслужил я гнев ваш? Презирал ли я когда-нибудь добродетель, и приятное вам человеколюбие не было ли руководителем моих действий? Вся вина моя состоит в том, что я по необходимости и защищая сам себя гнал злобного Зловурана, врага вашего и всей природы. Лишь за это я навеки утратил мою возлюбленную и вместо ее божественных прелестей должен взирать на эту безобразную кость… О боги, либо вы не обращаете внимания на мир, вами же произведенный, или вы сами столь же злобны, как и мои гонители, когда беззакония и ложь в нём творятся, а добродетели страдают. Есть ли кто-нибудь подобный мне в горе?

– Конечно, есть, когда не более, – сказал я, приближаясь к нему. – Ты видишь во мне живой пример того, что можно жить, утратив всё, близкое сердцу.

После чего я рассказал ему моё приключение и обстоятельства, принудившие меня искать его плачевного жилища. Я окончил разговор мой словами утешения, в которых старался приободрить его и доказать ему, что несправедливо роптать на бессмертных, когда неизвестно, что злоключения, нам выпадающие, не пойдут нам на пользу.

– Смешно, государь мой, – сказал он мне, – полагать, чтоб справедливо было наказывать невинных: вы не найдете основания, по которым приключающиеся в свете бедствия можно было бы приписать Провидению; если они идут в наказание, то невинные под них не подходят. Если же для примера прочим одному должно пострадать, то я имею причины думать… Однако, не ведая моих приключений, вы не можете никаких делать рассуждений, а я не могу вам рассказать о моих бедствиях. Совсем другое обстоятельство с вами: вы заслужили то, что терпите, и мне сверх того известно, что у вас есть надежда достигнуть счастья, превосходящего прошлое, а я такой не знаю… Но мне некогда с вами беседовать, ибо чувства мои измучены, а сердце моё ищет пищи своей в этих страданиях… Примите этот шарик, – сказал он, подавая мне мяч, – выйдя из этой пещеры, бросьте его и следуйте за ним. Где он остановится, там вы коснитесь его кошельком, который дан вам от Зимонии. В то же мгновение вы увидите на том месте большой замок, наполненный всем необходимым и множеством служителей. Обитайте в нем и употребите ваш неистощимый кошелек для странноприимства и оказания помощи всем к вам прибывающим. Вы не должны отказывать никому, кто бы какую сумму денег от вас ни потребовал; но и никого не допускайте к себе, пока с каждого, желающего вас видеть, не будет взято клятвенное обещание не сказывать никому, что ему известно ваше имя и что он у вас был. Без сомнения, обстоятельства эти должны показаться вам смешными, но именно в них заключается избавление Алциды, ваших родителей и других многих. Когда в числе приходящих к вам странников предстанет имеющий на руке тот перстень, который вы носили на руке в дулебском дворце, это будет сигналом к приближению вашего счастья. Этот человек, без сомнения, будет любопытствовать узнать о ваших приключениях, но опасайтесь открыть ему их, пока он не принесет вам известия об одном сапожнике, не способном продолжать своей работы из-за жестоких приступов рвоты, и от чего они случаются. Со временем вы узнаете, где обитает этот сапожник. Сохраните в тайне всё, что я вам сказал; малейшее нарушение этого продлит ваши злоключения. Если же вы поведаете свою повесть человеку, имеющему на руке перстень, вы тем самым создадите помехи в его действиях, направленных в вашу собственную пользу: он не в состоянии уже будет преодолевать все затруднения, к которым, впрочем, его неприметно доведет его собственное любопытство.

Сказав это, он принудил меня выйти. Я оставил пещеру, бросил шарик и последовал туда, куда он покатился, и, когда тот остановился, по наставлению волшебника через прикосновение кошелька воздвиг тот замок, в котором я имел счастье угостить ваше величество. Помня прорицание, полученное мною в дулебском оракуле, я узнал по носимому вами перстню, кто вы, ибо полагал, что такого никто не может иметь, кроме будущего супруга сестры моей и, следовательно, государя гуннов.

В этом замке обитал я несколько лет, беспрестанно оплакивая пропажу моей возлюбленной и расточая неистощимые мои червонцы. До сих пор я еще не имею никакого известия ни об Алциде, ни о Милосвете и не видел ещё благодетельницу мою Зимонию. По вашем уходе к сапожнику, – о жилище которого я вас уведомил, – я продолжал вести мою повседневную жизнь. Вчера же я увидел этого почтенного старика, посетившего мой замок. Я не сомневаюсь, что – он самый тот пустынник, коему я обязан моим воспитанием. Я хотел тогда же в этом удостовериться, но тот на мой вопрос сказал, что мое лицо ему незнакомо. Он обнадежил меня, сказав, что жилище родителей моих ему известно, и уговорил последовать за собою. Всё мне в этом старике кажется чрезвычайным, и я полагаю, что он владеет таинствами высочайших наук, ибо путь до сапожника, расстоянием десятидневной езды, совершили мы пешие часа в два, столь же быстро достигли мы и Ярослава и приплыли сюда уже водою в той чудной лодке, которую вы видели.

Окончив свою повесть, Зелиан сказал.

– Все предвещает мне, что начало к моему благополучию близко… Но, почтенный старик, если вы и незнакомы мне, если не вы воспитывали меня и не вас видел я в стране дулебов, – в чем, однако, не обманывают меня черты лица вашего, – скажите, истинно ли то, что я увижу моих родителей? Несчастья, претерпенные мною, влагают в меня недоверчивость ко всему, что не льстит моей надежде. Мне кажется невозможным уже увидеть любезных особ, давших мне бытие, равно как и эту железную руку исцеленною… Боги! – вскричал он. – Я чувствую в ней жизнь! Неужели…

Он сорвал полотно, в которое была завернута рука его, и увидел, что она получила своё прежнее естественное состояние.

Зелиан не мог уже больше выговорить ни слова от овладевшей им радости. Все собрание было не меньше его удивлено тем, кроме старика, который занимался шепотом неизвестных слов тогда, как прочие поздравляли Зелиана с исцелением от заклятия.

– Супруг Алциды, теперь ты уже не можешь сказать, чтобы Зимония подала тебе пустую надежду, – донёсся к ним голос с небес.

Все взглянули вверх и увидели спускающуюся на облаке к ним женщину в белом одеянии с зодиаком через плечо, держащую в одной руке клетку с тремя белыми птицами, а в другой – горшок, в котором росла цветущая роза.

Явление это произвело приятное движение во всем собрании. Гипомен бросился к ней с распростертыми объятиями и кричал:

– Любезная тетушка!

Зелиан также бежал к ней, не в силах произнести ни одного слова, и только показывал ей свою руку. Ярослав и Доброчест восклицали:

– Вот она, вот та женщина в белом, о ней мы рассказывали!

Баламир и Доброслав оказали ей почтение как волшебнице, а старик упал перед нею на колени.

Птицы, сидевшие в клетке, затрепетали крылышками и стали кричать, а роза наклонила все свои цветы к Доброславу.

– Почтенный хозяин, – сказала Зимония, сойдя с облака к Доброславу. – Я, вознамерившись посетить вас в этот радостный меня день, не нашла для вас лучшего подарка, как эту розу, она сбережена мною с особой заботой. Я хочу, чтобы вы своими руками сорвали с нее все цветы и прикололи их к вашей шляпе.

Доброслав принял от нее горшок с особым почтением и поблагодарил её за посещение, получив при этом надежду, что такое снисхождение от волшебницы позволит ему употребить к ней просьбу об утрате, которая повергла в страдание его сердце.

– Ах, Любостана! – воскликнул он, вдыхая аромат цветка. – Ты была еще прекраснее.

Зимония улыбнулась, взглянув на него, и хотела ему что-то сказать, но положение старика, стоящего еще на коленях, вынудило ее обратиться к нему и избавить его от такого труда.

– Государь мой! – говорила она, посмотрев ему в лицо, как бы желая узнать, не знакомо ли ей оно. – Я не привыкла ни от кого требовать излишних почестей, и вы, как человек мне незнакомый, обяжете меня, если оставите обряды, к коим, может быть, принуждает вас обычай страны вашей. Я нахожусь среди моих друзей, к собранию коих принадлежите и вы, так что позвольте и мне искать вашей приязни.

– О, сколь бы счастлив я был, если б мог приобрести её после… – Он не докончил и встал.

– Что же вы медлите оказать мне удовольствие? – сказала Зимония Доброславу. – Я очень желаю видеть шляпу вашу, украшенную розами.

– Ах, я с великой радостью, – подхватил Доброслав, – когда вам то будет угодно. Но эта замасленная рыбачья шляпа, должен признаться, не лучшее место для столь прекрасных цветов.

Он сорвал цветок и изумился, увидя, что и тот и оставшийся в горшке куст у него на глазах исчезли. Но он едва не лишился чувств, когда в то же мгновение очутился в объятиях своей возлюбленной супруги.

– Ах, Доброслав!

– Ах, Любостана! – воскликнули они оба, прижав друг друга к груди своей, и слезы радости полились из их глаз.

Гипомен и Рогнеда, ибо она была той женщиной, которую Баламир видел происшедшую из пепла, при сожжении старика с мертвою головой, также бросились к ним и присоединили свои объятия к Доброславу; все они не могли говорить от восхищения и произносили только восклицания.

Превращение розы в Любостану повергло Баламира и прочих в удивление: глаза их были устремлены на соединившуюся чету до тех пор, пока Зимония не нарушила безмолвие.

– Доброчест и Ярослав, – сказала она, обратясь к ним, – вы в совершенной целости сохранили мое завещание, и теперь мне должно сдержать моё обещание вам. Я чувствую, что вы теперь ожидаете увидеть супруг ваших; но не согласитесь ли вы потерпеть еще на несколько разлуку с ними, чтоб узнать ваших родителей?

Слова эти приковали внимание всех присутствующих. Доброчест и Ярослав упали пред нею на колени.

– Ах, могущая волшебница! – вскричали они. – Мы заслужили разлуку с нашими супругами из-за наших проступков. Но мы совершенно невиновны в том, что не знаем наших родителей. Ах, если так должно, отсрочьте еще разлуку с нашими жёнами и возвратите нам родителей.

– Прекрасно, – отвечала Зимония, – ты, Зелиан, присоединись к меньшим твоим братьям, и тогда… все вы… Доброслав и Любостана, познайте детей ваших, которых я похитила у вас еще в пеленках, по причине, которую вскоре вам открою.

Невозможно описать пером моим, что произвело познание это в Доброславе, его супруге и их. детях Следует быть свидетелем того или находиться в подобных обстоятельствах, чтоб иметь понятие о восхищении этого обрадованного семейства. Дети бросились к своим родителям, сжимали их колени; отец и мать обнимали их, прижимали к своему сердцу, произносили смятенные восклицания, целовали их; слезы их смешались, и все посторонние проливали их от удовольствия, ибо в таком происшествии торжество природы возбуждает свои чувства в душах всех присутствующих.

– О день совершенной моей радости! – воскликнул Доброслав. – О Зимония, благодетельница моя, дар твой превзошел все мои ожидания! Я надеялся увидеть мою возлюбленную Любостану, но никогда не ожидал услышать сладчайшее название отца от детей моих.

Любостана, со своей стороны, целовала руки своей тетки и наговорила много слов, содержащих более признания, нежели правильности; сердце обрадованной матери управляло языком ее.

Гипомен и его супруга, не знавшие до тех пор своих племянников, обнимали их с нежностью. Все вообще радовались, и все желали знать, какое участие имела Зимония в приключениях Доброслава, как превратилась Любостана из рыбы в розу и что значат белые птички, которых она принесла с собою и которые беспрестанно трепыхались в клетке.

Баламир первый предложил Зимонии рассказать об этом.

– Могущая волшебница, – сказал он, – от вас не может быть скрыто, какая судьба свела нас всех в это место. Следовательно, вы знаете, что Баламир, покорный ваш слуга, замешан в приключениях ваших родственников и что он знает только начало их, например: мне известны неосновательные подозрения короля волшебников; знаю, что Доброслав утратил свою супругу под видом рыбы; знаю, что дети его были похищены; но какие причины принудили вас к такому немилостивому против родителей поступку, им самим не ведомо, равно и то, каким образом попала под ваше покровительство Любостана? Может быть, не скрыты от вас и подробности о судьбе Алциды, Замиры и богини, сочетавшейся с Ярославом, и о прочем? Поэтому несправедливо будет оставить нас далее в безвестности, если только от вас зависит разрешить её.

– С великим удовольствием, – отвечала Зимония, – я расскажу мою повесть, но лишь столько, сколько мне возможно; ибо все подробности в состоянии объяснить лишь один король волшебников, бывший главным и единственным орудием всех наших злоключений. Я ужасаюсь о судьбе его, потому что в этот день надлежало бы и ему предстать здесь, если он действительно раскаялся в своей ошибке. Но прежде, чем я начну свою повесть, – добавила Зимония, – мне следует дать свободу этим птичкам; они привыкли у меня летать на воле, и вы увидите, насколько они ручные.

Сказав это, отворила она дверцы у клетки: птички выпорхнули и бросились к Доброславу и его супруге, они сели к ним на руки и затрепетали крылышками, как бы оказывая им некоторый род почтения. Потом обратились они к их детям, и одна из них села на плечо к Зелиану, другая к Доброчесту, а третья к Ярославу. Удивлялись столь ручным птичкам и делали об них разные рассуждения, кои пресечены были волшебницею, приступившею к удовлетворению просьбы Баламировой.