– Мне так же неизвестно о моем происхождении, как и Ярославу. Люди, воспитавшие меня, нашли меня, встав некогда ото сна, лежащего в колыбели незадолго пред тем их умершего сына. Они сочли это за особую милость небес, и поскольку, кроме того, детей у них не было, а лета их не подавали уже надежды к рождению других, то и оказывали они обо мне родительские заботы, назвав меня Доброчестом. Не прежде, чем я повзрослел, узнал я о себе, что я – несчастный подкидыш. Такая суровость моих истинных родителей и любовь посторонних произвела во мне то, что я никогда не жалел о давших мне жизнь, а всю любовь обратил к моим воспитателям. Поскольку моим благодетелем был сапожник, то и меня научил он ремеслу своему; я преуспел в нём столько, что, став постарше, взял весь труд обеспечения дома моего на себя и тем заплатил моим воспитателям. Я прославился искусством моим не только в местечке, где обитал, но и по соседству. Проворство и чистота моей работы доставляли мне достаточный доход; мы в рассуждении нашего состояния, жили в изобилии и наконец я должен был с огорчением оплакать смерть моих названых родителей. Предав тела их земле с пристойной честью, остался я проживать в их доме. Собранное ими и моими трудами имение по воздержанной моей жизни было достаточно, чтобы доставить мне отдых в трудах моих. Я работал уже больше от скуки, а не от необходимости.

Состояние мое являло мне нужду вступить в брак, но не знаю, какая тайная гордость рождалась в моих мыслях, как только доходило до выбора невесты. Мне представлялось, что только дочь какого-нибудь князя способна удовлетворить моим желаниям. Естественно, что я никогда бы не сыскал такого союза; ибо кто бы мог согласиться с моим высоким о себе мнением, хотя неоспоримо и то, что подкидыш может иметь право причитаться в родню и к самым владетельным? Однако я не тужил, что остался одинок; я имел своё любимое времяпрепровождение: полевая охота была с давнего времени моей страстью. Я совершенно стрелял из лука и, между прочим, имел отменное дарование в беге, так что, к удивлению моих сотоварищей, в охоте догонял зайца на бегу.

Однажды, когда я упражнялся в шитье башмаков, ученик мой, вбежав ко мне, закричал, что по двору моему бегает заяц. Я не поверил этому и хотел посмотреть сам, но, выскочив во двор, увидел, что это была правда. Хотя тогда был уже глубокий вечер и надвигалась ночь довольно темная, однако я, надеясь на меткость моей руки, крикнул моему ученику, чтоб он подал мне лук и стрелы. Ученик замешкался, а заяц между тем побежал с двора. Я счел, что скорейший способ достичь его – схватить руками. Я погнался за ним, а заяц как бы нарочно бежал на близком от меня расстоянии, но всегда прибавлял скорость, когда я уже готов был схватить его. Таким образом он меня вывел не только из селения, но и весьма далеко от него. Надо быть охотником, чтоб иметь понятие о той странной склонности, которая побуждает гнаться за зайцем, как только он побежит. Посему нет чуда, что я всю ночь провел в незнакомых местах, преследуя этого зверя. Он умел заманивать меня и напоследок вскочил в обширное дупло некоторого великого дерева. С прыткостью, с которой я стремился за ним, вскочил и я за ним в дупло и поймал его за переднюю ногу.

На этом слове сапожник остановился, испустил тяжкий вздох и возведя взор свой на небо, пришел в некоторую задумчивость. Старик вывел его из неё, сказав:

– Видно, что вы весьма горячий охотник, когда ловля зайца приводит вас в задумчивость.

– В этом должна быть некая тайна, – подхватил Баламир.

– Может быть, – сказал старик с улыбкой.

– Да, – отвечал сапожник, поглядев ему в глаза, – и может быть, почтенный старик лучше всех в состоянии объяснить её…

– Конечно, – продолжал он, обратясь к слушателям, – все мои несчастья произошли от этого часа, и всё, приключившееся со мною может быть сочтено за полную ложь. Но когда никто не сделал возражения Ярославу в рассуждении явления сияющей птицы, то, может быть, не сочтут за странное, что и я, схватив зайца, увидел себя вместо дупла в преогромных палатах, держащего за руку наипрелестнейшую девицу. Всякий согласится променять и оленя, не только зайца на красавицу, почему и я не позаботился о том, куда девался косой, но и не мог понять ни малейшего из случившегося превращения. Я приведен был этим в такое удивление, что не мог выговорить ни слова, ни сохранить вежливости, чтобы, по крайней мере, выпустить руку красавицы, когда уже она уже перестала быть ногою зайца. Девица эта взирала на меня глазами, из которых я сразу понял, что она не досадует за мою неучтивость и что рука ее досталась не противному для нее человеку. Прошли минуты замешательства, но я оставался в неизвестности о судьбе моей, хотя имел смелость поцеловать несколько раз руку, доставшуюся мне по охотничьему праву. Любопытство мое никто не мог разрешить, кроме этой красавицы, в которую я при первом взгляде насмерть влюбился.

– Не удивляйся сему превращению, любезный Доброчест, – сказала мне девица. – Я зовусь Замирой и, как дочь некой волшебницы, имею довольное знание в сверхъестественной науке. Судьба моя определила мне избрать супруга по моей воле, и я во всех странах света не нашла никого достойнее тебя владеть мною. Мне известны гордые твои мысли в рассуждении избрания своей супруги; но если склонности сердца твоего не противятся чистоте моего к тебе пламени, ты ничего не утратишь, став моим мужем.

Я родилась от короля, превосходящего властию своею всех государей известного света. Несчетные богатства, находящиеся в моей власти, достаточны, чтобы подать нам великолепную жизнь на все наши дни, а горячность моя обещает тебе спокойствие и все сладости верного супружества. Впрочем, сын ли ты сапожника, тебя воспитавшего, или имеешь родителей, сидящих на престоле, – для меня равно, и сердце моё не имеет нужды в этом испытании. Скажи, не сделаешь ли ты меня несчастнейшею из всех женщин на свете и не тщетно ли я употребила хитрость, которой заманила тебя в мой замок?

– Ах, прекрасная Замира! – вскричал я, повергшись к ногам ее. – Не задавая таких вопросов, ты могла бы уже прочитать в глазах моих, что я с первого взора обворожен твоими прелестями. Какое счастье может сравниться с обладанием тобою! Владей мною навек, когда тебе и благоприятной судьбе моей угодно возвести меня на верх благоденствия. Счастиье мое превзошло все мои ожидания, хотя душа моя всегда чувствовала этот отличный от других жребий. Я вижу, что не напрасно сердце мое оставалось свободно от любви до сего времени, когда рок мой определял в нем храм божественной Замире. Я ничего не могу противопоставить твоим достоинствам; сапожник не может иметь таковых, но Доброчест ощущает, что он в силах обожать Замиру и любить её настолько, чтобы она никогда не раскаялась в своем выборе.

Таковое приветствие было заключено несколькими пламенными поцелуями, которых мы не считали, ибо губы наши устали прежде, чем мы насытились.

– Итак, я твоя, любезный Доброчест, навеки твоя, – сказала наконец Замира, испустив вздох, весьма отличный от тех вздохов, каковые производят огорчение.

Она поклялась мне вечною верностью, а я приводил ей в свидетели всех богов, которые пришли мне на память, что я до смерти буду любить одну ее. И я, конечно, сдержу моё слово, ибо по сей день обожаю несравненную Замиру, хотя утратил её… и утратил из-за моею погрешности, – промолвил Доброчест, вздохнув, как вздыхают от истинной горести.

– Я взошла на верх моих желаний, – сказала мне на другой день Замира, – я уверена, что с моей стороны супруг мой не увидит причин к огорчению, но я опасаюсь, чтоб сам он не поверг себя и меня в злосчастие. Для этого должна я открыть тебе, Доброчест, некоторое условие, требуемое от тебя таинством судьбы моей, и ты должен дать мне клятвенное обещание сохранить его. Владея мною и всем, мне принадлежащим без изъятия, ты можешь здесь давать свободу всем твоим желаниям, но тебе не позволено проявлять любопытства в отношении одной вещи, которая, вроде жизни моей, может быть, покажется тебе странною. Я предупреждаю тебя, если ты не удержишь своего любопытства, то погубишь и себя, и меня: мы будем разлучены и вместо сладостей, которым бы не было конца для нас в этом замке, мы с тобой подвергнемся жесточайшим гонениям.

Я поклялся ей, что любопытство никогда не будет владеть мною, поскольку оно никогда не было моею страстью. Замира тем удовольствовалась, и я с моей возлюбленной провел целый год, показавшийся мне одним днем. Она предупреждала все мои желания, изыскивала новые для моего утешения и любила меня страстно. Мы не разлучались, кроме времени, которое я проводил на охоте; но и с этой склонностью, к которой она не имела пристрастия, она смирилось и нередко проводила целые дни со мною в лесах. Я считал себя благополучнейшим из всех смертных и был в самом деле таковым, ибо обожал мою Замиру, которая сама меня боготворила.

Я жил в совершенной роскоши: стол мой наполнен был избраннейшими яствами и напитками; но мне весьма чудным показалось, что супруга моя никогда ничего не ела. Всегда, когда я спрашивал у ней о причине тому, находила она отговорки: либо недостаток аппетита, либо боль в желудке, но больше находила потребности, требующих её отлучки во время обедов и ужинов. Я не смел спрашивать у служителей наших о том, кушает ли госпожа их где-нибудь наедине, опасаясь, чтобы это не сочтено было за любопытство, но не удержался, чтоб не присматривать за нею; однако же никак не приметил, чтоб она когда-нибудь что-либо ела.

«Не можно статься, – думал я, – чтобы жена моя могла обходиться без пищи; тело, которое я часто осязаю, явно требует этого», – говорил я сам себе. Мне пришло на ум, что она перед раздеванием своим обыкновенно на несколько минут оставляет меня одного в постели себя дожидаться. Не знаю, почему мне хотелось подсмотреть за нею, словно спокойствие дней моих зависело от знания того, кушает ли моя Замира или питается одним воздухом…

– О проклятое любопытство! – воскликнул Доброчест. – Ты стало причиною всех моих бедствий. Из-за тебя я лишился возлюбленной моей супруги и претерпел несказанные болезни и печали…

С таким намерением лег я в постель ранее обыкновенного и притворился заснувшим. Жена моя легла со мною вместе, но вскоре я увидел, что она подсматривает, действительно ли я сплю.

«Ах, – сказал я сам себе, – теперь-то узнаем мы, чего хочется», – и захрапел, чтоб отвести все её подозрения. Замира, удостоверясь в своей безопасности, встала весьма осторожно, вышла вон и побежала вниз по лестнице, ведущей в сад. Я последовал за нею и увидел, что она проскользнула в потайные дверцы, находящиеся у подошвы горы, лежавшей в конце сада. Я вошел туда же и прокрался темным проходом, ведущим в пещеру, освещаемую серебряной лампадой…

О боги, что я увидел? Я не могу по сих пор вспомнить этого без омерзения, хотя тому прошло уже больше пяти лет… Я увидел посреди пещеры стоящий гроб и в нем мертвое человеческое тело.

Вонь, от него исходящая, едва меня не задушила, но Замира… Ах, я не могу продолжать слов моих… но Замира стала сосать гной из начавшей гнить груди его.

Омерзение и гнев овладели всеми моими чувствами, я не утерпел, чтоб не вскричать:

– Ах, гадкая женщина, это-то и составляет твою пищу, и затем-то ты не находишь вкуса есть со мною!

Слова как громом поразили Замиру. Она упала в обморок, не ответив мне ни единым словом. Я же брезговал ею в час тот и не подал ей никакой помощи; я бежал обратно из пещеры.

Замира между тем пришла в себя; голос её остановил меня.

– Неблагодарный, – закричала она мне, – разве не оказывала я тебе всей страсти, надлежащей от нежной и верной супруги? Разве не предупреждала всех твоих желаний? Чего недоставало к покою твоему? Какая нужда была тебе знать, чем я питаюсь? Но ты не превозмог пагубного любопытства… Увы, мы разлучаемся, может быть, навеки.

Сказав это, она опять пришла в беспамятство и, покрытая смертною бледностью, упала на землю. Это ее состояние вызвало у меня жалость; я бросился к ней на помощь. Но приближаясь, представил, что хочу целовать, – и как можно целовать уста, на коих остались части согнивающего трупа? Я затрепетал от омерзения, отскочил прочь, остановился: на меня напала тошнота; я бежал, страдая от рвоты, досады и омерзения.

Не знаю, что стало с Замирой; я с того времени не видал ее. Я еще не решился, остаться ли мне в замке или возвратиться в прежнее мое жилище; но и как можно было избрать то или другое? В замке каждая вещь напоминала мне увиденную мною мерзость, а в которую сторону надлежало идти домой, я не ведал.

Во время сих размышлений, прерываемых мучительными плодами воображения, предстала передо мной женщина в белом одеянии.

– Доброчест, – сказала она мне, – ты своим примером доказал, что человек состоянием своим доволен быть не может. Какое бы посреди твоей благополучной жизни должно быть тебе беспокойство о том, чем жена твоя питается? Разве это уменьшало любовь ее к тебе или твое счастье? Однако я не укоряю тебя за то и не причисляю этого проступка к твоей человеческой природе; есть причина, которая против воли твоей во тебя в это бедствие. Если б любопытство твое не побудило тебя открыть тайну жены твоей, благополучие ваше продолжалось бы: ты бы увидел следствия того, что наносит тебе таковое омерзение, обратившимися в неописуемое для тебя утешение. Но что определено судьбою, того не избежишь. Ступай, несчастный Доброчест, продолжать твой прежний промысел. Но если хочешь наконец быть счастливым, сноси без ропота свою участь и никому на свете не открывай о cвоем приключении. В этом зависит тайна твоего избавления. Наверное, многие будут спрашивать тебя о причине, причиняющей тебе тошноту, но опасайся говорить об этом, ибо про это не должен знать никто, кроме человека, смогущего рассказать тебе повесть о сумасшедшем звонаре. Этот звонарь живет верстах во ста от твоего дому, близ большой, идущей от селения вашего дороги; он тебе родной брат, но не спрашивай у меня о его и твоих родителях. Всякого, кто спросит тебя о твоих приключениях, отсылай к этому своему брату, ибо в этом будет состоять перемена судьбы твоей и средство к обнаружению твоих родителей и возвращению твоей супруги. Если же ты будешь так же нескромен, насколько был любопытен, то навечно не избавишься от твоего страдания и будешь разлучен с возлюбленными тебе особами.

Сказав это, женщина пропала с глаз моих, а я побежал в палаты, чтоб спросить у служителей о местечке, в котором был сапожником. До сего часа мне и в голову не приходило подумать о том. Я начал всходить по лестнице, но вдруг очутился в моем собственном доме, к великому удивлению моего ученика, считавшего уже меня погибшим и по приговору старшин нашего селения ставшего хозяином в моем небольшом имении.

Видите ли теперь, – сказал сапожник Ярославу, – что я должен был называть вас своим братом, не ведая почему, кроме как по словам женщины, оставившей мне завещание о скромности?

– Любезный брат мой, – отвечал ему Ярослав, – воспитанник жреца не может гордиться честью быть роднёю воспитаннику сапожника; в этом есть некоторое равенство. Впрочем, поистине в приключениях наших есть нечто чудное, и хотя я отнюдь не понимаю тайны, их покрывающей, но надеюсь, что взаимная наша склонность не будет суетной и мы наконец узнаем ее истинную причину… Но какова была собою та женщина, которая тебе об этом рассказала?

Доброчест описал её, и Ярослав заявил, что она – та же самая, которая являлась и ему. Он начал было выводить из этого некие рассуждения, но старик прервал их, напомнив Доброчесту, что промедление с окончанием повести отнимает его время в приближающемся их счастье. Почему тот и продолжал:

– Юный возраст ученика моего и запущенное его хозяйство принудили меня приняться за мой прежний промысел. Я начал шить ту пару башмаков, которую вы, Баламир, видели в руках моих. Но едва я взялся за шило, как мне вообразилось, что во время этой работы прибежал ко мне на двор заяц; потом представилось мне и счастье мое в обладании прекрасною Замирой. Любовь ее ко мне возобновила мою к ней страсть – и я вздыхал, проливал слезы и звал ее по имени. Но вскоре после этого вспоминалось мне ее гнусное приключение с трупом – и производило во мне ту жестокую рвоту, которой вы были свидетелем. Пять лет провёл я в таком мучительном состоянии, не в силах закончить моей работы, поскольку, сколько раз я ни принимался за неё, всегда одинаковые воспоминания входили в мою голову и, производя во мне печать об утрате Замиры, кончались воспоминанием, вызывавшем во мне тошноту.

В наше селение доходили слухи о моем безумном брате, о странной жизни которого мне рассказывали, но я не получил я ни малейшего облегчения в моем страдании до прибытия этого почтенного старика со щедрым Зелианом, который мне также был известен по слухам. Хотя я и возлагал великие надежды на ваши открытия, но надежда эта не приносила мне никакой радости, потому что болезненные мои фантазии после вас еще умножились. Наконец, этот почтенный старик, нашедший меня в моем страдании, уверил меня, что я для исцеления моего я должен оставить мой дом и последовать с ним. Я повиновался ему. Болезнь моя совершенно прошла, и хотя я по-прежнему вспоминаю мою любезную Замиру, но воспоминание это уже не причиняет мне больше омерзения: она стала мне милее прежнего, и я нахожу ей множество оправданий или думаю, что могу их найти в ее поступке со злосчастным этим мертвецом.

Мы прибыли к Ярославу и, взяв его с собою, приплыли к вам. На этом берегу почувствовал я необычайное предвестие радости, о причинах чего этот почтенный старик, может быть, сведущ больше моего.

– Да, любезный Доброчест, – подхватил старик. – Поскольку ты уже окончил свою повесть, я мог бы сказать тебе, что о гнусности действий не всегда должно заключать по их внешнему виду. Есть случаи, в коих преступление, представляющееся глазам нашим, происходит от доброго намерения… Однако я опять напоминаю, что нам не должно медлить окончанием наших повестей.

– Конечно, – подхватил Баламир, – Зелиан обязан рассказать мне свои приключения, поскольку он уже слышал повесть сапожника.

– Не справедливо бы было, – сказал старик, – разжигать в вас любопытство тем, что его повесть имеет связь с вашими случаями, умолчать и вас не удовлетворить за труд, понесенный вами в его пользу.

– Без сомнения, – отвечал Зелиан, – теперь король гуннский узнает о всем.

Услышав о том, что в их собрании присутствует король, Ярослав и Доброчест были приведены в замешательство. Они никогда еще не видывали государей и потому думали, что особа такового рода должна быть выше человека. Они хотели удостовериться глазами в своих понятиях, но Зелиан нарушил их любопытство и принудил ко вниманию.