– Полагаю, – сказала она, – вам известно, что я в супружестве с королем волшебников прижила трех дочерей и поскольку он по неосновательной клевете проклятого волшебника Зловурана взял подозрение, будто я имею любовную связь с племянником моим Гипоменом и что для удержания его в моих узах будто бы во зло употребляю честь дочерей моих. Какие были последствия гнева его, отчасти известно Гипомену, о чем, надеюсь, он вам и рассказывал, отчасти ж сокрыты, и потому мне с этого обстоятельства надлежит начать мою повесть.

Распорядившись мщением своим против мнимого оскорбителя своей чести и подкрепя Зловурана к его преследованию, супруг мой посетил меня в моем замке. Я обитала в горах Армянских, а он имел свою столицу на высочайшем хребте Рифейских гор[129]. В силу своей должности по управлению всем сонмищем волшебников, находящихся на северной половине земного шара, посещал он меня очень редко, а особенно с некоторого времени вспыхнувшая страсть его к одной девице, имени которой я не старалась узнавать, отвлекла его так, что я не ожидала увидеть его в это время. Я могла только думать, что постоянство мое привело его к раскаянию и что он пришел загладить свою неверность признанием своей вины передо мною, но я ужаснулась, увидев его скрежещущим зубами от гнева и с неистовством произнёсшего следующее:

– Неверная! Не думай, чтобы порочные дела твои могли от меня укрыться, – я всё ведаю. Не старайся также прибегать к лести, чтоб затмить хитростью произошедшее, нанёсшее мне неизгладимый стыд; я уверен в том яснее дня и не приму никаких твоих оправданий.

После этого начал он мне рассказывать то, что внушил ему Зловуран и что своими тёмными ответами подтвердила его зачарованная книга. Я хотела было вывести его из заблуждения и объяснить ему истинные обстоятельства этого дела, но он не слушал ничего и ещё затыкал уши свои.

– Я не с тем пришёл, – кричал он, – чтоб выслушивать твои оправдания, но для того, чтоб наказать тебя.

Потом начал он совершать жесточайшие заклинания, которых сам Чернобог и весь ад трепещет и которые переменить вовеки уже невозможно.

Он бросил в меня свой зачарованный платок и сказал:

– Отныне ты лишена возможности делать людям благодеяния, искусство твое теряет свою силу, ибо я лишаю тебя своего покровительства. Жилище твоё будет скрыто от всего света, и никто из несчастных в него не прибегнет. Никто не сможет переменить судьбы твоей до тех пор, как разрушитель покоя моего Гипомен не попадёт в мои руки; лишь тогда будет позволено тебе отлучаться из твоего замка куда тебе угодно, но и тогда ты ничего не можешь произвести волшебством до тех пор, пока в руках твоих не окажется зачарованная книга. Однако, ты можешь быть уверена, что такого не случится никогда, потому что я это моё сокровище берегу, как зеницу ока. Нынче – последний раз, когда ты меня видишь; не ожидай, неверная, чтоб сердце мое противу тебя смягчилось, ибо мне для этого следует увериться в твоей невинности, но твоя измена мне доказана ясно.

От ужаса и огорчения была я вне себя. Я чувствовала, что знание моё меня оставило, я чувствовала и мою невинность, но не могла изменить моей участи. К усугублению же моего горя услышала я изречение жестокого моего супруга в рассуждении судьбы дочерей наших, которые также были жертвами его мщения.

– Раз ты пренебрегла долгом матери к своим дочерям, – продолжал он, – потому стоит лишить тебя их. Ты не увидишь их до того времени, когда они не по твоему желанию выберут себе супругов, сочетаются с ними браком и их утратят, ибо достойно, чтоб ты сделалась тещей людей самого низкого происхождения. Не думай, чтобы ты в состоянии была отвратить их стыд и несчастье: я сей же час повелю подвластным мне духам отнести их в особые, для каждой из них построенные мною замки. Там будут они обитать в изобилии, но преданные собственной своей воле. Часть волшебного знания, свойственного им по природе, останется при них для того, чтоб они могли, превращаясь в разные виды, летать повсюду и избирать себе супругов по желанию: ты узнаешь, насколько удачен будет выбор каждой из них. Но чтобы они понесли наказание за нанесенное моему роду бесчестие, должны они утратить своих супругов, потому что те не сохранят завещанных им при вступлении в брак условий. Осана должна иметь такого, который бы не скучал, обитая в ее замке, и отнюдь не имел бы желания увидеть своих родителей. Замира свяжет свою жизнь с человекам, весьма любопытным; а так как некая тайна, в природу которой я и сам пока не проникаю, побудит ее от своего супруга скрываться, то он по любопытству своему в тайну эту проникнет. Алцида достанется другому нескромному, который выскажет то, что она ему повелит таить от всех. По этим причинам, предсказанным мне зачарованною книгой, лишатся они своих супругов и будут заключены в виде гнуснообразных тварей в зачарованной башне. Освобождение их из этого заточения последует не прежде, чем я найду, что или суждения мои о тебе были неосновательны, или когда уже воля богов уничтожит мои заклинания.

При окончании слов его вихрь подхватил дочерей моих; супруг мой также удалился, оставив меня в великой печали.

Ярослав, Доброчест и Зелиан поглядывали друг на друга при сем повествовании Зимонии, пытаясь в угрозах короля волшебников найти некое сходство в приключениях их со своими супругами, но волшебница, не желая замечать этих догадок, продолжала рассказывать и тем принудила их к вниманию.

– Прежде чем рассказать обо всём, произошедшем со мною с того времени, должна я предварить вас известием об этой Зачарованной книге. В первые дни нашего брака обещали мы друг другу сделать редчайший подарок, который был бы не только чудом из чудес в природе, но и для самого волшебного искусства. Король волшебников подарил мне ту невидимую шляпу, которую я, как уже известно вам, вручила Зелиану. Я с моей стороны призвала на помощь всю силу моей науки к сотворению Зачарованной книги: но признаюсь, что я, по свойственному всем женщинам пристрастию, желая управлять моим супругом, расположила её так, что она в моё отсутствие могла давать только двоезначные ответы; в прочем же я, присутствуя тайно при вопросах мужа моего, распоряжалась ответами в книге по моим намерениям. Неискренность не прошла мне без наказания, потому что двоезначные ответы, данные книгою при оклеветании меня Зловураном. укрепили супруга моего в подозрениях и произвели не одной мне, но и многим другим бедственные последствия. Дух, определенный мною к Зачарованной книге, тотчас уведомил меня как о доносе Зловурановом, так и об ответах, даных книгой и утвердивших его клевету. Проникнув в опасность, способную произойти от гнева моего супруга, прибегла я к ворожбе, чтоб узнать, какие мне в рассуждении этого сделать ему внушения. В замке Гипомена находилась волшебная доска, подаренная ему мною, которую я с великим трудом получила с острова Солнца, где она хранилась крепко, как величайшее сокровище царя духов, и которая предсказала истину о судьбе каждого смертного. К ней-то и прибегла я и получила следующее наставление:

«Боги, ненавидящие всякую несправедливость, обращают тебе в наказание орудие, изобретенное тобою к обману твоего супруга. Хотя не имела злого намерения и Промысел определяет всему счастливое окончание, но поскольку твоя неосмотрительность в составлении Зачарованной книги стала бедственной для дома царя дулебского, о чем ты узнаешь впоследствии, то поскольку несчастья эти должны быть тебе общими, так и отвращение их должно последовать через твои старания. Поэтому внуши твоему супругу через ту же Зачарованную книгу, которую он не преминет вопросить, чтобы он дочерей твоих разделил в особые, построенные им замки и оставил им на выбор их супругов; что они влюбятся в людей низкого происхождения и потеряют их по разным причинам; пусть Осанин муж будет привязан к своим родителям, Замирин – весьма любопытен, а Алцидин – нескромен».

Словом, мне волшебною доскою было сказано все то, что я внушила моему супругу и что объявил он мне при своих угрозах, как я уже вам и сказала.

«Это обстоятельство, – продолжала волшебная доска, – может быть, покажется тебе весьма смешным, но впоследствии оно станет очень важным. Боги определяют дочерей твоих в супружество внукам царя, на которого твоя неосмотрительность навлекла пагубные последствия; а потому участь твоя, племянника твоего и племянницы, и царя дулебского с его потомством будут иметь общую цепь. Вразумляясь от времени и случаев, ты должна распоряжаться всеми приключениями в твою пользу и учреждать себя по этому предсказанию».

По тёмному значению последних слов этого предсказания я не могла заключить ничего достоверного, но, полагая со временем получить объяснение для моих действий, внушила моему супругу касающееся до дочерей моих: он последовал этому, как уже было сказано выше. Хотя я ожидала того, что он учинил, как вещи, исполненной по моему внушению, но не уповала, чтобы гнев его простерся до лишения меня волшебной силы. Это-то принесло мне невыносимую печаль, в которой я пребывала по унесении от меня дочерей моих: ибо тем самым мне пресечена была возможность узнавать о происходящем и обращать всякие случаи в мою пользу для исправления неустройств, причиненных неосмотрительным сооружением Зачарованной книги.

И так в горе и неизвестности обитала я как невольница, заключенная в моем замке около года. Я утратила уже и надежду, что могла бы быть полезной судьбе моих дочерей и дому царя дулебского, в рассуждении того, что сила Гипомена в волшебстве не подавала ни малого вида, чтобы король волшебников когда-либо мог овладеть им, а потому и я по-прежнему возвратила бы волшебную силу.

Но в один день сверх моего ожидания предо мною предстал мой служебный дух, которого я не видала с того времени, как перестала быть волшебницей. Он уведомил меня о том, что Гипомен угодил в руки моего супруга и что это возвращает мне свободу и его к моим повелениям. Он донес мне обо всех произошедших последствиях мщения короля волшебников и о чем вы, надеюсь, слышали от Гипомена, то есть: как Зловуран, подкрепляемый моим супругом, нанес разорение царству дулебскому; как царь, родитель Доброслава, был поражен зачарованным копьём; как Доброслав был спасен Гипоменом с сестрою своею Рогнедою и что Гипомен женился на Рогнеде, а Доброслав должен был сочетаться с его сестрой Любостаной после низложения Зловурана; что Доброслав, подкрепляемый своим зятем, получил от него талисман, хранивший его от гонений короля волшебников, и убил Зловурана; но что раздраженный тем супруг мой употребил эту оплошность Гипомена в свою пользу и похитил его вместе с его супругою в неизвестное место; что Доброслав по возвращении своем не нашел не только зятя и сестры своей, но и своей невесты и что по внушению волшебной доски избрал жилище на том самом месте, которое он мне обстоятельно описал. Не могу не признаться, что это известие насколько обрадовало меня, с одной стороны, моею свободою, настолько же и огорчило бедствиями разных особ, коим я была причиной. По крайней мере, я утешалась тем, что уже находилась в состоянии, если не отвратить от них напасти, то хотя бы облегчить и обратить последствия им на пользу. Став невидимой, я посетила дочерей моих в их замках и нашла их пребывающими в невинных забавах. Юные лета их не внушали еще им тогда склонности к замужеству. Я оставила их в покое и посетила ваше, Доброслав, жилище. очарование Любостаны тогда уже окончилось, и я нашла вас, вкушающих все утешения взаимной любви в счастливом супружестве. Тогда же пришла мне в голову мысль совершить предсказание о браке дочерей моих со внуками дулебского царя. Я не сомневалась, чтоб не ваши сыновья были предопределены в зятья мне, ибо хотя дети племянника моего Гипомена также могли быть внуками царю дулебскому, но оказалось, что предсказание явственно относилось к вашим детям. Посему заключила я исполнить все подробности предсказанного мне, и чтоб супруг мой не возымел подозрения, если бы дочери наши вышли прямо за наследников царя дулебского, посему, повторю, заключила я похитить детей ваших при самом их рождении и отдать их на воспитание самым низкорожденным людям. Я считала, что это обстоятельство не помешает мне вложить в ваших детей склонности, пристойные их природе, что тем супруг мой будет обманут и что предсказание будет исполнено. Таким образом первородный сын ваш Зелиан после похищения был отдан мною в хижину дулебского пастуха, Доброчест был отнесен мною к воспитавшему его сапожнику, а Ярослав подкинут к жрецу храма Лады. Я, тайком посещая их, пеклась об исправлении их нравов и о внушении им понятия о пристойных науках. Доброчест и Ярослав остались на моем попечении, но Зелиан был у похищен вскормившей его пастушки королем волшебников и, наконец, по известному вам приключению его с озачарованною книгою свалился с небес прямиком в мой замок. Это обстоятельство хотя и возвратило мне полную магическую силу, но я не могла её обращать на помощь моим родственникам и семейству дулебского царя; ибо испытала, что она уступает силе заклинаний моего супруга.

Между тем рожденная от Доброслава последняя дочь его, которую я хотела взять для завершения воспитания в мой замок, была похищена неизвестно кем и после уже я проведала, что попечение это имеет о ней сам король волшебников. Я узнала также, что он очаровал Любостану, которая прежде сочетания с Доброславом превращена была в рыбу, и что сила его заклинания содержала в себе и ту подробность, что в сетях, которыми Доброслав ловил рыбу, и в зачарованном копье заключалась судьба счастливого их жития с Любостаной, так что, если бы этим копьём была сделана прореха в сетях, Любостане предстояло опять превратиться в рыбу. Я всеми силами старалась это предупредить, но видно, что определенного судьбою избегнуть невозможно. Утратив всех детей своих и не имея надежды иметь их еще, Любостана начала скучать в пустыне и наконец уговорила супруга своего идти в места обитаемые, чтоб по меньшей мере иметь надежду на розыск хотя одного из похищенных детей своих.

Когда Доброслав начал ловить рыбу, чтобы запастись на дорогу пищей, я, прознав, что уход их с насиженного места принесёт им бедстия, постаралась это пресечь препятствиями и учинила так, что Доброслав против обыкновения не смог выловить ни единой рыбёшки. Но это произвело то, что Любостана с досады прорезала очарованным копием сети, а тем самым навлекла на себя неминуемую судьбу опять превратиться в рыбу. Я совершенно не могла отвратить этого колдовства; но по крайней мере, имела упопыталась облегчить её участь. Я схватила её в воде и моими заклинаниями превратила её в розу. В этом состоянии она и пребывала в моих покоях до времени, в которое надлежало пресечь её заклятие, ибо я предузнала по моей науке, что оно окончится не прежде, как при получении Гипоменом его прежнего образа, и не иным посредством, как рукою ее супруга, чтоб он сорвал цветок, что и последовало здесь и на ваши глазах.

С того времени мне оставалось уже недолго заботиться о Доброславе; я чрез моего служебного духа ежедневно доставляла ему пищу и старалась только занимать его воображение обстоятельствами, которые бы удерживали его в этой хижине до определенного часа. Не было к тому ничего лучшего, как при каждом выходе его из хижины представлять ему образ возлюбленной его рыбы, что и исполнял дух, приносивший к ему пищу.

Не упуская из глаз детей Доброслава, утешалась я как добрыми свойствами их сердец, так и их красотою. По сходству нравов назначила я Зелиану старшую мою дочь Алциду, Доброчесту – Замиру, а Ярославу – Осану. Хотя дочери мои и были несколько старше назначенных им супругов, но поскольку дети волшебников перед прочими смертными имеют более долгий век, то в сравнении с ними были они пред своими женихами только в первом цвете молодости. После этого мне следовало учредить склонности дочерей моих по моему выбору. Превратясь в образ птицы (ибо по заклинаниям короля волшебников тогда мне нельзя еще было показаться в обыкновенном моем виде), прилетела я на окно спальни меньшей дочери моей Осаны. Она была этим удивлена, а ещё более, когда я начала с нею разговаривать.

Я в пространных словах доказала ей скучный род ее жизни, в который она была повержена несправедливым гневом своего родителя, что отдаление её от обхождения с матерью предоставляет ее всем случайностям, в которые она может впасть по молодости лет своих, не имея прибежища ни к чьим советам, а особенно в возрасте, в котором ей следует избрать супруга, что она в таком случае легко может навлечь на себя несчастье и что потому я, как зачарованная птица матери ее, не имеющей возможности с нею видеться, послана к ней для помощи ей в избрании супруга, без которого по обстоятельствам жизни далее обойтись ей невозможно. После этого я представила ей, что значит состояние супружества и каким образом заимствуется от него счастье и спокойствие или злосчастья и мучения дней последующих. Вразумив же ее этими понятиями, начала я описывать ей достоинства Ярослава и, нечувствительно заронив в ней заочно начатки любви к нему, уговорила ее побывать у него со мною.

Мы превратились мушками и посетили жилище жреца Лады. Достоинства Ярослава вскоре покорили ему сердце моей дочери; она призналась в том своей поверенной зачарованной птице и попросила наставления, каким образом ей следует ему в том открыться. Тогда я сделала ей наставление, которому, как вам известно, она и последовала, то есть предстала ему в образе сияющей птицы, во время набега дикарей, и перенеся его в свой замок; а чтобы исполнить предсказанное мне волшебною доскою завещание, наставила я Осану, какое ей следует учинить условие её супругу. Любовь Ярославов а к его родителям имела великое сходство с предсказанием таинства, коему надлежало содержать в себе судьбу Осаны, и я внушила ей сказать Ярославу то, чего он не мог сохранить и, следовательно, утратил свою возлюбленную супругу.

– Итак, вы – дражайшая мать моей возлюбленной богини! – вскричал Ярослав, бросаясь к коленам Зимонии. – Вы подали мне наставление, что должен я исполнить к обретению утраченного мною счастья: я сохранил ваше завещание и ожидаю, что вы, сжалясь над моими мучениями, возвратите мне дрожайшую мою Осану, без которой я жить не могу.

– Ах, сын мой, – отвечала волшебница, обняв его, – я знаю твоё горе, ибо я разделяла твои мучения; но надо потерпеть, – продолжала она с улыбкой, – и притом не испугать мою птичку, которая спокойно уселась на вашем плече.

Ярослав в самом деле забыл про птичку и начал о ней заботиться, а тем самым принудил и братьев своих взять на себя равную осторожность, чем и удержал их от подобного своему прошения к волшебнице, которое уже вертелось у них на языке.

– Таким образом, – продолжала Зимония, – дочь моя Осана первая имела участь возвратиться в зачарованную башню. Впрочем, Ярослав, надеюсь, уже рассказал вам, что я пришла к его утешению в замок моей дочери и сделала ему наставление о его дальнейшем поведении. Это напоминает мне уведомить вас, каким образом я узнала, что человек, сумеющий соединить его с родителями, должен иметь на правом виске родинку, или, яснее сказать, что им станет король гуннский Баламир. Для этого я прерву порядок моей повести, касающийся двух других моих дочерей, о которых вы услышите позже.

Мне было весьма досадно, что волшебная моя власть, простирающаяся, впрочем, до весьма важных вещей в природе, оказалась недействительной при решении участи моих ближних. Я сострадала судьбе моего племянника Гипомена, об участи коего даже и проведать не могла; а также о супруге Доброслава и о печальном состоянии его самого, а особенно о том, что Любостана и в образе розы не переставала испускать стенаний; наконец и судьба дочерей моих с их супругами не давала мне покоя. Но видя, что я не в силах пресечь их заклятияия, прибегла было к волшебной доске, находившейся в замке Гипомена, но не нашла уже её на своем месте, и потому я против обыкновения моих сестер обратилась к дулебскому оракулу. Там я в ответе получила хотя тёмное, но сбывшееся предсказание: что освобождение Гипомена, а следовательно и всех, кому я своей неосторожностью принесла несчастье, последует от человека, имеющего на правом виске родинку. Впоследствии я узнала еще другие подробности: и что освободителем несчастных будет король Баламир, но это соединено со многими тайнами, коих я сама не постигаю и которые не может объяснить никто, кроме моего супруга.

Что касается моей дочери Замиры, я предстала к ней в виде той же птицы, каковою я показывалась и Осане, и планомерно предуготовила ее влюбиться в Доброчеста, бывшего тогда сапожником. Уже мы выдумали средство, каковым привести его в её замок, как мне пришло на ум заклинание короля волшебников, коему надлежало исполниться прежде окончания заклятия. Чтобы обратить эти последствия в свою пользу, я выдумывала к тому средство, в стаких размышлениях ходила по саду замка Замиры.

Хотя я в своих посещениях хорошо узнала местоположение этого замка, но удивилась, обнаружив в близлежащей горе пещеру, вход в которую был закрыт маленькой дверью. Любопытствуя, вошла я в пещеру и при освещении висящей там лампады усмотрела гробницу с лежащим в ней мертвым телом в царском одеянии. Любопытство мое преумножилось, и даже не узнав, чье бы это было тело, хотела я было прибегнуть к ворожбе, как вдруг увидела приколотую к платью мертвого царя бумагу. Отняв её, я прочла следующее:

«Без сомнения, судьбина приведет сюда Зимонию, да воззрит она на тело погибшего из-за её неосмотрительности царя дулебского. Безрассудное мщение ее супруга повергло его в такое состояние; и хотя он со временем узнал свою ошибку, но не властен уже возвратить несчастному царю жизнь, перешедшую в обломок находящегося в его груди зачарованного копья, ибо в силу клятв, учиненных им при произведении этого мщения, никто не может извлечь этого обломка, кроме твоей средней дочери. Она должна, не чувствуя никакого отвращения к язве мертвого тела, высасывать из неё причину смерти. Впрочем тебе предоставляется распорядиться этим обстоятельством во всеобщую пользу семейства несчастного царя».

Я невероятно обрадовалась, получив эти наставления, и решила через избавление деда Доброчеста учредить тайну, которую Замире надлежало от него скрывать и тем самым подвергнуть искушению его любопытство. После этого, приняв вид зачарованной птицы, сделала я дочери моей завещание, с каковым надлежало ей вступить в брак с Доброчестом. В этом завещании, кроме воздержанности его от любопытства, включено было и то, чтоб Замира для сохранения спокойства своему супружеству никогда не принимала пищи со своим мужем, а питалась бы бальзамом в указанной ей мною пещере из сосуда, изваянного в образ мертвого человеческого трупа. Я подтвердила ей, что всякая другая пища или в случае, если Доброчест проникнет в эту тайну, приключит ей мучительную разлуку с ним. Замира свято соблюдала это, и отломок копья был высосан ею так нечувствительно, что его можно было уже без вреда телу вынуть рукою. Впрочем, Доброчест, как известно, подвергся своей судьбе и утратил свою супругу, которая, во-вторых, получила место в зачарованной башне. Я сделала ему наставление на основании ответа, полученного мною в дулебском оракуле, и хотя Доброчест больше всех претерпел наказание за своё любопытство, но тем самым был избавлен от пристрастия, могущего иногда быть во вред спокойствию, а особенно в супружестве.

– Видишь ли, любезный сын, – говорила Зимония Доброчесту, бросившемуся при этих словах в её объятия, – не всегда должно принимать вещи по виду, под каковым они покажутся с первого взгляда глазам нашим. Рвотное лекарство для твоего любопытства досталось тебе от пустого воображения, ибо тело деда твоего не подверглось до сего часа еще ни малейшему тлению. Равным образом и супруга твоя невинна в приключении гадливости, потому что надлежало исполниться всем подробностям заклятия короля волшебников, без чего ты не смог бы увидеть твоих родителей.

– Ах, дражайшая матушка, – отвечал Доброчест, – я уже исцелился от моей фантазии и люблю Замиру еще более прежнего. Позволь мне сесть на твое облако и отнестись к озачарованной башне, чтобы хотя бы издали увидеть мою любимую супругу.

– Прошу терпения, сын мой, – подхватила Зимония и обратилась к Доброславу, предложившему ей перенести тело отца своего в хижину. – Этого нельзя сделать, – сказала она, – без присутствия короля волшебников, да и кроме того тебе не нужно уже обитать на месте, напоминающем твои несчастья, которые, без сомнения, восприняли уже свое окончание… Когда судьба моей старшей дочери, – продолжала волшебница, – определила ее в супруги Зелиану, то посредством прежней птицы, в которую я время от времени превращалась, я оказала ей помощь – помогла познакомиться с ним и похитить его на пути от дулебского оракула, ибо произвести гром и молнию для волшебницы – самая малость. В рассуждении же договора при бракосочетании употребила я в посредство преселения Алциды в очарованную башню Зелианову нескромность, как не последний порок, в котором ему надлежало исправиться. Но хотя уединенный замок не подавал ему способа употребить свою болтливость и в рассуждении того, что мне надлежало, стараясь о участи Доброслава, привести в безопасное место и последнюю мою дочь, я показалась ему и учинила таковой вопрос, что ему было невозможно вспомнить своего обещания и не сказать мне, что он женат на Алциде. Озерцо, в кое она упала, было видением, и она не утонула, как подумал Зелиан, но попала в надлежащую башню. Я с намерением повелела ему считать свою руку железной, чтобы он не переставал желать ей исцеления, ибо мужчины иногда забывают своих любовниц и лучше могут помнить о безобразии руки своей. А поскольку я ведала, что совершение подвига, предоставленного Баламиру, зависело от возбуждения в нем любопытства сокрытием от него Зелиановой повести, то превращенная рука лучше всего удостоверяла меня в его молчаливости.

– Вы не престаете наказывать меня, любезная матушка, – вскричал Зелиан, поцеловав руку Зимонии, – я хранил мою тайну для исцеления страждущего моего сердца по Алциде, и в награждение за невинное мое страдание должны вы по справедливости пресечь мою с нею разлуку, ибо я чувствую, что это зависит от собственной вашей воли.

– Нет, – отрезала Зимония и продолжала свою повесть. – Наконец, уведомилась я чрез присланного ко мне от известной мне особы духа, что прекращение всех приключенных мною бедствий наступает, но что последует оно не прежде, как по переломлении Доброславом зачарованного копья, и о прочем. Тогда я для скорейшего исполнения сего, приняв невидимость, прибыла на это место.

Я спрятала челнок и нитки, которые Доброслав употреблял в починке своих сетей, и подставила на дороге его к ним зачарованное копьё, чтоб он, зацепясь за оное, пришел в досаду. Ожидание мое имело успех: Доброслав, не найдя челнока, был уже на взводе: я умножила досаду, превратясь в муху и щекотя ему нос; он зацепился за копьие и, став совершенно раздражен, переломил его. Тогда я, превратившись в птицу, учинила ему наставление, которое столь удачно послужило неустрашимому Баламиру и которое внушено мне было от упомянутого духа, которого, как я узнала после, присылал ко мне мой супруг.

Он писал ко мне, признаваясь в своей против меня несправедливости, и обещал самолично предстать в это место, коль скоро Гипомен освободится от своего заклятия. Однако же его нет, и, как я вижу, любовь его ко мне либо совсем остыла, или, может быть, он не истребил в своём сердце подозрения ко мне, внушенного ему Зловураном; ибо в прочем, хотя могла я башню превратить в клетку, но дочери мои останутся хотя не в виде, в каковом в оной обитали, но без короля волшебников останутся они этими птичками.

– Этими птичками! – вскричали вне себя дети Доброслава.

– Ах, жалко, этими птичками! – крикнул Баламир и за ним всё собрание.

А Любостана и Рогнеда готовы были заплакать, как мать и женщина.

– Да, – повторила Зимония, вздохнув, – если бы они единым взором взглянули на отца своего… Боги! – возопила она, пременясь в лице, взглянув на старика, привезшего в лодке детей Доброслава, и не могла докончить слов своих.

Все также обратили на него взоры, но старик исчез, или, лучше сказать, превратился в представительного мужчину, имеющего на главе своей железную корону, по которой все и узнали, что он был королём волшебников.

Еще все были в удивлении и ожидании, как вопль Зелиана, Доброчеста и Ярослава обратил взоры на другую сторону: Алцида, Замира и Осана, взглянув на своего родителя, избавились от заклятиия и очутились в объятиях своих супругов. Баламир увидел трех совершеннейших красавиц, целующих детей Доброслава и стремящихся с объятиями к королю волшебников, его супруге, к Доброславу, Любостане, Гипомену и Рогнеде; он надеялся узнать в них свою возлюбленную Милосвету, и, может быть, влюбился бы в какую-нибудь в каком-то другом пристойном месте.

Наконец всеобщий восторг пресечен был на несколько королем волшебников: тот приносил Зимонии свои извинения в таких чистосердечных выражениях, что супруга его не могла надолго остаться равнодушною. По счастью мужского рода, нежный пол в числе добродетелей своих имеет свойство прощать своим изменникам и гонителям; по крайней мере, Зимония доказала это в тот час, бросившись в объятия своему супругу. Любовь их, искра которой таилась еще в их сердце, воспламенившись, ускорила примирение, а тем и король волшебников получил свободу удовлетворить Баламиру в объяснении тёмных мест, оставшихся неясными в общем их приключении. Судьба Милосветы оставалась еще тайной; и хотя страстный любовник был нетерпелив, но королю гуннов надлежало быть благопристойным и дожидаться, по крайней мере, из посторонних речей сведений, которых жаждало его сердце. Король волшебников приметил это и потому поспешил начать свою повесть.

– Данное мною под видом старика обещание, – сказал он, – следует исполнить, к чему и приступлю я в угождение великодушного Баламира, своей отвагой и трудами исправившего учиненные мною погрешности. Но как приключения Гипомена сообщены с моими, то я избавлю его от труда рассказывать их и предложу вкратце о всем, узнать что нужно, чтоб потом свободно приступить к ожидающим нас торжествам.

«Слуга покорный, – думал Баламир, – если все мое воздаяние будет состоять в куске очарованного пирога или в воззрении на счастье соединенных супругов».

Но соображение это было пресечено через