– Я не могу вам сказать, кто я и от кого произошел, ибо сам о том ничего не ведаю. Меня нашли в пеленках у ворот того дома, в котором я вырос и в котором вы меня видели. Жрец храма Лады[127] воспитал меня и любил, как своего собственного сына, поскольку своих детей у него не было. Глубокие познания его в восточных мудростях послужили и мне тому, чтобы стать столь же ученым, каков был мой воспитатель. Он бывал в Египте и был посвящен в таинства. Склонность моя к наукам находила всегда новую пищу: жрец упражнялся в них во всё свободное от должности время. Изрядные доходы от богоговейных людей, а особенно от молодых женщин и пожилых вдов, делали его жизни беззаботной. Не проходило и дня, в который бы не притекало к капищу нескольких десятков особ для принесения клятв о вечной верности, или для прошения у всемогущей Лады о воспламенении сердца холодного любовника, или о вспомоществовании умирающей природе в теле, ослабевшем от времени. Жрец, подробно ведающий основы предрассудками людскими принятого закона, человеческие нравы и страсти, умел пользоваться их слабостями. Химия, физика и механика оказывали ему в этом услуги. Он отпускал всех довольными. Храм славился в народе, и карман его возрастал. Жрец этот был не глупее прочих своих собратьев и знал, что боги ничего от людей не требуют, кроме чистого сердца, почему все приносимые Ладе дары препровождал он в свои сундуки.

Я был предопределен им в наследники, получил изрядное наставление быть лицемером и стал бы оным в рассуждении необходимости моих обстоятельств, если бы не ощутил в душе моей непобедимой склонности узнать что бы то ни было о моих родителях. Это желание не давало мне покою и првратило меня в ипохондрика. Сто раз покушался я идти странствовать по свету, неоднократно в затмении моих мыслей простирался пред идолом Лады, прося об удовлетворении мучащих меня желаний, но поскольку эта богиня в свою очередь исправляла другие должности, а моё дело не касалось любви, то и остался я не удовлетворен. По счастью, рассудок мой удержал меня от странствования. Я счел, что без верных доказательств либо невозможно узнать моих родителей, или, я найду таковых, коим угодно лишь будет признать меня за свое чадо. К тому же опасности путешествия полагали преграду моим побуждениям. Я остался на произвол судьбы ожидать снисхождения мне от небес, но задумчивость моя не изменилась.

Тщетно старался жрец, проникший в мою тайну, нравоучениями своими выбить из головы моей отягощавшие её беспокойства. Он представлял мне, сколь безумно беспокоить себя желаниями, когда удовлетворить их нет надежды; что от изрядной жизни не ищут лучшей; что, может быть, родители мои, если я узнаю их, не так ко мне будут горячи, как он; что счастие их не одарило их ни таким изобилием, ни таким промыслом, каким я могу всегда пользоваться в его доме, и что чин жреца Лады представляет ежедневно удовлетворением всем человеческим утехам, как то, продолжал он:

– Не вкушаем ли мы лучших кусков и изящнейших вин на счет великодушной Лады? Не имеем ли верных средств пользоваться прелестями наилучших прибегающих к богине красавиц и тому подобное?

Основания моего воспитателя были истинны, но в душе моей не производили впечатления. Я оставался задумчивым, а он – по-прежнему лицемером, охочим до радостей жизни… до следующего приключения.

Дикий, обитающий в горах народ напал на нашу страну и, по естественному праву опустошая её, не пощадил ни жреца, ни храма богини Лады. Я, спрятавшись под кровлей храма, был свидетелем, как разбили в мелкие части изваяние богини и взяли части его, вылитые из золота, как разграбили дом жреца и с возможнейшим на свете хладнокровием отсекли ему голову. Сердце мое раздиралось от жалости, когда я взирал на злосчастный конец моего воспитателя. Я любил его, несмотря на развращенный нрав его, однако не плакал, ибо страх перед победителями остановил слезы.

Три дни пробыл я в ужасе без пищи и почти без сна; напоследок же осмелился взойти на колокольню. Осматривая на все стороны, не видал я ни диких завоевателей, ни обитателей окрестных мест. Мне прежде всего пришло в голову, что я должен буду умереть с голоду в стране, настолько опустошенной. Это вложило в меня желание позвонить в колокола, определенные, впрочем, только для украшения отправлявшихся годичных торжеств, в ожидании, что, может быть, я созову обитателей страны нашей, если остатки их где-нибудь укрываются. По счастью, дикари не сочли колокола достойными своего бремени, ибо они больше любили золото и серебро, равно как и просвещенные народы, которые также в подобных случаях берут эти металлы во всех местах, какие бы они ни были, священные ли или простолюдинские.

Я начал звонить, но никто не появлялся. До нескольку раз я переставал и опять начинал, пока не наступила ночь. Я приходил в отчаяние и всего вернее ожидал, что голод до начала дня приведет меня к неспособности сойти с колокольни.

Посреди этих печальных мыслей увидел я, что колокольня осветилась неким ярким блистанием. Сперва подумал я, что это произошло от молнии, но так как сияние не переставало, то я собрал остаток моих сил, чтобы встать и узнать причину этого.

Я увидел парящую на воздухе птицу неизъяснимой красоты, и блистание это происходило от ее перьев. Мне известно было, что нет в природе такого животного, почему невозможно мне было напасть на другие мысли, кроме что я вижу божество того храма, в коем нахожусь.

Я пал на колена и возопил:

– О богиня! Спаси несчастного, умирающего с голоду. И если ты – сама всемогущая Лада, то прости смертному, пренебрегавшему до сего часа твоим служением. Я еще не чувствовал любви, но я ли тому причиною, что не было влияния твоего в мою природу?

– Тем ты для меня дороже, – отвечала птица, – я хочу научить тебя любви и сама от тебя научиться. Предайся мне, я учиню тебя счастливым.

– О богиня, – сказал я, – какие условия со смертным? Я предаюсь тебе без изъятия.

Выговорив это, хотел я простереться перед ней на земле, но почувствовал, что нечто невидимое меня подхватило и, подняв на воздух, присоединило к блистающей птице. Я ощущал божественный восторг в моей душе. Птица помчалась со мною с невероятною быстротою, и я считал себя переселяющимся в жилище бессмертных.

Невозможно мне измерить ни расстояния, ни времени, сколько мы неслись по воздуху, но знаю только то, что мы опустились в огромнейшем замке. Тысячи служителей и служительниц в белых одеяниях встретили нас с зажженными благовонными свечами. Весь замок блистал от драгоценностей, составляющих украшения его, и повсюду горевших потешных огней. Хоры музыкантов воспевали торжественные песни, соглашая голоса свои со звуками бесчисленных музыкальных инструментов. Всюду блистала радость, и тысячи присутствующих прекрасных девиц казались от неё еще прелестнее. В восхищении моем я ожидал, что богиня собрала этих красавиц для обучения меня любви, и я возымел глупую мысль, а не стал ли и я по крайней мере полубогом. Однако, хотя заблуждение это прошло, я не могу объяснить вам, что было в моем сердце, когда птица эта, коснувшись земли, превратилась в молодую девицу. Доселе я не понимал истинной цены прелестей, но образ моей богини в мгновение ока сделал вкус мой тонким: красота служащих в замке девиц была только слабой тенью против её совершенств. Каждая из них могла бы составить наилучшее украшение дворуа величайшего в свете монарха, но, взглянув на богиню, уже казались они мне не лучше загорелых на солнце пастушек. Богиня не дозволила мне продолжать моих примечаний, хотя бы, впрочем, и можно ли было чем-нибудь занимать чувства, находясь возле ее. Она заключила меня в свои объятия и освятила губы мои неописанным поцелуем, разлившим божественный жар во всю мою природу. После чего, взяв меня за руку, ввела в огромную комнату и села со мною за стол. Я забыл было, что я не ел более трех суток, если б запах вкуснейших еств не припомнил мне, что я еще не бог.

– Ты ожидаешь объяснения судьбы твоей, любезный Ярослав (так я прозываюсь), – сказала она, пожав мою руку, – но к тому ещё будет время, а теперь последуй мне.

Она кушала, и я принужден был не так часто насыщать глаза мои ее прелестями, ибо, признаться, и я был очень голоден. Надежда и ожидание учинисделали меня невнимательным ко всем другим забавам. Я не слушал пения и не видал, как плясали хороводы девиц во время нашего ужина.

Наконец дождался я, что богиня встала из-за стола и подала мне руку. Мы пришли в особую комнату, где на возвышенном месте стоял сосуд с вином.

Богиня, указав на него, сказала мне:

– Я подвожу тебя к освященной чаше, которая заключит наш брак, если ты находишь в сердце своем равные моим к тебе склонности. Ведай, что я давно уже люблю тебя и могу поклясться, что нежная эта страсть во все дни мои не угаснет. Судьба моя назначила меня тебе, но ты находишь ли меня достойной любви своей?

– Какой вопрос! – вскричал я, обняв ее колена. – Смертный не должен ли обожать тебя? Я клянусь тебе твоею красотою, моими неизъяснимыми к тебе чувствами и всем, что ни есть на свете свято, что любовь моя к тебе неизреченна.

– Послушай же, – сказала она, поцеловав меня, – я люблю тебя и клянусь в том небесами, что верность моя к тебе будет вечна. Однако, вступая со мною в брак, осталось мне предложить тебе некоторые условия, которые тебе должно всегда сохранять, если не хочешь сделать меня и себя несчастными. Во-первых, ты не должен любопытствовать обо мне, кто я такая, ибо нужно ли ведать тебе, какого роду та особа, которой ты предал себя? Желания наши должны состоять только из любви. Во-вторых, ты не должен никогда скучать здесь и желать другого обитания; поскольку, когда этот замок с обладанием мною не принесет тебе утешения, то ты нигде его уже не сыщешь. В-третьих, что составляет главную часть нашего условия, ты не должен никогда желать узнать, кто были твои родители, ибо в этом состоит наше общее спокойствие. В тот самый час, когда ты здесь заскучаешь и откроешь мне о таковых желаниях, ты меня лишишься и утратишь свое счастье и покой.

Я вновь принес ей клятвы и обещался сохранить эти заповеди в точности. Увы, я тогда еще не испытал, что человек ничем на свете доволен быть не может.

После этого мы выпили вместе вино из сосуда, и этот священный обряд сделал нас супругами. Я заснул в объятиях моей возлюбленной, нимало не заботясь том, богиня ли она или смертная, но себя считал оставившим земную мою природу, ибо сладости, мною вкушенные, казались мне свойственными только небожителям.

Последующие дни текли неприметно, каждая минута рождала мне новые утехи, а в последующих ожидали новые приятности в объятиях возлюбленной моей супруги. Она умела оживлять часы разными забавами. Я был для нее всем, равно как и она для меня. Мы никогда не расставались, и могу сказать, что я долго не имел других желаний, кроме как ей нравиться. Есть ли что ещё на свете, кроме замка моей возлюбленной, не приходило мне и в голову, следовательно, я не могу и сообщить вам, сколько времени продолжалось мое благоденствие, потому что в радости нет нужды помышлять об этом.

Однако поскольку в природе человеческой есть нечто, беспрестанно побуждающее к новым желаниям, то и я не в силах был наконец противиться пришедшим в мою голову моей мыслям. Хотя я и был благополучнейший любовник и счастливый супруг, но во мне родились странные желания, наподобие: отчего я до сих пор не стал отцом, словно как бы без этого залога мне недоставало нежности моей супруги. Я начал искать уединения, но все сады, все полянки, в которых искусство с природою спорили о преимуществе красот, стали мне скучны. Я сам вопрошал себя: чего мне недостает? Я сам же отвечал на родящиеся в голове моей требования, но ни один ответ не удовлетворял моему сердцу. «Разве предопределено, – думал я, – не быть мне известным на свете: я не знаю моих родителей, детей не имею, умру – и память обо мне исчезнет». Я чувствовал, сколь неосновательны такие предрассудки, старался истребить их, но они всегда появлялись с новым для меня беспокойством.

Богиня моя – ибо я не знал доподлинно, кем она была на самом деле – заметила это. Она старалась умножать свои нежности, повседневно выдумывала для меня новые забавы, чтобы отвести меня от несчастных таких желаний. Но видно, что злополучие предопределено было стать моей участью: ничто меня не избавляло. Я обожал ее, ведал, что желания мои пагубны для неё и собственного моего покоя, но не мог удержаться.

«Кто она? – представлялось мне после всех моих рассуждений. – Если она смертная, то нельзя ожидать, чтобы невозможно ей было удовлетворить нестерпимым моим желаниям увидеть моих родителей, а если богиня, то почему не властна она перенести их в свой замок и сделать их участниками моего блаженства? Может быть, она отсрочивает эту радость для меня, пока удостоверится в любви моей к себе; но можно ли любить ещё больше?»

Так размышляя, решил я открыть ей мое беспокойство и попросить ее о соединении меня с моими родителями.

В таком намерении, проведя против моего обыкновения целое утро, уединясь в одну удаленную в саду беседку, пошел я искать моей супруги. Я нашел ее в великой печали. Я и не представлял себе того, что я повергаю ее в такое состояние; а любопытство и любовь к родителям моим принуждали меня начать просить её.

После некоторых довольно холодных ласк я начал:

– Прости меня, возлюбленная супруга, что я хочу просить тебя о возвращении моего покоя, коего я со всем моим благополучием давно уже не нахожу в божественном твоем жилище. – Я заметил, что слезы потекли из глаз моей супруги при этих словах. Я сострадал ей в глубине души, однако не удержался от продолжения моей просьбы: – Образ, под которым я узнал тебя, уверяет меня, что ты не можешь быть простой смертною, но ты отчего-то продолжаешь скрывать от меня свою природу Я и не требую знать о том, довольствуясь нежною твоею ко мне любовью, однако любовь эта не истребляет во мне чувств природы: я не знаю моих родителей и не сомневаюсь, что ты в силах мне их показать. Я заклинаю тебя перенести их в твой замок.

– Неблагодарный! – вскричала она. – Ты нарушил свое обещание, погубил меня и себя: ты разлучил меня с собою… Прости, любезный и несчастный супруг!

При окончании этих слов она упала в обморок. Густое облако, спустившись, похитило ее и унесло из глаз моих.

Что стало со мной после этого передать невозможно. Подобный преступнику, ожидающему последнего удара, не мог я двинуться с места, и сердце во мне окаменело. Все следствия учиненного мною нарушения клятвы живо представились очам моим. Видя, что я лишился драгоценнейшего предмета моих дней, возненавидел я жизнь мою и искал орудия, чтоб лишить себя её. Но посреди моего отчаяния я почувствовал, что меня схватили за руку. Я оглянулся и увидел женщину в белом одеянии. Время хотя и овладело уже прелестями лица ее, однако былое сияние их блистало еще в черных очах её.

– Несчастный Ярослав, – сказала она мне, – напрасно предаешься ты неистовству отчаяния. Не приписывай участи твоей ни своему преступлению, ни упрямству твоей супруги: есть нечто сверхъестественное, управляющее вашей судьбой, и нарушение заповедей, которые ты клялся сохранить, было необходимым следствием. Однако, сколь ни жалок ты мне, я не могу изменить твоей участи; предайся воле судеб: это будет наилучшее средство облегчить ожидающие тебя скорби до некоторого времени. Ты должен оставить это жилище радости, превратившееся ныне в место горестей, и обитать в прежнем твоем состоянии. Я ничем не могу приободрить твою надежду, однако надейся, что небеса сжалятся над участию твоею и твоей супруги…

Знай, что ты до тех пор не станешь благополучным, пока не увидишь пришедшего к тебе человека, имеющего на лице у правого виска родинку. Ему будет предоставлено соединить тебя с твоими родителями и возлюбленной. Однако, чтобы ты удовлетворил преступлению за несохранение заповеди, должен ты сохранить следующую, малейшее нарушение которой лишит тебя навеки твоей супруги и родителей. Ты не должен никому открывать своего приключения с сияющей птицею и ни с кем не говорить до пришествия к тебе упомянутого человека, имеющего родинку. Но и ему не объявляй о своем приключении, пока не доставит он тебе известие о рыболове, живущем вниз по течению источника, орошающего землю храма Лады, рыболове, который беспрестанно чинит свои сети. Если этот рыболов откроет свою повесть, тогда и тебе будет позволено рассказать и свою. В то время настанет благополучный час, в который супруга твоя возвратится в твои объятия; тогда увидишь ты и своих родителей, и многих других весьма к тебе близких особ, претерпевающих несчастья. Всё их благополучие зависит от твердости твоего языка.

С этими словами она взмахнула палочкой, которую держала в руках своих, и в то же мгновение меня подхватил вихрь и принес в жилище, где я был воспитан. Строго ли соблюдал я заповедь, данную мне этой женщиной, которую я должен счесть за волшебницу, о том вам известно, – продолжал Ярослав к Баламиру. – Я не говорил ни с кем ни слова до вашего прибытия. Правду сказать, что я и редко был подвержен этому искушению, ибо после набега дикарей и разорения нашей области, в ней осталось весьма мало жителей. Между тем и малое число их не оставило меня без прозвища: я прозван ими сумасшедшим звонарем. Признаюсь, что я этоимя заслуживал, потому что никто не мог добиться от меня ни слова. Я убегал от всех вопрошающих меня; и поскольку исчезновение возлюбленной моей супруги ежечасно наполняло меня мучением и образ ее всегда чудился мне, то я проводил всё время, бегая на колокольную башню и звоня в колокола, ожидая, что звук их привлечет к ограде моей сияющую птицу. Однако я не получал из всего этого никакой другой отрады, разве что подтвердил мнение людей о моем сумасбродстве.

По отшествии вашем к рыбаку я продолжал по обыкновению свою привычку бегать на башню звонить, воздыхать, проливать слезы, проклинать свой проступок и питаться подаянием добросердечных людей. Наконец увидел я этого почтенного старика, привезшего меня к вам, и этих двоих молодцов. Не знаю, какая волшебная сила отогнала от сердца моего горести и наполнила его надеждой, что несчастья мои прекращаются, когда этот старик повелел мне следовать за собою. Один из числа этих двух молодцов, – говорил Ярослав, – открыл мне, что он мой родной брат. Я не нашел никакого в том заверения, потому что он не мог объяснить мне, по какой причине он называется моим братом и кто наши родители, однако сердце мое движением своим подтвердило слова его.

До сих пор мы с ним еще не говорили, а задавали друг другу одни вопросы, никогда на них не отвечая. Но объятия наши, в которые часто мы друг друга заключаем, свидетельствуют о том, что мы должны быть единоутробными братьями.

Ярослав закончил свою повесть, взглянув на сапожника, и подал ему тем самым знак своего желания узнать про его приключение.

– Я разумею этот безмолвный язык, – отвечал ему сапожник, – ты, любезный брат, ожидаешь от меня рассказа, почему я называю тебя этим приятным именем, но ты из моей повести столь же мало узнаешь о том и останешься в равном, как и я, нетерпении узнать, кто наши родители. Одна причина удерживала меня до сих пор впускаться с тобою в разговоры: как и ты, имел я заповедь никому не рассказывать моих похождений, пока не узнаю я твоих. Теперь я получил свободу.

– И можешь сдержать свое обещание мне, – подхватил Баламир. – По чести, должно быть весьма чудному случаю, мешавшему тебе в пять лет сшить пару башмаков и всё это время вызывающее рвоту.

– Я не советую тебе медлить, – сказал историк, – ибо чем скорее ты расскажешь подробности твоей жизни, тем ближе будешь ты к своему счастью.

Все собрание его к тому побуждало, и брат рыболова начал.