Богатырь, совершив коленопреклонение перед идолом Чернобога, простился со своим благодетелем и прошествовал к месту, где он оставил свою ладью. Он встретился со многими своими спутниками, пошедшими искать его, возвратился на судно; и так как буря уже утихомирилась, то он повелел поднять паруса и предаться на волю ветра, который и понес их в открытое море. Ожидаемо, что боги, покровители русов, управляли этим плаванием, ибо по прошествии нескольких часов были замечены берега, а чрез встретившихся рыболовов они узнали, что это острова бриттские.

Булат, заметивший в своей памяти виденное в таинственном зеркале, знал о положении острова, где обитала Царь-девица, и повелел кормчему ввести ладью в закрытую лесом пристань, поблизости от столичного города. Там вышли все на берег и принесли жертву богам, хранителям острова.

Между тем Царь-девица, призывая всех подвластных ей духов, узнала, что не может ожидать от них ни малейшей помощи. Она узнала, что никакая естественная сила не в состоянии противиться крепости русского богатыря; и для того, не став полагаться на могущество своей стражи, прибегла к хитрости. Она оставила город и дворец с обычным прикрытием и помышляла составить напиток, которым могла бы лишить богатыря чувств и потом заточить его в прочную башню или, взирая на обстоятельства, лишить и самой жизни. На этот случай она изобрела порошок, имеющий силу приводить в сон человека, если будет принят в каком-нибудь напитке, и, ежедневно украшаясь лучшими своими уборами, ожидала прибытия Булата. Тот же тем временем оставил своих спутников и в сопровождении одного только оруженосца Услада, испросившего у него дозволение быть зрителем его подвигов, пошел к столичному городу.

– Друг мой, – говорил богатырь Усладу, – я хвалю твою неустрашимость, что ты в столь юных еще летах подвергаешь себя со мною почти равной опасности. Но знай, что все отважнейшие предприятия оканчиваются удачно только от того, что люди представляют себе встречающиеся ужасы меньшими, нежели каковыми они нам кажутся. В самом деле, я неоднократно испытал, что самая страшная вещь издали перестает быть таковою, когда к ней приблизиться.

– Да, сударь, – отвечал Услад. – Следуя за вами, конечно, и я так рассуждать должен; но я хотел бы посмотреть, чтоб это войско летящих змиев не могло быть столь ужасно вблизи.

Булат, оглянувшись в сторону, где оруженосец приметил чудовище, и в самом деле усмотрел более, нежели триста великих змиев, летящих от берега в открытое море. Зрелище было столь страшно, что даже Булату не следовало радоваться о удалении их в другую сторону. Он начал их прилежнее рассматривать и разобрал, что это были мореходные суда совсем особой и невиданной еще постройки, управляемые одним ветром, без помощи весел, и только внешний вид их с натянутыми парусами представлял их издали совершенно летучими змиями. Булат объяснил свое открытие Усладу, добавив:

– Заметь это для следующих случаев. Теперь мы знаем, что войско крылатых змиев у Царь-девицы состоит единственно в большом мореходном флоте, с которым не так опасно сражаться, как с чудовищами; может быть, и окружающий столичный город змий вблизи перевоплотится в какое-нибудь естественное препятствие.

Между тем они шли.

– Вы уменьшили мой страх, – сказал Услад Булату, когда они уже продвинулись на немалое расстояние к городу. – Я совсем другими глазами потерял из виду удаляющийся флот, чем какими взглянул на него сначала; но что вы скажете мне про это великое тело, окружающее город? Нельзя сомневаться, чтобы то не был великий змий, обогнувший всю столицу и держащий конец хвоста своего в зубах у себя, о котором я довольно наслышался

– Мы узнаем истинностьэтого слуха вблизи, – отвечал богатырь.

В самом деле, чем более они шли, тем явственнее открывался им обман, рассеянный слухом. Предмет, казавшийся им великим змием, был только каменной стеной, обведенной вокруг всей столицы; и поскольку у русов таковых в тогдашние времена еще не созидали, а всю важность крепостей составляли деревянные частоколы и природная храбрость народа, то и не удивительно, что Услад издали счел стену за тело великого змия. Находящееся в воротах крепости ополчение копьеносцев вполне могло быть применено к острым зубам, торчащим во главе мнимого чудовища, пожирающего всех входящих без дозволения владетельницы в ее столицу Но на сей раз стража, имеющая повеление от Царь-девицы, готовящейся низложить силу хитростию, а не сражаться с русским богатырем, удовольствовалась только спросить Булата о его имени и допустила ему свободный вход.

Богатырь шел по длинным улицам, составляющимся из порядков огромных домов, не интересуясь их великолепием.

Где ожидал он найти врагов и где руки его готовы были к сражению, там встречал он миролюбивый народ, оказывающий ему почести. Телохранители, расположенные во входах в царский замок, расчищали для него путь; придворные отворяли ему двери, и удивленный богатырь, оставив Услада в передних покоях дворца, прошел свободно до внутренних чертогов Царь-девицы.

Женщина, приготовившаяся победить мужчину своею хитростью, и кроме чародейной науки имеет немало средств к достижению своего намерения. Царь-девица встретила богатыря во всем сиянии красоты, какое только могла она иметь от своегоцветущего возраста и от дарований природы, подкрепленных искусством возвысить блеск ее красоты: правильные черты лица, нежность тела, вьющиеся и в кудрях по стройному стану рассыпающиеся русые волосы и служащие белейшей снега коже вместо тени, величественная поступь, сопровождаемая пронзительным взором из голубых и управляемых пламенем любви очей – таковы были встречи, к которым русский богатырь себя не приготовил.

Он почувствовал их действие в своем сердце; однако геройская душа его еще имела довольно твердости, чтоб удержать в памяти предприятие, ради коего он сюда прибыл.

– Я познаю в тебе непобедимого Булата, – сказала Царь-девица со взглядом, способным принудить всякого мужчину позабыть о храбрости. – Да, эти богатырские черты не могут обманывать; эти доводы славных подвигов подкрепляют мои понятия. Итак, я уверена, что в сегодня имею счастье угостить у себя героя, приведшего весь свет в удивление своими славными делами.

– Вы не ошиблись, прекрасная Царь-девица, – отвечал богатырь. – Точно, я Булат русский, кроме того только, что причины моего посещения вашей столицы для вас, может быть, будет не столь приятно, как вы ожидаете, и при прощании с вами я не надеюсь, чтоб вы проводили меня теми же милостивыми взорами, каковыми я был встречен; словом сказать, венец Русов содержит в себе судьбу моего отечества, и для того весьма неприлично, чтобы он служил только к простому вашему украшению.

– О, это не помешает мне достойно угостить вас, – подхватила Царь-девица с притворным спокойствием духа. – Ты сам признаешься, что тогда отечество твое было недостойно хранить этот небесный дар в своих недрах. Когда я им завладела, был ли тогда достойный государь к ношению его? Забывали ли вельможи своекорыстие и прилеплялись ли, как сыны отечества, к общему благу? Словом, подкрепляла ли храбрость Булата, благоденствие страны своей?.. Верь мне, что я признательна и охотно уступлю мне непринадлежащее, и не только сей венец, но и все сокровища, доставшиеся мне по праву войны; однако на том условии, чтоб вы сегодня же приняли угощение и не помышляли ни о каких намерениях, кроме веселья и радостей; а к вечеру я позволяю вам снять с головы моей венец Русов.

Хотя для богатыря, помышляющего об одной только славе, и не могли быть приятны такие предложения, но прелесть уст, из коих излетали столь ласковые приглашения, действовали надлежащим образом. Богатырь, упражнявшийся только в оружии, не имел времени привыкнуть в обращении с женщинами, и природа со своей стороны помогла забыть наставления его благодетеля Роксолана: он согласился быть покорным красавице и занялся только мечтами красоты, овладеть которой не находил особых затруднений. Пронырливая Царь-девица сумела соединить изобилие и великолепие с искусством: служебные духи в виде придворных служителей накрыли стол во внутренних чертогах и наполнили его избраннейшими яствами, какие только могут считаться редкостью во всех четырех странах света; потом были принесены напитки в хрустальных сосудах и богатырь с хозяйкою были оставлены наедине. Обращение их становилось от часу живее; богатырь воздерживался от питья, отговариваясь, что он ничего хмельного не употребляет; однако напоследок согласился всякую чашу опорожнять пополам с хозяйкою, ибо рассчитывал, что это послужит ему к удобнейшему достижению конца в предприятии, располагая, что крепость напитков вскоре лишит Царь-девицу чувств.

В самом деле, она упала без памяти на софу; но и Булат, неприметно испив всыпанный в сосуд порошок, начал ослабевать во всех своих членах; сон жестоко клонил его. Всё погибло бы и храбрый Булат от своей невоздерженности потерял бы свободу или самую жизнь, если бы благоденствующий ему каббалист таинственным своим присутствием не вложил ему в голову мысль об опасности и не напомнил о той помощи, которую можно получить от золотого сосудца.

Булат воспрянул словно от безумия; он вспомнил о завещании Роксолана, вздрогнул о своей опасности и тотчас раскрыл золотой сосудец. Благовоние, исшедшее из него, коснулось его носа и произвело жестокое чихание, которое в несколько минут освободило его голову от отягощавших его паров и уничтожило действие чародейского порошка.

Первое действие Булата по пришествии в сознание состояло в том, что он бежал в покой, где Царь-девица хранила свою чародейную книгу, разорвал еёна мелкие клички и уничтожил все её прочие адские орудия. Потом, уже считая себя в безопасности от сверхъестественного нападения, пренебрег всеми прочими и множеством равных ему людей и направился к лежащей без чувств похитительнице венца Русова. Он сорвал его с головы ее и, обвив в чистый платок, положил в свою дорожную суму. Но тогда предстало ему новое искушение – он взглянул на Царь-девицу, лежащую в приятнейшем беспорядке: ослабленные нервы собрали кровь под тончайшие части кожи и произвели колеблющийся розовый пламень на ее щеках; вздымающаяся сильным движением грудь нечувствительно оборвала застежки ее одежд и открыла пару райских яблок, на кои невозможно было взглянуть, не почувствовав величайшего побуждения их поцеловать; словом, все предметы были очаровательны, все привлекало к восхищению; влияния каббалиста уступили природе: храбрый богатырь забыл все и… придя в себя, понял, что он плохо следовал завещанию своего покровителя.

Замешательство и стыд окружили его, понятие о преступлении угрожало ему последствием всех бедствий; смелость его ослабела, и он не отважился уже возвращаться тем же путем, которым шел, но, предоставив Услада собственной его участи, бежал к морской стороне дворца и, выбросившись в окно, поплыл в ту сторону, где рассчитывал найти своих сотоварищей. Если ему изменила его храбрость, пораженная предрассудками робости, то не оставила еще врожденная ему сила, и он благополучно доплыл к своей ладье.

– Поспешно удаляйся! – закричал он торопливо кормчему. – Если я и возвращаюсь с победою, то Услад погиб, и все мы находимся в великой опасности за моё преступление… Не медли же, поспешай с плаванием!

Кормчий повиновался; вода зашумела под веслами, и ладья вскоре удалилась от берегов бриттских.

Истинно то, что ни один человек, какими бы предрассудками ни удерживал себя в пределах добродетели, не способен предохранить себя от их нарушения.

Свет, стечение случаев, чувства природы, сложение – вот причины, уводящие нас от наших намерений. Мы часто делаемся преступниками, не ведая и начала того, каким образом впали в преступление. Булат, конечно, не пожелал бы, чтобы в течение его славного подвига произошли неудобства; он беспрестанно твердил завещания Роксолана и не думал, чтобы что-либо могло их нарушить; однако бывают минуты, в которых и герои не больше чем люди. Богатырь укорял себя своей слабостию и готовился выдержать несчастья, угрожающие ему по предсказанию каббалиста; он жалел только о том, что они продлят возвращение его отечеству достоверного благоденствия через венец Русов. По крайней мере, он вознамерился погибнуть – или сохранить обретённую святыню посреди всех своих бедствий. Между тем ладья его пристала для отдыха к некоторому острову.

Едва только Булат с несколькими из своих спутников выступил на берег, кормчий закричал, что он видит множество летящих к ним крылатых змиев.

– Это погоня за нами от Царь-девицы, – отвечал богатырь, стараясь сколько можно внушить своим людей смелость и объясняя им, что эти змии не иное что, как только вооруженный бриттский флот, однако никто не смел полагаться на слова его, и больше верили глазам кормчего.

Молва о чародействе бриттской владычицы наполняла всех единым ужасом. Тщетно богатырь принуждал своих спутников скрыться внутри острова, обещая один уничтожить силу своих неприятелей. Никто ему не верил, страх изгнал из них повиновение, всякий находил за лучшее бежать на свою ладью; остальные в смятении бросились за первым, вскочившим на судно, принимались за весла и отвалили от берега, оставив на нём Булата, ожидавшего, что подчиненные ему не смогут учинить против него таковой дерзости. Он покорился своей участи, считая её первым себе наказанием, и с жалостию ожидал, что без помощи его ладья будет погублена великим бриттским флотом.

Ожидание его было справедливо; плавающие на парусах, подобно вихрю, бриттские суда усмотрели ладью, погнались за нею, догнали и в виду острова потопили её бросая из камнеметных орудий великих камней. Булат горел досадою и мщением, но не мог оказать никакой помощи несчастным своим спутникам и был только сострадающим зрителем их погибели. Он видел, как бритты старались между утопающими отыскать похитителя чести своей государыни, как должно думать, для отвлечения на жестокую казнь, но, так и не найдя желаемого, всех побили копьями и стрелами.

По совершении этого флот возвратился и поплыл прямо к острову, на котором находился Булат. Тот же, кипя мщением, досадовал, что противный ветер препятствует неприятелям скорее доплыть к его берегу и что тем самым лишается он средства употребить против них свое оружие. Гнев приводил его в исступление; он ударил сам себя рукою в грудь и жестокостью сего поражения сшиб крышку с золотого сосудца, данного ему каббалистом, который он носил подвешенным на груди своей. Едва это произошло, как из сосуда выскочил подобный молнии пламень и, быстрым вихрем был отнесен прямо на суда врагов русских. В мгновение ока этиморские громады были объяты огнем и обращены в пепел вместе со всеми бывшими на них.

Булат радовался, что само небо отмстило за погибель его соотчичей; но, с другой стороны, он остался без всякой надежды на возвращение в свое отечество. Остров, на котором он находился, казался ему необитаемым; песок, каменистые горы и сухая трава составляли его. Не было ничего вернее, как предположить, что храбрый Булат умрет тут с голода. Всякий, кроме него, предался бы жесточайшему отчаянию, но Булат пошел в глубь острова. В несколько часов исходил он его вдоль и поперек, не найдя ничего удобного к своему насыщению; по крайней мере, сыскал узкий пролив, отделяющий этот остров от другого острова, покрупнее или, может быть, и материка. Богатырь решился плыть; он бросился в воду и вскоре вышел на берег желаемого места.

Хотя только один узкий пролив отделял отсюда остров, но страна эта во всем имела противоположность острову. Казалось, что тут природа истощила все свои щедроты, которых она лишила близлежащее место. Булат шел по прекрасным лугам, укрытым свежею травою и испещренным тысячами видов благоуханных цветов; по сторонам представлялись ему зеленеющие лесочки, служащие убежищем неслыханному множеству птичек, наполняющих воздух приятным пением; всюду попадались ему плодовые деревья, и стоило лишь протянуть руку, чтоб насытиться разнообразными вкусами изобильных даров природы. Но ему нельзя было остановиться и помыслить об отдыхе, ибо, приблизясь к какому-нибудь привлекательному предмету, ему бросался в глаза иной, еще более привлекательный.

Шествуя таковым образом, очутился он на обширном поле, покрытом мертвыми человеческими костями; всюду было разбросано переломанное или заржавевшее оружие, показывавшее, что некогда на этом месте происходило кровопролитное сражение. В уединении человека оставляют всякие пристрастия и предают сердце его естественным рассуждениям.

Булат размышлял о суетности человеческих действий, об ослеплении мщения и ложной славы, принуждающих их ненавидеть, гнать и убивать друг друга, и, может быть, извлек бы заключение, что нет для них ничего лучшего, как жить в покое, наслаждаться без драки дарами природы и отказаться навсегда от всякого оружия, кроме того, коим добывают из земли хлеб. Однако мы, люди, несчастны, потому что когда есть в нас здравые рассуждения, то на свете есть и встречи, мешающие нам следовать советам разума.

Вдруг Булат увидел богатырскую голову, валяющуюся в бесчестии и лишенную погребения. Внезапно философские умствования исчезают в голове его и наполняют её гневом; он проклинает бесчеловечных победителей, грозит поступить с ними еще бесчеловечнее, если только окажутся они налицо, и приближается к несчастным останкам своего богатырского собрата. Он видит исполинский остов, одетый бронею; течение времени, обнажившее кости, не лишила павшего воина его красоты: броня сияла от лучей солнечных, и великий меч лежал вместо изголовья под богатырским черепом. Булат хотел его вытащить и употребить к копанию могилы, но, истощив все силы, не мог тронуть с места голову, придавившую своей тяжестью меч. Он удивлялся недействию своих мышц и начал опасаться о потере их крепости, как исшедший неизвестно откуда голос остановил его и поверг его вначале в изумление, а потом и в радость.

– Богатырь руский, – вещал ему голос невидимого. – Оставь бесплодное покушение и не мни, чтоб беспримерные твои силы тебя оставили; только мои превосходят их; ты не можешь поднять сидящего на главе богатыря Сидона охраняющего его духа. Ты имеешь при себе средство возвратить ему жизнь, а помышляешь зарыть его в землю, – так испытай же помощь золотого сосудца.

Голос умолк, и Булат, совершив коленопреклонение перед бессмертным существом, открыл золотый сосудец.

В то мгновение ока исшедшие из него пары покрыли влажностью иссохшие богатырские кости. Булат с удивлением взирал на их животворное действие; он видел, как готовые разрушиться тлением кости покрывались жилами и как те, сплетаясь непонятными узлами, составляли тело. Но вскоре он лишился этого приятнейшего зрелища; золотой сосудец испустил из себя огненные пары, которые, окружив тело, обратились в непроницаемое облако. Булат не ужасался о участи тела Сидона и с набожностью ожидал конца этому чрезвычайному явлению.

Чрез несколько мгновений ока сильный чих разорвал облако, которое поднялось на воздух и представило Булату зрелище встающего с земли прекрасного богатыря, в лучшем цвете возраста. Невозможно изобразить, каким удовольствием наполнилось сердце Булата от чувства, что его участие возвратило жизнь Сидону

Тот сейчас же хватился своих доспехов, которые отвергло с костей действие божественных паров, подбирал их и своё оружие и, возлагая доспехи на себя, поблагодарил Булата за пробуждение его ото сна.

– Кто бы вы ни были, почтеннейший богатырь, – говорил Сидон, – но я вижу, что вы с дружеским намерением пробудили меня ото сна, овладевшего мною посреди моих неприятелей. Будьте уверены, что я вашей приязнью не пренебрегу и навечно останусь вашим другом; клянусь в том моим оружием.

Сказав это, призвал он богов в свидетельство своего обещания, поцеловал конец меча своего и простёр объятия к Булату.

– Да, любезный друг, – отвечал ему тот. – Русский богатырь никогда не отвергнет столь лестного приобретения. Но поблагодари своего духа-хранителя, наставившего меня, каким образом мог я прогнать смертоносный сон твой, который без этого легко бы стал вечным.

После того Булат рассказал ему всё, касающееся его оживотворения. Уведомил также и о себе. Сидон достаточно в жизни своей наслышался о славе и подвигах богатыря, своего избавителя, и обрадовался, что счастливый случай привел его с ним увидеться. Они обнялись, и, по просьбе Булата, оживший богатырь рассказал свою повесть следующими словами