– Прозвание моё я имею от славного купеческого города Сидона, лежащего при Средиземном море. Отец мой был славен по великим торгам своим, сделавшим его богатейшим гражданином в своей стране. Он воспитывал меня, предопределяя к своему промыслу, но я еще и в малых моих летах выказывал единственную склонность к оружию. Сколько ни препятствовал этому родитель мой, но не мог удержать, чтоб я тайно не упражнялся в навыке владения оружием.

Я через египетских купцов уже достал себе полное вооружение, когда нечаянный случай привел в Сидон славного богатыря Еруслана Лазаревича. Похвалы его храбрости и подвигам воспалили мою врожденную страсть; я горел нетерпением достигнуть равной славы и учинить имя мое свету известным. Наконец я удалился из родительского дома, оставив к отцу моему письмо, извещающее его о моем предприятии, и пришел к богатырю Еруслану.

Тот, узнав о моём желании посвятить себя славе, долго удерживал меня от опасного рода жизни, в который я желал вступить, рассказывал мне про все трудности, с нею сопряженные, но видя, что я непоколебим, принял меня к себе в оруженосцы. У этого-то славного богатыря я научился употреблять оружие против врагов добродетели, не щадить жизни в нужном случае и преодолевать все затруднения в знаменитых подвигах. Я был очевидцем ста двадцати поединков его со славнейшими богатырями, из коих он всегда выносил победу. Редкого из покоренных им богатырей лишал он жизни, и только в необходимых обстоятельствах сопротивления довольствовался отъемом оружия у побежденного. Трофеи свои собирал он и хранил в особой пещере, находящейся в Кавказских горах. Мы с ним объехали почти весь восток, наполня следы наши честью и славою. Я имел уже счастье помогать моему богатырю в нескольких опасных сражениях и напоследок с обыкновенными обрядами был им произведен в достоинство богатыря и опоясан от Еруслана мечом, который вы теперь на мне видите. Хотя уставы богатырские и не дозволяют новопроизведенному следовать за своим начальником, ибо богатырь у богатыря не должен брать иного преимущества, кроме оружия, но я упросил его не отлучаться от меня до первого имеющего встретиться приключения, чтоб он был свидетелем моей неустрашимости.

Приближась к стране иберов и целтов, где в древности неистовый богатырь Иракл разорвал землю и пропустил пролив из океана, остановились мы для отдохновения при подошве великой горы. Успокоение наше нарушено было приближением к нам глубоких лет старика. Невзирая на видимую в лице его печаль и беспорядок его одежд, можно было приметить, что человек он знаменитый. Взглянув на нас, он остановился в изумлении; это поощрило меня встать и спросить его о причине его сетования.

– Великодушный богатырь, – отвечал мне старик, – я не могу удовлетворить твоего любопытства, если ты не дашь мне клятвенного обещания отвратить бедствие, коеторому я предоставлен.

– Государь мой, – сказал на это ему я, – отвращать бедствия терпящим несчастья есть моя должность, но не ожидайте, чтобы я дал вам клятву и предложил мои услуги, не ведая причины ваших бедствий. Может быть, они есть заслуженное наказание; а в таких случаях мое звание воспрещает мне быть вашим защитником.

– Это доказывает мне вашу добродетель, – подхватил старик. – Почему несправедливо было бы мне требовать от вас клятв и скрывать несчастья мои от человека, коему небо, может быть, назначило их разрушить; итак, внимай, великодушный богатырь.

Я – несчастный владетель страны этой, Иверон, царь целтиберский. Имел я сына и дочь, в коих была вся моя надежда. Зоран, так зовётся сын мой, прославился уже в трех битвах противу африканцев, а Зенида, дочь моя, приобрела зависть своих современниц как в рассуждении красоты, так и остроты разума. Я почитаем был счастливым супругом, благополучным отцом и страшным государем от всех моих соседей. Но произвол судеб вдруг уничтожил мои приятные дни: кончина супруги моей наполнила их горем и бедствиями. Я не знал, что она была волшебницей и что сила ее знания предохраняла царствование мое от множества скрытых злодеев. Смертельная ее неприятельница, волшебница Нагура, несчастным случаем почувствовала беспредельную любовь к моему сыну. Стократно покушалась она увезти его в свой зачарованный замок, но действие талисманов жены моей при жизни ее делало все намерения Нагуры бесплодными.

С другой стороны, брат этой волшебницы, чародей Зивиял, пленился красотою моей дочери. Едва тело жены моей предано земле, еще не оплакали мы довольно урон этот, как оба чудовища появились во дворце моем. Нагура влетела в окно на огненном орле, а брат ее предстал в виде крылатого исполина.

– Царь целтиберский, – сказала мне волшебница, – видишь во мне великомощную Нагуру, которая повелевает тремястами тысячами духов воздушных и таким же числом обитающих в земле и в водах и которая одним словом может преобразовывать все стихии; а этот исполин есть брат мой Зивиял, король чародеев. Мы терпели несказанные обиды от покойной жены твоей, терпели их без возможности отплатить ей, ибо сила ее талисманов уничтожала все наши покушения; но смерть еёсделала нас господами надо всем, после неё оставшимся. Однако же мы не мстить пришли тебе, но сделать такое предложение, от которого никто из смертных не может отказаться. Я люблю сына твоего, а брат мой то же чувствует к твоей дочери; приступи к сему союзу – и слава твоя умножится. Став наследницей престола целтиберского, покорю я ему весь свет, и цари всех известных держав будут твоими данниками. Что ж касается до Зениды, брат мой сделает её величайшей королевой из тех, которые могут найтись на этой земле.

Я был как громом поражен этим предложением. Женить сына на ведьме, имеющей только один глаз, свиные клыки и черную испещренную бородавками кожу, а дочь выдать за подобное чудовище – казалось мне полной невозможностью. Хотя бы меня и обольстили их великолепные предложения, но мог ли бы я склонить к тому детей моих, находящихся в лучшем цвете своих лет?

Зоран и Зенида были при мне во время этого ужасного посещения: дочь моя упала в обморок от страха, а сын сказал наотрез, что прелести великомощной Нагуры созданы не для него. Я ожидал, что наглость сына моего произведет опасные следствия; почему собрал рассеянный мой рассудок и думал, чем бы отвратить угрожающее нам бедствие. Мне пришло на ум под каким-нибудь предлогом отложить на время удовлетворение их требованию, чтобы тем выиграть свободу для лучшего размышления, почему и сказал я им в ответ следующее:

– Великая Нагура и великомощный король духов! Простите дерзкие слова моего сына, он еще очень молод и не может прямо чувствовать добра своего. Дочь моя также не властна располагать своею судьбою, и если бы со стороны их произошло некое упорство, то вам не должно обращать внимание на это; мое решение определить их участь. Однако поскольку это дело великой важности, то прошу дать мне на три днясрок, чтобы я мог с вельможами моими об этом посоветовать и расположить.

Чародеи казалось осталисьэтим довольны; они мне дали требуемый срок и, обратясь в густые облака, исчезли из глаз наших.

Я собрал мой тайный совет, рассказал о случившемся и потребовал мнения их и советов; согласиться на предложение чародеев – или в противном случае, найти чем спастись от предстоящего их мщения.

Вельможи долго перешептывались между собою, и наконец первый из них заявил мне, что долг государей есть жертвовать собою народному благу; и поскольку обстоятельства мщения чародеев угрожают государству всеми возможными бедствиями, то лучше наследнику престола сочетаться браком поневоле, чем отвергнуть его. Зениду также определили они в жертву безопасности отечества.

Я сам чувствовал ужасную это необходимость и готов был возвестить детям моим страшный этот приговор, как сын и дочь моя, слушавшие тайно происходящее в совете, вошли ко мне.

– Здесь заключено о нашем несчастии, – сказал Зоран, – меня, как наследника вашего престола, определяют в жертву благоденствия оного; но я отказываюсь от всех этих преимуществ, если они на весь мой век должны сделать меня страдающим.

– Я также, о родитель мой, – сказала Зенида, – поражу мое сердце в то самое мгновение, когда отдадите вы мою руку этому чудовищу.

Весь совет приведен был этим в замешательство. Все чувствовали, что требуемое от детей моих есть свыше сил человеческих; но и не ведали, каким образом можно отвратить угрожаемую опасность.

Я распустил совет мой; призвал на помощь волшебников, но при имени Нагуры и Зивияла отрекались они от своей помощи, говоря, что знание их далеко не равняется силе короля чародеев и сестры его. Отчаяние овладело мною; хотя я был государём, но притом был и отцом, и не мог вознамериться погубить детей моих ради своего покоя. С другой стороны, я видел невозможность принудить детей моих к этому отвратительному браку, хотя бы и нашел в себе твердость стать их мучителем.

Я призвал к себе Зорана и Зениду и открыл им, что решил подвергнуться всейярости чародея и сестры его, чем учинить насилие сердцам детей своих. Они облились слезами, бросились в мои объятия и клялись, что не проживут часа, если со мной приключится какое-нибудь несчастье. Мы сетовали, но не изобрели никакой помощи против нашего злосчастия.

Роковые три дни уже почти прошли, каждый шорох наполнял меня ужасом; ибо я ожидал прихода чародеев. Наконец измученные чувства мои повергли меня в крепкий сон.

Едва сомкнул я мои вежди, как мне представилась моя умершая супруга. Блестящее облако принесло её, окруженную сиянием, бессмертие видимо было в лице ее и одеждах.

– Несчастный супруг, – сказала она мне. – Гонения врагов моих не дают мне покоя в вечности, и я принуждена была оставить жилище радости, чтоб избавить детей моих от угрожающего им несчастья. Чрез два часа окончится данный тебе от Нагуры и брата ее срок; они не промедлят ни минуты и явятся к завершению их требования. Обещай им всё, если исполнят они одно твое предложение, и проси, чтоб они обещали это клятвенно. Тогда предложи им на разрешение загадку, которую найдешь ты написанной на золотой дощечке в том ящичке, который при смерти я открывать тебе запретила. Если они её отгадают, то знай, что само небо определяет бедствие нашим детям; но если они в этом не преуспеют, то со стыдом должны будут отказаться от своего требования.

Я был настолько обрадован этим видением, что в то же мгновение проснулся и побежал в покой, где хранился ящичек, содержащий в себе загадку. Открыв его, я прочел написанное на золотой дощечке и преисполнился великой надеждою в рассуждении хитрого смысла загадки; может быть, он мне показался таковым потому, что сам я его не постиг.

В надлежащее время Нагура и брат ее появились в великолепных колесницах, везомых огнедышащими змиями. Они с гордостию вошли в мои чертоги и потребовали решительного ответа.

– Великомощная Нагура, – сказал я, – с моей стороны уже ничто не мешает мне с детьми моими стать благополучнейшими из смертных: Зоран согласен отдать вам свою руку, а Зенида готова повергнуться в объятия прелестного вашего брата, если только вы или братец ваш разрешите одно клятвенное мое завещание. Я не думаю, чтобы великое ваше знание обрело затруднение уничтожить сие слабое препятствие. Жена моя, оставляя сей свет, взяла с меня присягу, чтобы я не отдавал ни дочери моей в супружество, ни сыну моему не позволял жениться, если невеста сего и жених той не отгадают одну загадку.

Волшебница и король чародеев, услышав это, подняли громкий смех.

– Если только это есть и препятствия, – говорили они, – то брак наш, конечно, ныне ж совершится.

– Но я не предложу загадки, – подхватил я, если вы не учините клятвенного обещания оставить ваше требование в случае, когда её не отгадаете.

Нагура и Зивиял не отреклись: они оба поклялись ужаснейшими клятвами и написали кровью своею завещание оставить меня в покое, если предложенную загадку не разрешат.

Тогда, вынув золотую дощечку, я прочитал им следующее.

На другой стороне дощечки написана была отгадка, что это значит розовый куст; и как, впрочем, ни проста была задача, но ни Нагура, ни Зивиял разрешить её не смогли. Они пришли в великое замешательство, просили меня повторить чтение, чесали себе в голове, топали ногами, изъясняли неоднократно, но всегда шиворот-навыворот, и наконец, придя в великую злобу, открылись, что хотя они этой задачи не отгадали и потому оставляют требование свое на союз с моими детьми, но они найдут средства дать мне почувствовать, что заслуживает дерзкий, сделавший себе неприятелями Нагуру и Зивияла. Сказав это, они исчезли, оставив по себе в покоях нестерпимый смрад.

Хотя их угрозы наполнили меня ужасом, но тот прогоняло воображение, что я столь легким средством отвратил ненавистные союзы от детей моих. Прошел целый месяц, в который опасность моя о мщении от чародеев начала в мыслях моих проходить. Они нарочно дали мне на столько отдохновения, чтоб тем жесточе повергнуть меня в чувствование моих бедствий. Вдруг прибежал ко мне вестник, что на государство мое напал исполин, имеющий львиную голову и каждый день съедающий по десяти человек из моих подданных.

Немедля собрал я моих вельмож и, посовещавшись с ними, послал против этого чудовища всё мое войско, ожидая, что множество воинов преодолеет силу одного чудовища; однако ж оно возвратилось без всякого успеха. Исполин, когда его окружали, исчезал посреди толпы воинов; бросаемые в него стрелы и копья пролетали сквозь тело его, подобно как бы сквозь облако, не причиняя ему ни малейшего вреда; исчезнув же, появлялся он в другой стороне, хватал по человеку и, проглатывая, кричал:

– Скажите царю Иверону, чтобы он оставил престол свой и добровольно уступил его мне, или я по одному поем всех его подданных.

Я пребывал в чрезмерной от этого печали и еще не решил, оставить ли мне корону или ожидать очередной смерти, когда исполин, поев всех моих подданных, дойдет и до меня, как мне пришли сказать, что дочь моя, прогуливаясь в садах, была похищена упавшим облаком. Горе пронзило мое сердце, и я впал в жестокое отчаяние, которое мучило меня тем несноснее, что я не знал, гневу ли богов или Нагуре и ее брату приписать мои несчастия.

Но на том они не кончились; Зоран, сын мой, узнав о бесплодном покушении войск на исполина, не поверил, чтобы рассказываемое об этом военачальниками было истинно; отступление армии приписал он недостатку храбрости и вознамерился сам испытать удачу, напав на чудовище. Он уехал искать исполина, не сказав мне о своем предприятии, до которого я бы его, конечно, не допустил.

Один только его оруженосец остался трепещущим свидетелем, с какою неустрашимостью нападал он на исполина, сколько раз принуждал его обращаться в бегство, и как… увы! напоследок исполин обессилевшего сына моего проглотил.

Оставшись без всякой надежды, лишившись детей моих, я не имел причин более дорожить моею короною: через опыт познал я, что чем долее буду иметь её на голове моей, тем больше убудет моих подданных, и что наконец я останусь царем без царства, ибо исполин продолжал пожирать людей. И так решился я идти к исполину и, добровольно вручив ему мое государство, удалиться в пустыню, чтоб там я свободно мог оплакивать потерю возлюбленных мне особ. Чудовище приблизилось тогда к столице моей, и я не имел труда в поисках его. Я шел без робости, ибо не считал за особое бедствие в моем злосчастии, если исполин проглотит и меня. Вельможи меня сопровождали. Я, приблизившись к чудовищу, вручил ему корону мою и просил о пощаде для бывших моих подданных.

Он принял корону с улыбкою и, возложив её на свою голову, говорил мне:

– Иверон! Я принимаю твое приношение с охотою, ибо нахожу утешением видеть тебя низверженным с престола; бродя по свету нищим, узнаешь ты, сколь великая разность быть тестем королю чародеев и свекром сестре его – или лишиться детей и царства по одному только упрямству. Иди, я не запрещаю тебе искать против меня обороны; я готов сразиться с каждым богатырем, пожелающим за тебя вступиться. Но знай, что если ты обратишься с просьбой и расскажешь о своих несчастьях человеку, который за тебя не вступится, то ты вечно не приобретешь ни царства своего, ни детей своих.

– Но разве сын мой, тобою поглощенный, жив? Разве могу я увидеть еще дочь мою? – вскричал я.

– Я ничего не могу тебе сказать, – отвечал исполин. – Поди, странствуй, ищи средств, может быть, ты умягчишь гнев богов; но трудно противоборствовать Зивиялу и Нагуре.

Я хотел задать еще некоторые вопросы похитителю венца моего, но тот отвратился от меня и торжественно прошествовал в мою столицу, а я два года в крайней нищете странствую по свету и по сих пор еще не нашел не только защитника, но и никого, кто бы выслушал повесть о моих несчастьях. Может быть, вам, великодушный богатырь, предоставлено пресечь мои злосчастья… Однако можно ли мне требовать, чтоб вы подвергли себя достоверной опасности сразиться сосверхъестественным чудовищем? Я готов погибнуть, но довольствуюсь тем, что объяснил вам, что не я являюсь причиною моих бедствий.

Сказав это, царь Иверон предался своей печали, и слезы покатились на его белеющуюся бороду.

Я взглянул на богатыря Еруслана, желая прочесть из взоров его, возможно ли мне примерить на себя предлагаемое приключение.

Наставник мой, приметив это, улыбнулся и не оставил меня надолго в сомнении.

– Должно признаться, – сказал он целтиберскому царю, – что обстоятельство этого избавления не из тех маловажных подвигов, которые приемлют на себя богатыри за честь оружия: тут придётся сражаться с чародейством, однако имейте надежду, несчастный государь: я обещаю вам, что ученик мой, богатырь Сидон, в состоянии будет уничтожить ваши бедствия. Верьте в том богатырскому моему слову: возвратитесь в вашу столицу и возвестите похитителю вашей короны, что чрез пять дней явится противоборец, сумеющий сорвать её с головы его и возложить на законного монарха.

Царь Иверон, готовый подвергнуться всяким опасностям, оказал на лице своем великую надежду, поблагодарил нас за участие, проявленное к его участи, и отошел по слову нашему возвестить наше послание чудовищу.

– Я не спрашиваю тебя, – говорил мне Еруслан по отшествии Ивероновом, – имеешь ли ты довольно отваги пойти на опасный этот подвиг: храбрость твоя и искусство доказаны мне неоднократно. Это приключение и будет тем опытом, которого ты от меня требовал, и я уступаю тебе за твое ко мне повиновение честь этого подвига. Чем он труднее и опаснее, тем больше приобретет он славы твоему имени.

– Я чувствую, сколь вы меня обязываете, – отвечал я, – но признаюсь, что без вашего наставления не надеюсь получить никакого успеха. Если быэто касалось одного только пренебрежения жизни или противопоставить искусство силе, я бы с охотою подвергся всем опасностям; но сражаться с колдовством, с привидениями, – не должен ли я остаться в стыде, когда храбрость мою устремлю только против сна? Мне кажется, что невозможно освободить никого от волшебных напастей, не будучи искусным в средствах против них.

– Ты говоришь правду, – отвечал мне Еруслан. – Однако я найду способ: я познакомлю тебя с благодетельной волшебницей, коя даст тебе подробное наставление, и тем более, что нам с тобою следует немедленно разлучиться. Ныне же мы отправимся к ней, и после того, как ты приобретешь в ней покровительницу, мы с тобою простимся.

Богатырь, сказав это, вынул из кармана клубок ниток и, сев на коня, бросил его на зе. Клубок покатился пред нами без остановки, а мы последовали за ним, невзирая ни на какие препятствия: сила клубка отвращала преграды: через реки воздвигались мосты, горы расступались и давали нам свободный проезд, а в непроходимых лесах появлялись чистые и ровные дороги.

Еруслан, приметив мое удивление, сказал мне:

– Этот клубок я получил от самой моей покровительницы, волшебницы Тифеи; ибо без этого средства ни один человек не может достигнуть в ее жилище, хотя бы весь свой век о том старался; а чтоб сократить время в нашем пути, я расскажу тебе, каким случаем я приобрел ее милость.

Во время странствования моего в странах славенских застигшая меня темная ночь принудила встать на ночлег в одной густой роще, недалеко от великого города Киева. Я остановился на великой поляне, в середине рощи, ибо мягкая трава, тут растущая, была хорошим кормом коню моему. Я лег и начал уже засыпать, как блеснувший по середине поляны огонь возбудил меня. Показалось мне, что огонь этот сам собою воспылал, от того что я не видал никого при нём. Но вскоре появились целые стада сорок; они слетались с обыкновенным их роду щебетаньем, от чего произошел столь великий шум, что конь мой испугался; однако я укротил его и отвел в чащу леса, а сам, возвратясь, примечал, что произойдет из этого сорочьего собрания.

Крик продолжался до тех пор, пока не прилетел необыкновенной величины ворон: он троекратно обошел вокруг огня, и сороки умолкли. После чего окружили они ворона, который, перекувыркнувшись назад, стал человеком, имеющим на голове своей железную корону, а чрез плечо пояс с зодиаками и в руке красный жезл. Вороновы его крылья остались лежащими позади него, которые поднял он и отнес на близ лежащий холм. Сороки последовали его примеру, относили крылья свои на холм, и чрез несколько мгновений ока увидел я превратившегося ворона, окруженного целым сонмищем женщин, имеющих чрез плечо зодиаки, а в руках красные палочки.

Я понял, что это было собрание волшебниц для какого-нибудь важного совета и что имеющий на себе корону был их король. Признаюсь, что надлежало мне собрать всю мою неустрашимость для преодоления напавшего на меня ужаса. Волшебный совет начался; долго слышал я невнятный шум разговоров, но наконец король волшебниц махнул по воздуху жезлом своим, и на огне появился великий котел.

Волшебницы принялись за работу: всякая выливала некий жидкий состав в котел из принесенной с собою фляжки и всыпала нечто подобное порошку; котел кипел, и король волшебниц мешал в оном жезлом своим. Через несколько часов состав сняли с огня.

Между тем, как это происходило, усмотрел я сову, крадущуюся к холму, на котором лежали крылья: она, пользуясь тем, что волшебницы были заняты своим делом, начала перебирать их крылья. Долго искала она в кучах, и казалось, что выбирала из прочих крылья которой-нибудь одной волшебницы. Напоследок ей удалось сыскать; она, подхвативих своим клювом, полетела стремительно прямо на меня. Не знаю, какое чувство вложило в меня охоту отнять у хищницы ее добычу.

Я приготовил мою ратную палицу, и едва сова налетела на меня, бросил в неё столь удачно, что она крылья уронила и я их подхватил. Сова, опустившись на землю, превратилась в медведя и бросилась на меня; но я успел взять мою палицу, которой принудил зверя оставить меня с крыльями и самого обратиться в бегство. Приключение это наполнило меня страхом; однако, ободряя себя услугой, оказанной мною обществу волшебников, я не весьма опасался превращающейся совы и смотрел на происходящее у огня.

Король волшебниц, войдя в котёл, окунулся троекратно в составе и потом помазал им лбы каждой подходившей к нему волшебницы. По окончании этого под действием его жезла котел обратился в великолепную колесницу; волшебницы принесли с холма вороновы крылья и прилепили ихспереди колесницы, от чего она поднялась на воздух, и король волшебниц улетел. После этого все волшебницы бросились к холму разбирать свои сорочьи крылья: они прыгали в них ногами, становились птицами и улетали. Вскоре не видно стало ни одной сороки, и костер уже угасал, как по роще разнесся плачевный голос сетующей женщины. Я счел, что это должна быть та волшебница, у которой сова похитила крылья, и что урон этот доставляет ей печаль. Я не хотел воспользоваться приобретением, мне не принадлежащим, и пошел в сторону, откуда доносились стенания.

– Могучая волшебница, – кричал я, приближаясь, – не сетуй о своей потере: я отнял крылья твои у похитительницы.

– Ах, благодетель мой! – возопила волшебница – и вдруг я очутился в ее объятиях.

Я рассказал ей, каким образом достались мне в руки её крылья.

– Храбрый богатырь, – сказала она мне, выслушав меня, – ты оказал великую услугу волшебнице Тифее и верь, что она за это на весь век твой останется благодарною… Ведай, – продолжала она, – что это собрание, которого ты был нечаянным свидетелем, бывает у волшебниц в присутствии их короля через каждые семь лет. Состав, который при этом приготовляют, чрез помазание на лбу возобновляет в нас волшебную силу, и волшебница, по какой-либо причине не участвовавшая в этом собрании, лишается права своей науки на двадцать один год. Все мы должны прилетать сюда в виде сорок; но если какая-либо из нас каким-нибудь случаем потеряет здесь крылья, в которых прилетела, та навечно потеряет волшебное знание и вместо того это приобретает похитительница крыльев. Киевские ведьмы, которые в силе науки далеко ниже волшебниц, стараются всеми путями проведывать место и час сего нашего очередного семилетнего собрания, но это хранится в глубочайшей тайне. Когда же которая проведает и ей посчастливится украсть крылья у одной волшебницы, та вступает на ее место, а несчастная навсегда остаётся простолюдинкою. Это бедствие ожидало бы и меня, если б твое присутствие, храбрый богатырь, не отвратило его. Но ведьма, потерпевшая неудачу в похищении, подвергается наказанию, каковое угодно будет той, против кого она покушалась. Оно обыкновенно состоит в лишении ее всего знания, каковое имеют ведьмы, и происходит чрез обрезание хвостика, с которым ведьмы родятся на свет. Ты будешь свидетелем казни над моей неприятельницей.

После сего Тифея очертила волшебною своею палочкою два круга: в один из них она поставила меня, а в другом встала сама. По прочтении ею некоторых таинственных слов, коих я не уразумел, жестокий вихрь промчался и опустил с ногам Тифеи обнаженную и связанную ведьму. Сколько та ни проливала слез, сколько ни старалась смягчить волшебницу жалостливыми просьбами, но была лишена хвоста и так отпущена на свободу.

– Теперь, благодетель мой, – сказала Тифея, – я должна буду отплатить тебе за твое одолжение, и в залог всегдашнего моего тебе покровительства оказать с моей стороны некоторые услуги. Я надеюсь, – продолжала она, – что ты не откажешь мне провести эту ночь в моем замке. Там ты, конечно, примешь лучший отдых, чем в этом пустынном месте; и хотя жилище моё отстоит отсюда более чем на 4000 верст, но это не причинит тебе ни малейшего беспокойства в пути, не помешает в продолжении твоего странствования; не беспокойся также и о коне своем: он будет цел и в надлежащем месте.

Все, что я увидел, меня удивляло; но так как я наслышался о сверхъестественных обстоятельствах волшебства и к тому же знал, какое счастье для богатыря приобрести милость у волшебницы, то я повиновался Тифее без протестов. Она еще прочла некоторые непонятные мне слова, после чего густое облако окружило меня и помчало быстрее молнии.

Чрез час остановился я и очутился в замке волшебницы. Я оставляю описание его, ибо ты сам будешь очевидцем его великолепия, а скажу только, что я угощен лучше, чем при всех дворах государей, коим я оказал мои услуги. Тифея сняла с меня доспехи и меч мой и употребила всё искусство своего знания, чтоб сделать броню непроницаемой, а меч столь деятельным, что против него не подействует никакая сила и никакие чары. Она вручила мне этот клубок и объявила, что во всякое время, когда я возымею нужду в ее помощи, мне следует лишь бросить клубок пред собою, что тот покатится, будет показывать путь и в несколько часов доведет по беспрепятственной дороге в ее замок. С помощию этой благодетельницы моей я неоднократно совершал разные приключения, в которых участвовало чародейство, и признаюсь, что ей единственно обязан я приобретением имени моему славы.

Катящийся клубок остановился у подошвы неприступной горы при окончании повествования Еруслана. Шлем валился с головы, когда надлежало взглянуть на вершину, на которой стоял блистающий от золота и дорогих камней замок волшебницы.

Мы сошли с коней. Еруслан поднял клубок и, спрятав его, провозгласил трижды:

– О, Тифея!

Вскоре меня оглушил резкий удар грома. Гора расступилась надвое и обнаружила вход по мраморным ступеням, украшенным по сторонам искусно выполненными изваяниями. Еруслан пошел наверх, я последовал за ним, и через 2000 ступеней очутился на площади замка, коего великолепие и богатство которого описать невозможно. Стены замка были из золота, башни на них из серебра, самоцветные камни, втертые в нужных местах, множеством своим заставляли всякий предмет блистать. Палаты Тифеи стояли посреди замка и казалось были созданными из одного куска чистейшего хрусталя. Волшебница встретила нас в огромном зале. Старость, изображенная на лице ее, и белое одеяние придавали ей вид, внушающий почтение.

– Я знаю причину твоего прихода, возлюбленный богатырь, – сказала она Еруслану. – Предприятие ученика твоего Сидона достойно славы. Не просите о моем покровительстве; мой собственныйинтерес заключаются в помощи его намерениям. Знайте, – продолжала она, посадив нас на богатую софу, – что Иверон, царь целтиберский, и его дети– мои ближние родственники. Жена его была моей младшей сестрой. Но следует вам знать и то, что всё моё знание не в силах отвратить несчастья от моих родственников. Сестра моя была волшебницей, а законы наши строго запрещают помогать волшебникам и их детям. Я остаюсь лишь огорченной свидетельницей бедствий, приносимых моим родственникам колдовством Зивияла и сестры его. Я должна была бы вечно сострадать им без надежды, если бы небо не вложило в тебя, великодушный Сидон, желания помочь царю Иверону. Твоя неустрашимость и благоразумие обещают мне благополучный исход; ибо кроме известия, где ты можешь сыскать моих племянников, некоторых слабых наставлений к поединку твоему с исполином, имеющим львиную голову, и подкрепления твоего оружия, я ничего не могу сказать тебе в наставление. Итак, дорогой Сидон, дповерь мне на несколько часов все свое вооружение.

Я с радостью снял с себя мои латы и прочее оружие, ожидая, что оно волшебным действием станет таким же непобедимым, как и Ерусланово. Тифея отвела нас в особую комнату, где для нас были приготовлены разные яства. Все, что человеческие вкус и прихоти изобрели во все века, имелось тут в избытке. Для отдыха были готовы столь мягкие постели, что, возлежа на них, я покоился, как на самом воздухе.

Чрез несколько часов вошла к нам Тифея; она принесла моё вооружение и в сосуде некое жидкое и благовонное вещество, которым меня, по подсказке Еруслана ставшего на колена, облила с головы до ног.

Я не могу рассказать вам, какую почувствовал от этого в сердце моем бодрость: воинство целого света, если бы мне предстояло с ним сразиться, показалось бы мне тогда лишь слабым ополчением. Волшебница своими руками надела на меня латы и перепоясала меч мой. Я видел, что мои доспехи получили отменный против прежнего блеск и имели на начертание неизвестных письмен, которые вы и теперь на них видите, – продолжал Сидон к Булату.

– Теперь испытайте крепость своего оружия, – сказала мне Тифея.

При этих словах Еруслан извлек свой меч, действие коего мне уже было знакомо, и ударил из всех сил по самому слабому месту моей брони. Меч отпрыгнул от неё, как отскочил бы камень, ударенный о камень; а я ничуть не почувствовал сильного действия руки моего богатыря.

– Изведайте же действие вашего меча, – сказала мне волшебница, отведя меня в особый покой, где увидел я истукана, выкованного из твердейшей стали. – Рубите этого истукан со всею силою.

Я опустил меч мой не полным размахом плеча моего, однако ж разрубил истукана на две части сверху донизу; я бросился на колена пред волшебницею и поблагодарил её за такой чрезвычайный дар.

– Это не все еще, – подхватила Тифея, – познайте силу вашего меча.

Сказав это, отвела она меня в другой покой, где увидел я зияющее на меня пламенем чудовище, простирающее острые свои когти, чтоб растерзать меня.

Самая нужда обороны принудила меня извлечь меч мой; я опустил на оное удар, но представьте себе удивление мое, когда чудовище вдруг сгибло в глазах моих, а меч толь жестоко увяз в деревянной колоде, что я с трудом его высвободил.

– Видите ли, – сказала мне Тифея, – всё волшебство и чары исчезают от прикосновения вашего меча. Надейтесь, что предприятие ваше вознаградится желаемым успехом.

Я повторял благодарения моей благодетельнице, а она продолжала:

– Ну, любезный Сидон, простись теперь со своим наставником. Важное приключение отзывает богатыря Еруслана в другую часть света. С сожалением должна я открыть, что воля судеб определяет вам больше не видать друг друга.

Я любил Еруслана как отца моего, и обстоятельство это вызвало слезы из очей моих.

Мы долго пребывали безмолвными, заключив друг друга в объятия; наконец Еруслан простился со мною и с волшебницею. Тавзмахнула своею волшебною палочкой, светлое облако окружило и помчало богатыря, и с того времени мы уже не видались.

Потом волшебница сказала мне:

– Ты пробудешь в моем замке до срока, назначенного поединку твоему с похитителем престола Иверона. Не заботься о времени на твой проезд к целтиберской столице. Я возьму на себя облегчить путь твой. Не требуй от меня никаких наставлений, касательных твоего подвига; я не могу ничего тебе сказать, кроме одного: в сражении с исполином не щади рук своих, ибо малейшее ослабление в ударе доставит тебе множество несчастий.

Второе: во все время, пока ты будешь покушаться против Зивияла и сестры его, не вкушай никаких плодов древесных, сколь бы привлекательны они ни были, ибо по хитрости твоих врагов легко можешь ты вкусить из них смерть свою; и наконец, если ты пожелаешь освободить моих племянников, ступай прямо на север.

Сказав это, Тифея отвела меня в особую комнату, где во всё время пребывания моего угощаем я был великолепно.

Я твердо укоренил в памяти моей все слова волшебницы, но не мог рассуждениями моими проникнуть в таинственный смысл их и определил следовать единственному их смыслу. Тифея уже больше ко мне не появлялась, и в последнюю ночь пятого дня, как в срочную приезда моего к столице целтиберской для поединка, заснул я сверх моего обыкновения крепким сном.

Пробудясь, очутился я, лежащий под деревом, на пространном поле близ некоего крупного города; щит мой служил мне вместо изголовья, а конь мой, привязанный к дереву, спокойно ел белую ярую пшеницу. Встав, осмотрелся я вокруг, не увижу ли кого для осведомления, в каком месте я обретаюсь. Вскоре увидел я идущего ко мне Иверона, почему и заключил, что помощь Тифеи доставила меня в надлежащую страну.

– Я отчаялся было, – сказал мне царь целтиберский, – увидеть моего избавителя и ожидал смерти, ибо хищник короны моей объявил, что если вы хотя бы за час до полудня сегодняшнего дня промедлите, он сорвет с меня голову.

– Вы обижаете меня, – отвечал я царю Иверону, – дав вам мое богатырское слово, никогда я его не нарушу.

Иверон извинялся предо мною, говоря, что он, как несчастливый человек, опасался в моем здравии, полагая, что и вступающийся за него подвержен бывает его злосчастиям, а не в слове моем сомневался. Он уведомил меня, что в пятом часу дня исполин выступит для сражения на это поле.

Я попросил Иверона остаться зрителем нашего поединка под тем деревом, где он меня нашел; а сам, оправив мое оружие и укрепив седло на коне моем, воссел на него и, выехав на средину поля, возгласил троекратно:

– Незаконный владетель престола царя целтиберского должен явиться к отчету в похищении своем пред богатырём Сидоном.

При последнем моем возгласе на городских стенах затрубили в трубы и ударили в бубны; а через час времени увидел я городские ворота растворяющимися, а стены покрытыми множеством зрителей.

Недолго я ожидал, выход исполина начался торжественным шествием вельмож: они шли по два в ряд, и некоторые из них несли царскую утварь на аксамитных подушках. За ними следовала царская колесница, а за нею сам исполин выступал пеший, ибо по величине роста своего ни в какую колесницу уместиться ему было бы невозможно. Вельможи остановились в полукруге, а исполин, приблизясь ко мне, заговорил страшным голосом:

– Действительно ли ты намерен подвергнуть жизнь свою очевидной смерти за бывшего царя Иверона? Рассуждал ли ты о дерзком своем предприятии и о следствиях сражения с непобедимым исполином?

Он продолжил бы, может быть, подобные этим и, по мнению его, имеющие меня привести в ужас разговоры, если бы я не принудил его ихзакончить и приготовиться к защите.

– Не рассказывай мне басен, – сказал я ему с пренебрежением. – Непобедим ли ты, докажет мое оружие. Я не устрашаюсь твоего роста и вижу в тебе лишь бесчеловечное чудовище, заслуживающее истребления. Отдай корону целтиберскую законному ее носителю и готовься к достойной казни.

Раздраженный моими словами, исполин начал дышать пламенем: все вокруг него загоралось, и он намеревался сжечь меня. Но, к изумлению его, пламень не прикасался ко мне, а обращаясь, опалял самого его.

Пользуясь сею его расстройством, склонил я копье мое и пустился во всю конскую прыть, чтоб пробить насквозь его желудок. Жестокий мой удар не причинил ему ни малейшего вреда, хотя копьё моё до самой руки моей вскочило ему в брюхо, и только удар грудью моего коня опрокинул его навзничь. Исполин встал и разинул на меня пенящуюся свою львиную пасть, готовясь проглотить меня. Ужаснувшиеся зрители, желающие мне победы, пришли в отчаяние и разразились жалостливыми восклицаниями. Однако я обнажил меч мой и ударил им приблизившегося ко мне исполина с такой силой, что разрубил его голову надвое и тело до самых грудей.

– Разрубай до полу! – донёсся до меня голос неизвестно откуда.

Но поскольку исполин уже упал и я считал его мертвым, то не обратил внимания на эти слова, а более от того, что не хотел устыдить богатырскую руку, которой следует производить только один решительный удар.

Но за эту гордость я был наказан, как вы услышите в продолжении моей повести. Едва тело исполина коснулось земли, как вдруг оно исчезло, а я увидел выскочившего из него зверообразного эфиопа в одеянии чернокнижника. Тотподпрыгнул, подобно кошке, в воздух и был подхвачен неизвестно откуда появившимся огненным орлом. Удар моего меча, разрушивший заколдованное тело исполинова, в котором он скрывался, лишил его только носа. Из язвы текла кровь, и чародей зажал её пальцами. Тогда понял я, сколько раз нужно было повторить мне удары; ибо, без сомнения, истребил бы я ими и самого чародея. Тот же, поднявшись на высоту, прокричал мне:

– Дерзкий богатырь! Ты разрушил мои чары и освободил от моей власти царя Иверона с его областью. Отныне эта страна от меня в безопасности. Я не могу никоим образом навредить земле, на которую протекла кровь моя. Но и ты, дерзкий, заплатишь мне за все эти муки своею жизнью. Я не сомневаюсь, что высокомерие твое погонит тебя искать освобождения детям Иверона. Знай же, что они в замке сестры моей, но ты прежде найдешь смерть свою, чем место их заточения, или скорее погибнешь, чем освободишь их.

– Да Не сомневайся, – отвечал я. – что я постараюсь сорвать тебе и сестре твоей головы, в каком бы то ни случилось замке. За гордость твою, бесчеловечный Зивиял (ибо я понял, кем былэтот чародей), я докажу тебе, что ты не в силах отвратить освобождение мною несчастных твоих узников; я полагаю в том мою славу.

Чародей плюнул на меня и отвернулся, а я с досады бросил в него копьем моим, хотя без всякого успеха. Потом чародей, обратясь к Иверону, заговорил:

– Царь целтиберский! Наказание тебе, определенное мною, прекратилось преждевременно; ты уже не скитающийся по свету нищий и будешь спокойно владеть своим народом; однако с тебя довольно и того, что ты никогда больше не увидишь детей своих: эти бедные жертвы своего упрямства сносят достойную им казнь.

– А я клянусь тебе всем, что свято, – подхватил я слова чародея и говорил Иверону, – что я возвращу тебе детей твоих или сам погибну.

Чародей не отвечал мне, а продолжал свою речь к целтиберскому царю:

– Я возвращаю тебе твоих подданных, которых я проглотил. Они все живы и обращены в деревья в твоем саду. С разрушением моего колдовства получили они прежний вид свой.

С этими словами он исчез.

Я указал приблизившимся вельможам на их монарха, и царь Иверон, возложив на себя знаки своего достоинства, поднесенные вельможами, взошел на колесницу. Он всенародно принёс мне свою благодность и просил меня следовать за собою во дворец его. Я на коне моем ехал по правую сторону колесницы, при радостных восклицаниях всего народа.

По отправлении торжества, которое было не весьма радостно для царя Иверона по случаю печали его о пропавших детях, повел он меня в покой, где стояли их живописные изображения. Изваяние Зорана представляло прекрасного юношу, в коем свет мог бы ожидать героя. Но могу ли я описать вам всё, что увидел я в лице Зениды? Я полагал, что взираю на божество, снизошедшее с небес в образе смертной девицы.

– Вот каких детей лишился я, – сказал Иверон, вздохнув.

– Да, – отвечал я, – Если кисть художника не польстила в изображении вашей дочери, не знаю я, какой богатырь не подверг бы жизнь свою всем возможным опасностям ради её избавления.

– Возлюбленный Сидон, – подхватил царь целтиберский, приметив действие, произведённое в моём сердце бездушными чертами своей дочери, – о если бы ты видел подлинник, ты сказал бы, что художник не всё ещё изобразил в её подражании. О, как бы я счастлив был, если бы за все твои одолжения мог воздать тебе, сделав тебя моим сыном, с какою бы радостью предал я в объятия твои мою Зениду.

Признаюсь, что я почти одним только воображением пленился до крайности прелестною дочерью царя целтиберского; почему не удивляйтесь, что я пал к ногам Иверона и, благодаря его за незаслуженную милость, повторял клятвы о презрении моей жизни ради избавления детей его. Царь Иверон был этим настолько тронут, что повелел с той минуты называть мне себя отцом своим.

– Если мы и не будем счастливы, – говорил он, – узреть при жизни детей моих, если Зоран погиб и Зенида не соединится с тобою вечными узами, то кто более заслуживает моего усыновления? Кто более заслуживает вручения в наследство моего престола, как не тот, кто вступился за меня из единой добродетели?

Я возблагодарил моего благодетеля, обнимая его колена, и просил дозволения в тот же день отправиться на мой подвиг. Тщетно старался он удержать меня при себе на несколько времени; я насильно вырвался из его объятий.

– Дражайший отец мой, – сказал я царю, – вы сделали свои несчастья общими и для меня. Но простительно ли будет влюблённому тратить время, в которое он может сократить на несколько часов из несчастной судьбы несравненной Зениды.

С этими словами я простился с ним, оставил целтиберскую страну и по наставлению волшебницы Тифеи обратил путь мой на север.

Я терпеливо сносил все трудности странствия. Любовь к царевне Зениде, которой были заняты были все мои помыслы, облегчала сносимые мною тягости: иногда я проезжал непроходимые леса, то взбирался на неприступные горы, переплывал морские заливы, сражался с дикими зверями или с бесчеловечными жителями варварских стран. Я всё это преодолевал, но не считал это достойной жертвой красавицы, которую обожал, не зная, в самом ли деле она такова, как я ожидал. Наконец, путешествуя целый год, лишился я коня моего и вынужден был продолжать моё странствие пешим.

Чрез несколько дней, зайдя в дремучий лес, в котором я был вынужден прорубать себе дорогу мечом, выбрался я на прекрасный луг. Я в жизни моей не видывал места, где бы природа лучше соединила свои прелести и расточила свою щедрость: чистейший воздух, наполненный ароматными испарениями всюду тут растущих благовонных цветов, колебался только от приятного пения птиц, которые украшали своим видом растительность. Прозрачные источники били ключом свежей воды из-под деревьев, которые приглашали под тень свою; зрелые плоды тысяч видов отражались на поверхности воды. Словом, всё там было очаровательно, всё привлекало. Стократно покушался я утолить мой голод висящими со всех сторон над головою моею плодами, но завещание Тифеи всегда удерживало мою алчность. Наконец, утомленный трудным путешествием и полдневным жаром, лег я под финиковым деревом, около которого обвившийся виноград листьями и гроздями своими составлял непроницаемую сень. Прохладный ветерок, качая ветви дерева, преклонял спелые виноградные гроздья почти к самым губам моим.

Представьте, каково было искушение человеку, не евшему более суток. Я сорвал гроздь и, держа её в руках, размышлял, не безрассудно ли я умираю с голоду, следуя завещанию волшебницы. Разве плоды всего света напоены для меня отравою от чародея Зивияла? Если он может погубить меня через пищу, он давно бы уже учинил это на прочей моей пище, которую я до этого потреблял. В таких размышлениях решил я было съесть виноград и поднес уже ягоды ко рту, как вдруг услышал позади себя голос кричащей женщины:

– Ах, прекрасный богатырь, удержись от вкушения! Ты в садах Зивияла.

Я бросил гроздь, вскочил и увидел позади дерева девицу неописуемой красоты Легкое ее одеяние, едва скрывающее то, что упрямые красавицы не всем показывают, придавало прелестям ее новое очарование. Следовало быть утомленным, как я, надо было так любить Зениду, чтоб не почувствовать чего-нибудь к божеству, представшему в надлежащем для искушения месте.

По крайней мере, я не забыл о вежливости. Я подошел к девице, сделавшей мне предостережение относительно опасной пищи.

Принеся ей благодарность, осмелился я спросить её, кто она такова.

– Я – несчастная царевна, – отвечала она мне, – впадшая в руки бесчеловечной Нагуры, сестры чародея Зивияла.

Если б лицо еёбыло похоже на изображение, виденное мною в чертогах Иверона, я счел бы ее за Зениду и упал бы тотчас к ногам ее. Столь подобно было описание в сих первых словах ее. Она была прелестна, но Зениду воображал я еще прелестнее.

– Приключения мои несколько длинны, – продолжала сия царевна, – и для того сядем, чтоб спокойнее могли вы их выслушать.

Мы сели, и она начала.

– Я дочь великого царя персидского. Уже обручена я была за короля армянского, который, – промолвила она вздохнув, – во всем подобен был вам, любезный богатырь. Я любила жениха моего, а он меня обожал. Но жестокая Нагура похитила меня почти из самых его объятий почти в самый день нашего брака. Красота, которую, сказывают, что я имею, побудила этуколдунью умножить мною число злосчастных, опредённых ею для забавы её жестокому брату. Я нашла в замке Зивияла до ста девиц; ибо волшебница похищала со всего света всех, которые отличались прелестями лица своего. Признаюсь, что вид, в каковом предстал предо мной брат ее, скоро изгнал из моей памяти любимого мною армянского короля. Я чувствую, что то было действие колдовства, ибо, впрочем, постоянное мое сердце не могло бы изгнать единственный предмет чистейшей моей любви. Но представь себе: бесчеловечный чародей, зачаровав мои чувства, наполненные жестокою к себе страстью, презрел мою любовь. Едва лишь взглянув на меня, не удостоил меня ни единым словом. Он всегда убегал от меня, когда я его искала. Сказывают, что какая-то царевна пленила его. Но благодарю богов, чувства мои переменились, я уже ненавижу неблагодарного… Но подумай, я – и не могу сносить презрения, – сказала она, схватив мою руку и прижав её к своей груди.

Признаюсь, что это обстоятельство привело меня в замешательство и без особого случая я бы не вышел из моего положения. Страстные взоры этой девицы, устремленные на меня, представили мне, насколько бы мог я быть счастлив, оказавшись в похожем положении с целтиберской царевной. Огонь, которым пылала грудь обручницы короля армянского, через соприкосновение рук переходил в мою. Воображение моё блуждало: я мыслил о Зениде, но взирал на её совместницу; сам внутренне противился родящимся во мне побуждениями, но целовал уста, нечаянно прикоснувшиеся к губам моим…

Ах! Да простит мне Зенида, это случилось сверх ожидания, это было лишь колдовство!

Однако в самое опасное для меня мгновение увидел я огромного тигра, бросившегося на персидскую царевну; смертоносные его когти вонзились в ее тело. Я вскочил, обнажил меч мой и, желая поразить тигра, нанёс удар, но промахнулся и концом меча задел по плечу ту, которую хотел избавить от когтей. В ту же минуту земля под моими ногами сотряслась, тигр исчез, прекраснейшее в мире место обратилось в забытую природою пустыню, а царевна персидская – в нагую черную старуху, тело которой было украшено седою шерстью и как бы нарочно только на плечах прикрыто клочком медвежьей шкуры, чтоб учинить совершенную противоположность прелестям виденной красавицы.

– О злодей! – вскричала она, обратившись в летучую мышь и удаляясь по воздуху в возвышавшееся на неприступной горе здание. – Сколь ты счастлив: едва ты не учинился добычей самой Нагуры; однако ты не избегнешь рук моих или раздраженного тобою ее брата.

Вскоре ведьма эта исчезла с глаз моих, а я остался недвижим в размышлениях об опасном моем приключении. Стыдясь моей неосторожности, я извинял слабость, в которую готов был опуститься только по сверхъестественному действию колдовства. Но я не понимал, кому обязан за эту неожиданную помощь и кому приписать привидевшегося мне тигра, спасшего меня от угрожавшего бедствия. Я не знал, с чего начинать, хотя и радовался, достигнув до замка Зивияла. Надежда на то, что я увижу, а может быть, и освобожу Зениду, наполняла меня бодростью. Я шел подвергнуться всему, что бы ни было, и уповал на силу своей руки и собственного оружия.

Я неутомимо поспешил к горе, превозмогая все затруднения, ибо мне предстояло перепрыгивать через опасные пропасти, спускаться с крутых утесов и каменных скал, сражаться с обитающими там страшными змеями. Но, двигаясь так целый день, я с огорчением видел, что замок чародеянастолько же от меня удалялся, насколько я к нему приближался. Мрачная ночь застигла меня на опасной каменной скале, так что я не смел ни спуститься с нее, ни найти там себе отдыха. Я сидел, обхватив себя обеими руками, и пытался бодрствовать. Но сколько я ни принуждал себя к этому, глаза мои против воли моей сомкнулись.

Ужасный шум пробудил меня. Я увидел великую, огнем пылающую гору, летящую прямо ко мне на голову. В страхе простер я мои руки, чтоб подхватить её; но поскольку я и держался на скале только с помощью рук, то, сорвавшись, стремглав полетел в находившуюся под моими ногами пропасть. Ужас смерти (ибо невозможно было предположить, чтоб тело мое не раздробилось на части от падения) привел меня в беспамятство. Сколько я в таком состоянии находился, сказать не могу, но, почувствовав, как меня облило нечто подобное холодной воде, пришел в себя и, к удивлению моему, очутился я у самых ворот замка. Я не имел времени рассуждать, во сне ли мне привиделось падение мое в пропасть или то было в самом деле и каким образом я остался цел, поскольку страшное видение обратило на себя мое внимание. Мне показалось, что ворота замка с громоподобным стуком отворились и из них пролилась огненная река. Смола и горючая сера, клокочущая в ней, лились водопадом.

Я принужден был уступить всепожирающему пламени; ибо тут неустрашимость не помогла бы мне; однако горящая жидкость стремилась за мною повсюду, куда бы я ни убегал. Утомившись бесплодным беганьем, видел я себя окруженным повсюду огнём. Уже чувствовал я жар, должный меня уничтожить, как вдруг появилась приближающаяся ко мне раскаленная железная ладья; которую волокли чудовищасамых непостижимых пород. Посреди неё увидел я бесчеловечного Зивияла с напряженным луком, готового пустить в меня огненную стрелу.

Не успел я еще ни к чему приготовиться, как стрела эта, сопровождаемая яростным взглядом чародея, полетела в мою грудь; я схватился за меч мой, однако это не помогло бы мне, если бы броня моя не была крепче коснувшегося меня оружия: стрела разбилась вдребезги о грудь мою, не причинив ей ни малейшего вреда. Тогда-то вскипел я гневом; все опасности исчезли в глазах моих; с мечом в руке я бросился в пылающую реку, рубил в досаде крутящиеся пламенные вихри, которые удерживали меня приблизиться к чародею. Волшебная сила моего меча тотчас уничтожила видение: огонь исчез, и удар мой падал уже на мерзкого Зивияла; но в то же мгновение железная ладья обратилась в великого крылатого змия, который, поглотив чародея, поднялся на воздух. Удар мой остался тщетным и лишь привел в колебание воздух вокруг меня. В жестокой досаде, что искомая добыча избегла от рук моих, я бросился к воротам замка, которые нашел запертыми замком с чародейскими письменами, и начал рубить их мечом моим. Заколдованные затворы не устояли противу действия моего оружия и, распавшись, открыли мне свободный вход внутрь жилища Зивияла. Все, что ни представлялось моим взорам, было мне мерзко или ужасно.

В одной стороне видел я прикованных чудовищ, терзающих еще трепещущие члены несчастных людей, выданных им на пищу; в другой представлялись мне котлы, варящие в себе змей и разных гадов; нестерпимый смрад заражал тут воздух, и всё здание было из черного закоптелого камня. Но сколь ни побуждала меня природа удалиться из этого отвратительного места, гнев удержал меня. Я ожидал дождаться нападения на себя чародея, в чем не обманулся. Он появился летящий против меня на самом том змее, который его поглотил.

– Дерзкий, – кричал он мне, – ты желал найти себе гроб в моем жилище, ты, без сомнения, получишь его!

Сказав это, он сразился со мною копьём, из которого брызгали столь пронзительные огненные искры, что сжигали в мгновение ока всё, к чему ни прикасались. Броня моя защищала меня от этого опасного оружия моего противника, и я имел свободу действовать мечом моим. Первый удар раздробил на части копье чародею, другим я лишил его руки. Змий хотел было опять пожрать Зивияла, но я, повторяя удары, отсек чудовищу голову; и оно исчезло, оставив колдуна действию неумолимой руки моей. Я не смотрел на его покорность, не веря словам лютого безбожника, и изрубил его на части.

Совершив это, я готовился к другому сражению, ибо не сомневался, что Нагура придет мне отомстить за смерть своего брата. Однако, проходя палаты, переходы и погреба, находившиеся в замке, я не нашел ее. Всюду господствовала ужасная пустота, и я, придя в себя, начал уже отчаиваться отыскать в этом гиблом месте возлюбленную мою целтиберскую царевну. Этовызвало во мне разные мучительные предположения. Я ожидал, что бесчеловечие колдунов погубило детей царя Иверона или удалило их в такую страну, куда желания мои не в состоянии довести меня к ним на помощь. Но между тем я вошел в прекраснейший сад.

Сколько бы ни были противны и гнусны первые предметы, обнаруженные мною внутри замка, настолько, напротив, пленяли они мои взоры здесь. Весна и лето соединялись тут в прелестнейшем порядке, а осень по местам являла свое изобилие. Статуи редкой работы украшали дороги и фонтаны; прохладная теньлиствы привлекала к отдыху. Я шел свыше часа; предмет отвлекал меня от размышлений и заставлял забыть об опасности того, что я нахожусь в жилище моего смертельноговрага Нагуры; пока, наконец, сияющее здание не обратило на себя мое внимание. Я ускорил шаг и очутился у стен хрустальной башни, не имеющей входа.

Внутри я увидел – о боги! – девицу, красоту которой никакое человеческое воображение представить себе не может; но, о друг мой Булат, могу ли я изъяснить тебе чувства, проснувшиеся в моем сердце при взгляде на неё? Это была Зенида, единственный предмет моих желаний, единственная мечта моих подвигов, но несравненно прелестнейшая, чем я видел ее в изображении во дворце отца ее. Она спала на постели, усыпанной розами. Я приближался, пожирал глазами ее прелести, не смея дышать, дабы не возмутить ее покоя. Но – ах! – этот сон ее был действиемколдовства.

Три дня сидел я у стены хрустального здания, ожидая ее пробуждения, не принимая никакой пищи, но тщетно: Зенида спала. Голод утомил меня; придя в бессилие, я опасался оставить здание, заключающее в себе божество души моей, чтоб, отойдяна поиски пищи, не утратить мою возлюбленную. Однако природа пересилила: я, забыл завещание моей покровительницы. Около хрустальной башни росло множество прекраснейших спелых яблок; глядя на Зениду, я машинально срывал плоды, съедал их, и насыщался. Когда голод перестал меня мучить, я вспомнил завещание Тифеи; ужас объял меня, но проснувшаяся Зенида прогнала всё из моих мыслей.

– Сидон! – вскричала она, вскочив в некотором роде исступления. – Я знаю, что привело тебя в это место. Я не противлюсь твоим намерениям, но хотя ты и погубил моего мучителя, однако не надейся вывести меня из этого зачарованной башни, пока не победишь ты всех богатырей, которых чародей вызвал на сражение с моим братом, царевичем Зораном. Ступай направо, там на поле брани найдешь ты их, готовых вступить с тобою в бой. Честь победы над ними отдаю я по воле моей достойному владеть мною. Брат мой не имеет достаточно сил сразиться с целым войском богатырей. Но если бы он и сразился, это по ухищрению чародея не возвратило бы ни ему свободы, ни меня не вывело бы из этого зачарованного заточения. Он дал мне право избрать противоборца, а я нарекаю им тебя. Ступай, возлюбленный, цена твоего счастья зависит от этого подвига.

Сказав это, она протянула мне свою руку; я целовал её сквозь прозрачную, разделяющую меня с нею стену. Я поклялся ей исполнить её повеление; хотел было изъяснить чувства сердца моего, как вдруг заметил, что я удаляюсь от хрустальной башни. Место, на котором я стоял, помчалось вместе со мною очень быстро, и вскоре я очутился вот на этом поле. Богатыри, лежавшие в разных местах на нём и как бы дожидавшиеся моего прибытия, вскочили и начали вооружаться.

– Ты соперник наш, ты – мнимый брат прекрасной Зениды! – вскричали они и бросились на меня со всех сторон.

Я начал обороняться, а они продолжали кричать:

– Последний, кто из нас останется, овладеет прекрасною Зенидою.

Бой продолжался целый день, и наконец я имел удовольствие видеть всех, нападающих на меня, павших на ратном поле от руки моей. Я готовился провозгласить победу, как страшный голос с воздуха пронзил мои уши. Я взглянул и увидел Нагуру, сидящую на черном облаке.

– Злодей, – кричала она мне, – наконец-то хитрость преодолела охраняющее тебя волшебство! Я отмстила тебе смерть моего брата твоею собственною. Ты насытил голод свой ядовитыми яблоками, от коих погибнешь сам и ничто уже тебе не поможет. А чтоб горестнее сделать смерть твою, я скажу: знай же, что ты видел не Зениду, помогшую твоему искушению: это была я, руку коей ты целовал с таким восхищением. Я приказала тебе сражаться с богатырями, но ты сражался лишь с зачарованными деревянными статуями, и всё это нужно было потому, чтобы движение ускорило действие яда. Погибни, злодей! Вот чем обернулся брак твой с негодною твоею Зенидою.

Когда ведьма окончила речь свою, смертный сон распростерся на все мои чувства: я упал и полагаю, что спал до самого того часа, в который вы, храбрый Булат, возвратили мне жизнь мою.