– Богатырь этот родился близ древнего города Изборска при великом Белом озере, от благородных родителей, служивших русским князьям. Отец его при самом его рождении, во время междоусобных браней, был убит бунтовавшими финнами. Нежная его супруга не могла снести этого урона, и в короткие дни горем была вселена в гроб; а Булат в младенчестве при разграблении дому своего был похищен в пеленках бунтовщиками, кои и отдали его за пенязь[118] некоторому, пожелавшему купить его, пустыннику. Кто таков был этот пустынник, я со всем моим старанием проведать не смог, но по всем его чрезвычайным свойствам заключаю я, что это был кто-то из числа духов, хранивших золотой сосуд.

Сей пустынник воспитывал его своими руками. Львиное молоко, коим он поил его, действовало, что он возрастал не по годам, а как говорится, по часам, и, всасывая в себя соки крепчайшего на свете зверя, утверждал свои мышцы к хранилищу сверхъестественной силы. Десяти лет он мог уже выдергивать великие дубы из корня, к чему может быть действовало помощью то, что пустынник, пред даванием питомцу своему молока, охлаждал в нём раскаленный булатный меч; по крайней мере, известно, что по тому получил он свое имя. Все, могущее влиять в него склонность к добродетели, соединить сию с его природою и намерениями, не было упущено в попечениях оного пустынника.

По достижении Булатом двадцатилетнего возраста был он образцом благонравия и со всеми своими достоинствами был вполне готов к вступлению в звание богатыря. Сего довольно было, чтобы возбудить во мне и моих адских собратьях жестокую к нему ненависть. Мы не могли предвидеть, к чему небеса предопределяют этого редкого юношу, но не могли и ожидать в нем, кроме злейшего себе неприятеля; а сего достаточно было, чтобы привлечь нас преследовать егоповсюду и в малейших его действиях, противопоставляя ему хитрейшие искушения. Все, казавшееся нам удобным к нарушению его добродетели, было истощено, но, к досаде нашей, всегда без успеха. Ненавистный пустынник умел уничтожать наши лести и удерживать в своей власти невинное сердце Булата. Сколько коварнейших сетей доблестно расторг он! Со всем тем я не отчаивался улучить время, и ожидал помощи от природы, чтоб учинить его неспособным к званию, в которое посвятил его пустынник.

Между наставлений, подаваемых от него, слышал я заповедь, воспрещающую богатырю покоряться прелестям нежного пола прежде совершения трех отличных подвигов; это-то и казалось мне тем узким местом, где я смогу восторжествовать. Я ведал, что происхождение природы гораздо превосходнее происхождения разума. Первая есть дело богов, а другое – деяние человеческое, и что по этой причине разум часто уступает природе, следовательно, от чувств его возраста я ожидал, что они покорятся врожденным побуждениям.

Пустынник совершил уже свои наставления русскому богатырю; повелел ему идти для поиска приключений, могущих прославить его имя. Он простился с юношей навсегда и не дозволил, кроме трех дней, долее медлить в его пустыне. С тех пор Булат не видал своего наставника, но, почитая трехдневное пребывание в его жилище таинственным законом, заключил до того времени из него не исходить. Тогда-то и ожидал я успеха в моем намерении.

В первые два дня старался я внушать ему во сне роскошнейшие мечтания, чтобы приготовить его к преступлению своего обета наяву; он видел себя многократным победителем в опаснейших приключениях, окруженным славою и честью; избавителем прекраснейших царевен от хищных исполинов; родители их великолепно угощали его, предлагали наследниц своих в супружество, придворные красавицы предлагали прелести свои к его услугам и тому подобное. Но богатырь, пробуждаясь, забывал обэтих мечтаниях и помышлял только о том, что у него нет оружия; он на сей конец выдергивал великие деревья с корнями и испытывал крепость их ударами о каменный утес; однако же, раздробляя их единым ударом, воображал, что данная ему бессмертными сила должна получить от них и пристойное себе оружие, и ожидал, что за тем только и должно ему медлить целых три дня в пустыне.

Проникая по этим обстоятельствам в его мысли, учредил я новое ему искушение, которое при том согласовалось и с моим намерением. Я претворился в образ шестнадцатилетней девицы, одаренной наивозможнейшими прелестями невинности и красоты, и имеющей на себе столько одеяния, чтоб лишь нельзя было счесть её совсем нагою; но чтоб взоры его не имели труда досадовать на вежливость портного, гнилую лутошку[119] обратил я в вид богатырского обоюдного меча, и с ним, окружась темным облаком летел к отверстию жилища пустынника, где Булат покоился крепким сном. Я изумился, найдя близ него богатырскую дубину, и тотчас вознамерился её, как препятствие в моем предприятии, похитить, но прикосновение к ней прошло мне не даром; я был опален пронзительной молнией и принужден был обратиться в бегство. Я обратился к Демономаху, начальнику чародеев, и тот по таинственному своему искусству прознал, что в этой дубине вложена часть скипетра великого Чернобога и что потому владеющий этим оружием в безопасности не только от всех возможных нападений, но и от силы самого ада. Больше того, ни кем сооружена эта дубина и каким образом она принесена к богатырю, мы не могли проведать.

Не можно изобразить вам досады, почувствованной мною от такого препятствия в моем предприятии коим надеялся я оказать великую услугу моему начальнику, адскому князю Астарофу. Однако по внушению его я надеялся произвести то лестью, чего невозможно было добиться силою; я предстал в уже сказанном мною образе девицы с мнимым мечом к спящему богатырю и ожидал его пробуждения. Но, к моему удивлению, прошли два месяца, в которые сон, невзирая на все покушения мои к пробуждению Булата, владел им. Я сравнивал заповедь пустынника о трехдневном только в пустыне его пребывании с этим двухмесячным сном и не мог извлечь из того иного заключения, кроме того, что сон этот есть непосредственное действие от богов, служащее к лучшему укреплению сил в богатыре, как то и в самом деле было; ибо после узнал я, что Булат, проведя двухмесячный срок в успокоении, мог потом целых два года бодрствовать без малейшего отягощения для своей природы. Наконец этот несносный мне богатырь проснулся.

Первый предмет, представший взорам его, был я, или, лучше сказать, привидевшаяся ему по моему наущению девица. Он с великим удовольствием насыщал зрение свое прелестями, коих до того времени еще не видывал. Я примечал действие всесильной природы по рождающемуся на щеках его розовому пламени и для того не медлил пользоваться этим расположением чувств юности. Я подошел к нему с нежным взором и, взяв его руку, заявил ему:

– Богатырь, определенный к славным подвигам! Сетование твое о недостатке оружия услышано бессмертными. Я предстаю по их велению, чтоб сделать тебя владетелем этого меча, если только согласишься ты исполнить некоторые условия, от коих, может быть, ни один смертный отказаться не в состоянии. Ведай, что я единственная дочь славного царя волшебников; родитель мой провел всю жизнь свою и истощил всю силу знания своего в сооружении этого меча, который владеющего им делает непобедимым. Но со всей его таинственной наукой, хотя посредством её он мог повелевать стихиями, не в силах, однако, был укротить одного бунтующего своего подданного, который, овладев волшебной его книгою, изучил по ней всем сверхъестественным знаниям и стал ему в силах равен. Питаемая им ненависть к своему господину побудила его учинить ему жесточайшее озлобление: когда не мог он действовать над моим родителем, вздумал он через меня приключить ему смертельное огорчение. Бунтовщик знал, что никто не может достигнуть на престол родителя моего, как мой будущий супруг, и посему, предприняв воспользоваться этим правом, учинил меня в глазах всех мужчин столь гадкою, что ни один из них не может взирать на меня без отвращения. Но ты, любезный богатырь, видишь, что я заслуживаю лучшую участь, нежели навечно остаться девицею!

Это возглас препровождаем от меня был с таковым взором и нежным пожатием руки, что богатырь попросил меня скорее закончить мою повесть и объявить условия; я чувствовал, что рука его, заключенная в моей, дрожала.

– Бунтовщик, – продолжал я, – ожидал, когда уже я не смогу, будучи зачарованной им, сыскать себе пристойного жениха, то принуждена буду выйти за него. Родитель мой, объясняя мне все обстоятельства его умысла, прилагал великое старание выдать меня замуж; он действовал всеми силами своего знания, но бесплодно; все призываемые им на сей конец царевичи и богатыри, только взглянув на меня, содрогались и тайно уезжали из нашей столицы. Естественно, что отец мой, полагающий во мне всю будущую свою надежду, почувствовал от того великую печаль, повергшую его в гроб. Пред смертью своею вручил он мне этот меч, сказав:

– Дочь моя, если ты не будешь счастлива, чтоб какой нибудь добродетельный богатырь разрушил очарование нашего злодея, по крайней мере не достанешься ты ему в добычу, ибо владение мечом этим сохранит тебя от его хищности. Желающий владеть этим непобедимым оружием долженствует прежде стать твоим супругом.

Я заклинаю тебя не нарушать сего условия, ибо оно избавит тебя от нашего врага, не могущего коснуться к человеку имеющему сей меч.

Три дня прошло после предания земле тела моего родителя, как в одно утро блестящее облако, влетев в окно моих покоев, произнесло глас, повелевающий мне вручить тебе, о Булат, меч сей на необходимом условии учиниться моим супругом. Оно принесло меня сюда, и я давно уже дожидалась твоего пробуждения, не смея нарушить сна, рассыпающего на лице твоем приятности, рождающие во мне желания, коим стыдливость моя едва может противоборствовать. Теперь скажи, любезный богатырь, находишь ли ты меня довольно отвратительною, чтоб не последовать воле богов, желающих сделать тебя владетелем непобедимого оружия?

– О прекраснейшая царевна! – вскричал Булат, схватив мои колена. – Сии условия, которые самих богов могут учинить благополучными.

Я опустил руки мнимой красавицы на его шею; уста богатыря коснулись ее груди.

Я чаял восторжествовать, но вдруг он, покровительствуемый небесами, воспрянул из своего заблуждения и, вырвавшись из очаровательных объятий, отскочил.

– О боги, – вскричал он, – я едва не омрачил достоинство моего звания! Сколь ни прелестны ваши, несравненная царевна, предложения, но я не могу ими воспользоваться; я не совершил еще никаких подвигов. Закон моего чина и принесенные при вступлении в него клятвы обязуют меня сохранить чистоту моего юношества. Владейте вы своим мечом и ожидайте от времени и моего счастия, что может быть заслужу я оный с вашею рукою. Между тем боги, может быть, сами пошлют мне оружие… Ах! я вижу его! – вскричал богатырь, взглянув на близ лежащую дубину, и схватил сию в руки.

Бесплодно старался я уверить его, что сия нечаянно оказавшаяся рядом дубина должна быть лишь зачарованная палица, подложенная от врага ее затем, чтоб воспрепятствовать ему в счастие овладеть непобедимым мечом и престолом царя волшебников; тщетно напрягал я действие чар этой мнимой красавицы, её убеждения, слезы, чтоб побудить его к скорейшему заключению брака. Он отверг все мои доводы и лишь желал испытать, справедливо ли мое мнение о найденном им оружии действием моего меча. Можно легко догадаться, что я не в состоянии был на это согласиться; я рассчитывал ласками девицы преуспеть еще в моем намерении и для того заключил его в объятия. Я употреблял всю возможную лесть и силу, но по несчастью, которому и духи иногда противиться не могут, меч мой между тем коснулся Булатовой дубины и получил истинный вид свой: лутошки. Богатырь это приметил; он пришел в великий гнев, что я дерзнул поставить ему такое искушение, и дал дочери царя волшебников столь сильную пощечину, что оная исчезла, а настоящий Астулф лишился притом и своего левого уха.

Богатырь, восторжествовав своею победою, возблагодарил небеса как за избавление свое в столь опасном искушении, так и за ниспосланное ему оружие, действие коего он уже испытал над очарованным, и, нимало не мешкая, отправился в места, куда его призывала слава.

Тогда еще в русской державе продолжались междоусобия. Булат пристал к стороне законного своего государя и дал ей такой перевес, что вскоре мятущиеся финны принуждены были в покорности ожидать своей судьбы. Разумное правление вельможи Драшка, уровнявшего их в правах с победителями, положило вечный мир в сердцах их, наполняя оные вместо кичливости и вражды благодарностью. Булат, не имеющий упражнения по своему званию, готовился искать опаснейших приключений и разведывал о случаях, достойных его подвига.

– Я с моей стороны, – продолжал Астулф, – имея к прежней моей против Булата ненависти то озлобление, что лишен был левого уха его рукою, не упускал его из вида, неусыпно стараясь нанести ему какой-нибудь вред.

В то время появился в Варягии исполин необычайного роста и силы. Он требовал у варяжского князя, чтобы тот отдал ему добровольно свою корону или противопоставил бы ему богатыря, могущего на единоборстве с ним оспорить это его требование. Смежность Варягии с русскими областями подавала мне надежду, что Булат при первом призыве на подвиг не пропустит искать в нём своей славы. Уверясь в сем, обратился я к товарищам моим, князьям тьмы, для совету, каковым бы образом учинить оружие Булата, не действующим на исполине, и тем бы приключить неизбежную погибель ненавидимому мною богатырю. Посредством крайнейшей силы колдовства составили мы воду и, облив ею у спящего исполина голову, обратили её в крепчайшее железо. Вдобавок к тому я с тысячею подвластных духов был отряжен помогать исполину и подхватывать во время сражения удары, грозящие попадать на его тело.

Между тем варяжский князь, устрашенный таковым требованием исполина, не знал, что делать. Все витязи его, имевшие усердие к своему государю и довольно храбрости, чтоб сразиться с исполином, пали жертвою своей неустрашимости и погибли на поединках. Отчаянный монарх засел в своей столице и послал гонцов во все страны света, призывая богатырей на подвиг. Булат первый из них услышал этот клич и первым предстал варяжскому государю с предложением услуг своих. Обрадованный князь осыпал его благодарностями и почестями, и между тем, как богатырю оказывано было угощение, исполину же было возвещено, что наутро имеет выступить против него на единоборство русский богатырь.

Лишь только солнце осветило берега Варяжского моря, стены города покрылись неисчислимым множеством народа. Государь торжественно провожал храброго своего защитника из дворца до городских ворот, у коих, принеся жертву великому Перкуну[120], простился с ним и вошел на подзорную башню, чтоб стать трепещущим свидетелем избавления своего или лишения престола. Тогда же ворота городские при звуке бубнов и ратных рогов отворили, и Булат, вооруженный единой своей дубиною, пошел на подвиг.

Исполин, гордящийся своим ростом, начал громко смеяться, увидеы приближающегося своего противника, и смех его был столь пронзителен, что отстоявшие в полуверсте на стенах городских зрители вынуждены были заткнуть свои уши. Он оскорблял нашего богатыря ругательными кличками:

– От этой-то лягушки, – говорил он с презрением, – ожидает варяжский князь обороны венцу своему!

Я старался, присутствуя при нём тайно, вливать в него гордость и презрение, чтоб тем, возбудив в богатыре досаду, привести его в излишнюю запальчивость, учинить нападение со стороны его нерасположительным, и железноголовый исполин продолжал свои насмешки и угрозы.

– Куда ты идешь, мелкая тварь? – кричал он Булату. – Мне стыдно будет, если я употреблю против тебя оружие; одной оплеухи довольно для уничтожения дерзкого варяжского защитника со всем его высокомерием… Но слушай, уже в последний раз: раздавив тебя, я не хочу больше медлить, и варяжский князь должен мне – сорву с него коронувообще с его головою. Дай мне в этом клятвенное со стороны его обещание!

– Я не удостоил бы тебя ответом, – сказал Булат с презрением, – если б не касался ты чести защищаемого мною государя. И так принужден я унизить себя, чтоб отвечать тебе. Я вижу, что железная твоя голова мало имеет в себе мозгу, если ты судишь о человеке по его росту. Не обещая тебе никаких условий со стороны защищаемого мною государя, объявляю тебе его именем, чтоб ты приготовился заплатить жизнью за дерзкое твое требование!

Сказав это, приготовился он к нападению. Я, ведая важность оружия русского богатыря, распорядил подвластных мне духов к подхватыванию ударов; каждый член тела исполина заняли по нескольку духов и с усердием ожидали начала битвы.

Исполин, раздраженный словами богатыря, вскрикнул страшно и, наскочив, хотел раздавить его ногою, но Булат встретил его жестоким ударом своей дубины, что, без сомнения, учинил бы его одноногим, если бы духи, подоспев совокупно, не подхватили удар. Однако исполин лишился всей нашей защиты, ибо молния, исшедшая из оружия Булата, низвергла меня со всеми моими прямиком в ад. Исполин стал предоставлен только естественным своим крепостям, и одна лишь железная голова его на несколько мгновений выдержала жестокость поражений оружия Булата.

Бой был страшный; тут видим был спор искусства с дарованиями природы: борьба небес с адом. Удары исполина, способные по одиночке разрушить великую гору до основания, пропадали без действия, отражаемые проворством Булата. Тот уклонялся от наскоков дебелого тела его и каждым падением смертоносного оружия своего отторгал часть либо брони исполина, либо куска мяса до костей. Зачарованная голова его была неприступна, ибо, как вершина многолетнего дуба, возвышалась почти до облаков.

Богатырь видел это препятствие своей победе; он умножил удары и, отбивая стремящиеся в него от его противника, поражал вместе с тем ноги исполина, так что с каждым прикосновением дубины рост чудовища убавлялся саженями. Кусок за куском отлетал прочь, и вскоре эта гордая громада, лишенная ног, опиралась вместо пяток уже на коленах, а потом, оставшись без лядвий, поддерживалась только задом, но всегда укрепленная в злобе, чтоб растерзать или хотя бы раздавить падением тела своего богатыря, ее уничтожающего.

Исполин, чувствующий свою погибель, ревел ужасно, проклинал богов, пена била клубом из его окровавленного рта, он кусал собственное свое тело и частями оного с целыми фонтанами крови плевал в Булата. Та, соединяясь с текущею из отбитых ног его, наполнила место побоища, так что богатырь наш стоял в крови по самый пояс. Исполин ослабевал и, видя свой неминуемый конец, наполнился ярости и отчаяния: он, изрекая тяжкие хулы, собрал остатки сил своих и бросился на богатыря, чтоб падением своим раздавить его, но это довершило битву. Едва только наклоненная голова исполина стала досязаемой, Булат поразил её своей дубиной, и удар был столь жесток, что мозг из раздробленного черепа брызнул до самых городских стен.

Богатырь возгласил победу и, вырвав клык из челюстей исполина, возвращался к обязанному им варяжскому государю, который, торжественно встретив его, проводил во дворец свой. Радость об избавлении от такой опасности была отмечена празднованием на целые два месяца во всей Варягии. Булат, увенчанный славою и осыпанный почестями и наградами, был первым лицом во всех пиршествах и забавах; он умел оживлять их своим веселым нравом и с того времени взял в привычку после каждой знаменитой победы проводить в веселии и попойке с приятелями по целому месяцу. Но поскольку после такового богатырского веселья потребно было и довольное отдохновение, то и заснул он крепко в увеселительных чертогах варяжского князя.

Во время этого сна, продолжавшегося целый месяц, ад, пристыженный неудачей своего намерения, кипел злобою и из непроницаемого коварства сплетал новую сеть, в которую можно было бы запутать и низложить богатыря, дерзко стремящегося к славе.

Тогда чародей Змиулан был еще жив; он, оказавшись по некоторым обстоятельствам при дворе косожского князя, смертельно влюбился в дочь, княжну Светану, уже просватанную невесту аварского короля Кигана. Он бы легко похитил ее посредством своей адской науки, если бы тому не мешал талисман, повешенный ей на шею при самом еще ее рождении по дружбе с родителем ее от каббалиста Роксолана. Змиулан, будучи знаем при косожском дворе простым только чужеземцем, не устыдился набраться дерзости и просить торжественно княжну Светану себе в супружество. Легко догадаться, что ему с презрением было в том отказано и учинена поносная высылка его из областей косожских. Он удалился, закляв себя отмстить за обиду свою косогам чувствительным образом. Кипя злобою, решил он совершенно разорить их отечество, и для этого, призвав на помощь проклятую свою науку, воздвиг он двенадцатиглавого Смока и послал его опустошать ненавистную себе страну. Чудовище это имело львиный стан, крылья, подобные летучей мыши, ноги и хвост, покрытые непроницаемой чешуёю с острыми когтями, а между числа змеиных голов своих одну человеческую и способную говорить страшным голосом.

В один ясный летний день густое черное облако покрыло косожскую столицу и, учинив тем в обеденное время вечерний мрак, привело всех в ужас.

Облако это, свиваясь в клуб на полях пред городом, разорвалось с великим громом и изрыгнуло из себя чудовище. Ужаснувшиеся косоги бежали на городские стены, чтобы удостовериться в образе, каковым разгневанные, по мнению их, боги их казнить хотят, и едва облако исчезло, увидели они чудовище, идущее к ним. Многих объял трепет и принудил бежать в сокровенные места, но было довольно и отважных, которые пускали в него стрелы и метали с бойниц из пращей великими камнями, хотя без всякого успеха. Смок глотал камни и стрелы, не проницающие тело его, и говорил со страшным хрипением следующее:

– Косоги! Не помышляйте нападать на меня обыкновенными человеческими силами; покушения ваши будут гибельны и бесплодны, ибо и самые сверхъестественные средства против меня не помогут. Одно вам предлагаю на выбор: если не хотите, чтоб я в стране вашей истребил всех живущих, отдайте мне на съедение княжну Светану, после чего я без всякого отлагательства удалюсь из земли вашей в необитаемые Валдайские пустыни.

Сказав это, чудовище легло на великом камне и ожидало, какое по требованию его принято будет решение. Слышавшие это косоги с печальным ужасом бежали возвестить о произошедшем своему государю. Несчастный князь оцепенел от слов сих. Хотя он был и добрый монарх, но порфироносец и человек жестоко сражались в его особе. Погибель государства и гибель единственной дочери – два предмета, равно драгоценные. Великодушие его побуждало самого себя принести на жертву в пользу народную; он хотел сам идти сразиться с чудовищем, чтоб, по крайней мере, погибнуть, и не быть жестокосердым свидетелем конца бедной своей Светаны. Но вельможи не допустили его предаться очевидной опасности, равно как не хотели они слышать, чтоб надежда княжеского рода пресеклась в единой наследнице престола, если б согласиться на требование чудовища. Они к отчаянному государю приставили верных телохранителей, чтоб не допустить гибельного отечеству его великодушия, и на сей раз впервые на свете монарх по усердию подданных взят был под стражу.

Между тем был собран великий совет на городской площади. Общая опасность не допускала разделяться голосам, как это обыкновенно бывает в прочем, когда частные корысти владеют вельможами; они и народ согласно приговорили отказать чудовищу в его требовании, хотя бы то стоило погибели всего государства, и пока небо не пошлет им избавление, сражаться с ним и искать средств умертвить его. Множество юношей, испытанных витязей и отрядных полков принимали на себя этот подвиг; предложение их принято было с надлежащею благодарностью, заключено было предоставить на выбор их, совместно ли, или по одиночке выходить им на сражение, и послать гонцов во все соседние государства для возвещения об этом приключении сильным могучим богатырям, а особо к королю Кигану, чтоб узнал он о опасности, грозившей его обручнице и государству, владеющий род коего он должен был восстановить.

Однако все отважные погибли в своем доблестном предприятии; ни сила, ни искусство не помогали против Смока; он терзал и пожирал всех нападающих.

Посланные гонцы имели не лучшую участь: чудовище прилежно стерегло всех исходящих из города, и все они пали плачевной добычею алчных челюстей его. Нельзя было ожидать спасения, кроме как от молвы, разнесшей повсюду слух о несчастье земли косожской. Отчаянные жители ее не смели выходить из домов своих и нашли последнее прибежище в молитвах к бессмертным; ибо люди тогда лишь прилежно взывают к небу, когда сами в себе не видят помощи. Между тем Смок, не могущий войти только в город, опустошал деревни, стада, нивы и луга, и в малые дни можно уже было сказать, что цветущая косожская область вскоре станет плачевной пустыней…

– Я радовался, – продолжал Астулф, – успехам мщения покровительствуемого Астарофом чародея. Но чтоб подвергнуть вящей опасности богатыря Булата, ибо не сомневался я, что он при первой вести об этом приключении устремится в Косогию, – вздумал я соорудить ему неприятелей посильнее, нежели двенадцатиглавый Смок.

Римляне, присвоившие себе право владеть всем светом, имели на этот случай войска во всех странах обширных границ своих. Полководцы их готовы были на всякий случай воспользоваться удобным временем к завладению какою-нибудь областью. Римского полководца Камилла[121], возвратившегося тогда с победой от славного города Вей, беспрестанные войны с немецкими народами принудили расположиться с ратью близ Булгарии, и, следовательно, был он не в дальности от земли аваров и косогов. Мне известен был гордый и влюбчивый нрав этого римлянина, чем и решил я воспользоваться, чтоб, внушив ему страсть к княжне Светане, сделать его врагом аварскому королю Кигану и тем самым отвлечь его от помощи стране, принадлежащей отцу его возлюбленной; а притом – не удастся ли и богатыря Булата, всегда готового в близ произошедших войнах искать своей славы, повергнуть на мечи римские?

В таковых расположениях принял я на себя образ старухи и в пристойном косожской придворной одеянии требовал допуска пред Камилла. Получив его, я говорил ему что слава, разнесшаяся о его достоинствах и победах, заочно пленила сердце единственной наследницы сильной области косожской и такой красавицы, каковая достойна учинить счастливым жребий подобного ему героя; что княжна, государыня ее, будучи принуждена повиноваться власти своего родителя, против воли обручена с аварским королем, и, считая участь эту для себя весьма низкой и несчастной, принуждена, забыв девическую благопристойность, взять чрез меня прибежище к победителю почти всего известного света, в твердой надежде, что Камилл храбростью своей избавит ее от противного для неё брака и, может быть, сочтёт, что ему приличнее стать государем косожским и супругом княжны, составляющей прелестями своими украшение нынешнего века.

Потом показал я римскому военачальнику портретпринцессы и сумел столь сильно заразить его любовью к Светане, что он в то же время отправил послов, как к косожскому князю с требованием его дочери за себя в супружество, так и к аварскому королю с грозным повелением оставить своё намерение о союзе с Светаною. Ожидаемо, что он, хотя посол его, провождаемый мною, безопасно от Смока проехал к косожскому двору, в обоих местах получил отказы. Родитель Светаны отвечал ему, что несчастное обстоятельство страны его не дозволяет ему помышлять ни о каких союзах, а особенно когда дочь его обручена уже по собственному ее выбору за короля Кигана; а тот настолько был раздражен наглостью Камилла, что, прогнав посла с бесчестием, объявил римлянам войну и готовился учинить нападение на их области.

Во время этих затеянных мною и чародеем Змиуланом смятений в двух союзных государствах одно из них доходило до своего падения от всепожирающего Смока. Киган ничего не знал об опасности, грозящей его возлюбленной, и занимался приготовлениями к войне с римлянами; а родитель Светаны, продавленный бедствием своего отечества, упросил вельмож своих, чтоб те покорились воле небес и погибелью его дочери избавили бы себя и всю страну от неминуемой смерти; ибо надлежало пропасть либо от чудовища, или с голода, потому что провоз съестных припасов повсюду стал невозможным. Вельможи, каждый из которых уже оплакивал потери либо сына, либо родственника, либо целой волости своих подданных, не упорствовали против этого великодушного предложения.

Уже назначен был день, в который по принесении к богам последних жертв умилостивления надлежало отвести Светану на съедение чудовищу. Она неминуемо погибла бы, если бы благодетельствующий косогам каббалист Роксолан не ускорил с подачей ей помощи, пробудив спящего богатыря Булата.

Явившись ему в сновидении, Роксолан уведомил Булата о славном подвиге, призывающем его в косожскую страну. Булат воспрянул ото сна, возвестил о своем сне и, простившись с варяжским государем, осыпавшим его благодарностями и подарками, которых он, кроме одного багряного богатырского плаща, не принял, бодро прошествовал на приключение, обещающее ему новую славу.

Между тем наступил роковой час для княжны Светаны; время молитв окончилось, боги не внимали воплям унылого народа, никто не явился защитить несчастный ее жребий. Одели ее в черное платье, и едва дышащий от горя родитель сам возвел её на торжественную колесницу; он вез ее за городские врата, не помышляя ни о какой опасности, или сам желая погибнуть с нею вместе, или подкрепляемый своим геройским намерением послужить ко благу общества.

Рыдающий народ орошал его путь чистосердечными слезами; болезненные вопли пронзали воздух и взлетали на небо. Но это зрелище удобнее вообразить только сердцам чувствительным, нежели мне, повествователю, начертать пером моим; должно быть очевидцем или иметь понятие о том, сколько трогает любовь монаршая подданных, видящих столь крайний опыт заботы о спасении отечества, чтоб представить в мыслях жалостное это шествие. Не было никого, кто бы ни был пронзен совершенно искренним сетованием; всякий рыдал, всякий желал отдать душу свою к спасению Светаны; однако же никто не остановил шаг коней, везущих смертную колесницу своей государыни, и оставался проливать слезы в городских стенах.

Князь косожский, напоследок обняв свою возлюбленную дочь, упал в обморок; усердные вельможи отвезли его во дворец, а княжну оставили на произвол судьбы и чудовища. Она полумертвая брела к великому камню, где обитал Смок, чтобыпоскорее покончить свои мучительные минуты. Сколь ни ужасно было ожидаемое зрелище, сколь ни поражены были вельможи и народ, однако ж многие взошли на городские стены, чтобы напоследок благословить душу своей княжны, когда та полетит на небо, а особенно усердные жрецы, коим закрытие города не дозволяло ходить по деревням, для обмана народа и сбора богожертвенных сребренников в кошельки свои, и с нетерпением ожидали наступления благополучного часа своему отечеству.

Но Смок, удалившийся тем временем на добычу, медлил предстать со своими спасительными на тот раз косогам челюстями. Уже набожнейшие из жрецов троекратно с надлежащим умилением воскликнули:

– О бич богов, ужасный Смок! Приди же взять свою жертву и оставь страну нашу!

Наконец крутящаяся вдали пыль столбом показала быстрое приближение чудовища. Зрители затрепетали и готовы были зажать глаза свои, чтоб не видать жалостного действия, которое, однако, они вышли посмотреть.

Болезненные восклицания возобновились, но были остановлены появлением двух богатырей. Один из них шел пешком быстро, опираясь о землю своею тяжкою дубиною, а другой, вооруженный полными доспехами, скакал на добром коне, и раздувающиеся у того пламенные ноздри доказывали, что богатырь в пути своем не медлил. Они оба одновременно подоспели к великому камню.

Конный соскочил опрометью и, воскликнув:

– О, боги!.. Светана! В какой час. и в каком ты состоянии! – бросился к ней с объятиями, а пеший встал, опершись на свою дубину

Княжна, которая была почти без чувств, пришла в себя; слезы, упавшие из глаз подоспевшего всадника, пробудили её.

– Ах, возлюбленный Киган! – воскликнула она, – Еще боги ко мне милостивы, если я еще тебя вижу!.. Но удались, я должна погибнуть. Не умножай смертельного моего горя своею опасностью.

– Мы погибнем вместе, – говорил Киган, – или чудовище будет растерзано моими руками.

– Да, – сказал холодно богатырь, опершийся на свою палку, – если Булат позволит тебе отнять у себя честь такого славного подвига. Смоки не везде и не каждый день попадаются. Довольно с тебя, чтоб ты утешал сию девицу, между тем как я стану управляться с чудовищем.

– А, так ты тот славный русский богатырь, убивший железноголового исполина, – сказал Киган с удивлением – Я почитаю твою неустрашимость, но не соглашусь никогда, чтоб кто-нибудь, кроме меня, был избавителем моей невесты.

– Избавляй ты ее во всех других случаях, – подхватил Булат, – а теперь… Сказать правду, я не люблю делиться ни с кем опасными приключениями.

– Как бы то ни было, – отвечал король, – но и я не меньше твоего имею в себе отваги взять на себя это. Киган не привык никому быть обязан избавлением в своем собственном деле. Еще ни один богатырь не имел труда защищать меня.

Короче сказать, богатыри говорили хотя и с почтением, но от часу всё резче и в итоге согласились решить, кому достанется драться с чудовищем, через поединок. И может быть, один из храбрых лбов остался бы раскроенным, если б княжна Светана не вошла в посредство.

– О, мой возлюбленный Киган, – сказала она аварскому королю, – ты подаешь мне великий опыт твоей ко мне горячности. Ты пришел спасти жизнь мою, тебе принадлежащую, или окончить свою вместе со мною? Не довольно ли, что ты пришел почти на верную погибель, но какое имеешь ты право подвергать опасности дни свои, принадлежащие единственно мне? Для чего не хочешь ты быть благодарным богатырю, заслуживающему твоего признания? Ты пришел по должности и побуждаемый страстью, а победитель исполина только для того, что его привлекло великодушие. Справедливо ли вам ополчаться друг против друга и, взаимно нанося удары крепости мышц, еще не испытанных, лишать свет одного из двух первейших его покровителей? Рассуди прилежнее, должно ли вам, междоусобствуя, терять силы, нужные к моей защите? Кто б ни выиграл из вас право сразиться со Смоком, который не замедлит появиться, то ослабленному ли ополчаться на такое чудовище? Но если по несчастью рука твоего противника в великодушии и храбрости лишит меня моего возлюбленного? Ах! Нет, я такого не допущу… Я заклинаю тебя не отходить от меня ни на шаг и подкреплять мою слабость во время столь ужасного зрелища!

К этому повелительному гласу любви Светана сумела присоединить такие ласки, сопровождаемые слезными взорами, что Киган вложил в ножны свой меч, уже наполовину обнаженный.

– Повинуюсь тебе, прекрасная княжна, – сказал он с видом негодующей храбрости… – А ты, славный богатырь, – говорил он, обратясь к Булату, – ты победил меня, не сражаясь со мною. Я уступаю тебе честь славного подвига, но с условием заплатить мне за этот дар еще неоцененным, то есть вечной твоей ко мне дружбою.

– Да, неустрашимый король, я клянусь тебе богами, что не употреблю во зло твоего почтительного мне награждения; оно будет законом, обязывающим меня навсегда к твоим услугам, – сказал Булат, повергая свою дубину и стремясь с объятиями к Кигану, подающему ему свою руку. – При своей храбрости, – продолжал он, – ты превосходишь меня своим великодушием. Я признаюсь, что не был бы, подобно тебе, столь щедр в добровольном уступлении сего подвига. Но ты мог бы теперь принудить меня быть при этом зрителем, если бы дружба, которой я тебе клялся, дозволяла мне оскорбить тем твою возлюбленную. Признайся, что непростительно тебе нежную девицу сделать зрительницей твоей опасности и, может быть, ран, легко ожидаемых; и, впрочем, можешь ли ты счесть себе в одолжение, если я убью Смока и тем избавлю твое достояние от погибели, когда, что легко может случиться, ты должен будешь оказать мне помощь, если я ослабею? Друзьям против общего врага следует сражаться общими силами, а не чрез междоусобия подавать ему выгоды. Итак, помоги мне, если это будет нужно; я не постыжусь назвать тебя моим избавителем, но без нужды не нарушай долга к твоей возлюбленной.

Сказав это, они обнялись и возобновили клятвы о вечной дружбе.

В это самое время ужасный свист и крутящаяся пыль возвестили им приближение Смока. Булат подхватил свою дубину и приготовился встретить чудовище; а король аварский охватил одною рукою трепещущую княжну, другою же держался за рукоять меча своего, чтоб быть готовым в случае нужды на помощь новоприобретенному своему другу. Чудовище, считавшее добычу свою достоверною, стремилось со злобною алчностью к великому камню, но, увидевнапротив себя Булата, остановилось, как бы в изумлении, нападать ли ему или благоразумнее будет удалиться. Но побуждающая его адская сила решила его в мгновение ока; оно, приподнявшись на задние ноги, выпустя из оных острые когти по аршину длиною, склубя свой хвост и разинув одиннадцать змеиных челюстей, бросилось на богатыря, чтоб сразу растерзать и пожрать его. Но тот встретил его таким жестоким ударом своей дубины, что три головы с ногою и крылом сбиты были одним разом и отлетели на большое расстояние.

Смок, увидев льющуюся из ран своих кровь, усугубил ярость свою; наскоки его были опасны, но проворство богатыря и действие непобедимого оружия сделали их недействительными; чудовище от каждого поражения лишалось головы, и когда осталась у него одна только человеческая, оно не могло уже нападать и, лишь прыгая, старалось сберечь от ударов голову, содержащую остаток жизни. Голова эта ревела страшным образом и угрожала богатырю оставить ее тело, если он не хочет со смертью ее погибнуть. Однако Булат, невзирая на эти угрозы, продолжал наносить удары, но никак не мог улучить ударить в желаемое место; голова умела проворно уклоняться, и лишь тело Смоково раздувалось от ударов дубины.

Наконец богатырюнаскучило продолжать это почти оконченное сражение; он бросил свое оружие и, схватив чудовище руками, с жестокостью поверг его на землю; потом, наступив на него ногою, оторвал последнюю голову и тем выгнал ядовитый пар, оживотворявший это зловредное чудовище.

Киган в ратный рог вострубил победу; Светана пришла в себя от ужаса и, благодаря богатыря, превозносила его похвалами, а Булат немедленно начал сдирать шкуру с убитого Смока на знак этого совершившегося знаменитого подвига. Эту шкуру он потом всегда носил на себе вместо плаща.

Таким образом этот злополучнейший день обратился косогам в самый радостнейший. Рыдание и слезы сменились в торжественные восклицания; те же скоро достигли княжеского дворца, и падший под бременем горя государь восстал, и утешительные слезы изъявляли обязанность его за милости богов. Он собрал своих вельмож и телохранителей и шел торжественно ветретить богатырей, защитивших его кровь и отечество.

Сколь великой радость было для него увидеть возлюбленную дочь свою, которую за несколько часов до того обнял он напоследок, а ныне ведомую ее храбрым женихом! Он не сомневался, что сам король аварский был ее избавителем, и благодарил его за то с дружеским объятиями, но сам герой не принимал благодарностей и объявлял, что он равно со всеми косогами обязан тем славному богатырю Булату

Тогда все голоса признания обратились к русскому богатырю. Князь возвел его с собою на торжественную колесницу и при восклицании народа и воинов: «Да здравствует победитель железноголового исполина и страшного Смока и избавитель страны косожской!» – проследовал во храм для принесения бессмертным богам жертвы благодарения.

Там Булат был увенчан дубовым венцом и, облеченный в багряный плащ, был приглашен на пиршество в княжий дворец. Целый месяц продолжалось торжество, на котором Булат, по обыкновению своему, исправно пил нектар богов за благополучие держав косожской и аварской и, поклявшись стократно в вечной дружбе королю Кигану, заснул в отведенных ему великолепных чертогах и забыл о своем друге и о самом себе. По княжескому повелению никто не смел произвести во время его отдохновения ни малейшего шума, не только во дворце, но и на близлежащих улицах; всюду расставлены были телохранители, хотя это совсем не нужно было для Булата, ибо сто соединенных громовых ударов не могли бы разбудить его.

Между тем король Киган не имел времени медлить; по объявлении им войны римлянам войска его уже шли к месту римского ополчения. Он на походе узнал о несчастье, случившемся с его возлюбленной и ее государством, и потому, оставив мщение, поспешил он её избавить. Таким образом случилось, что он нечаянно поспел к великому камню, где Булат победил чудовище. Он, объяснившись с князем косожским о причине римского к ним посольства, посоветовал о мерах, каковыми следует вести войну с народом, прославившимся в свете своею храбростью. Ожидаемо было, что отказ Камиллу в сватовстве за княжну Светану навлечет его оружие и в области косожские, и для того заключили они общими силами напасть на римлян в их отечестве и тем предупредить ожидаемое разорение своим державам. О браке Кигана с Светаною не было забыто; его положено было совершить по первом благополучном успехе оружия в столице аварского короля.

Итак, князь косожский, последуемый своею дочерью и собрав свои войска, отправился с Киганом в Аварию. Его боярин, оставшийся правителем в Косогии, получил повеление объявить Булату по его пробуждении о причине отбытия государей и о том, что остается на его воле: оставаться ли ему до возвращения обоих государей первым хранителем княжества, или поучаствовать в войне своего друга, или в случае других его каких-нибудь важных предприятий получить богатырского коня со всеми доспехами.

Сон Булатов продолжался месяц, за который оружие друга его не было удачливо: он проиграл римлянам два сражения и на последнем, невзирая на то, что проявилл удивительные подвиги силы своей и храбрости, лишился своего нареченного тестя князя косожского и с малым остатком рати, преследуемый римлянами, бежал в свою столицу и был осажден в ней. Тут защищался он храбро и с тем более опаснейшим для врагов своих мужеством, что в этой осаде участвовал бесцененный залог добродетельной любви его, княжна Светана. Эта государыня, оплакивающая кончину отца своего, жертвовала не одними слезами: она неоднократно поспевала на помощь своему жениху в опаснейших вылазках и, своею храбростью подавая помощь, не редко отменяла успехи римской неустрашимости и избавляла Кигана от величайших опасностей.

Можно сказать, что осаждающие и осажденные были неприятели, друг друга достойные. Чего не мог выдерживать целый свет, эту ужасную и более сильным народам стремительность в римских битвах, этот поедающий огонь геройства, охлаждали малое число объединенных аваров и косогов; ибо предводимы были Киганом и Светаною. Римляне, купившие свои победы дорогой ценой невообразимого множества крови своих войск, не смели отважиться на приступы и довольствовались только осадой города, рассчитывая принудить его к сдаче чрез пресечение привоза съестных припасов. В самом деле, голод угрожал великою опасностью осажденным. Возгордившийся победами Камилл предлагал уже о мире на позорных условиях: чтоб король аварский присягнул римлянам в подданстве и, отрекшись права на княжну Светану, отдал бы оную из своих рук жениху ее, как более достойному. На предложение это аварцы ответили яростными вылазками, и воины римские заплатили несчетным числом голов своих за наглость своего полководца.

Со всем тем без посторонней помощи город не мог бы выдержать осаду надолго. Княжна Светана послала грамоту в свое государство о скорейшем собрании остальных войск и дополнительного числа съестных припасов, а король Киган отправил гонца к другу своему, богатырю Булату, чтоб он поспешил избавить его от опасности. Грамота его была следующего содержания:

«Король аварский Киган другу своему непобедимому богатырю Булату желает здравия.

Я ни о чем не прошу тебя, ибо не смею убеждениями моими оскорбить нашу дружбу; довольно, если скажу тебе, что я проиграл римлянам два сражения, лишился на последнем из них отца моей возлюбленной и вместе с нею осажден в моей столице Голод одолевает нас больше, чем оружие врагов моих; и я не могу сказать, надолго ли в состоянии будем мы выдерживать осаду Гордый Камилл предлагает мне мир на условиях, чтоб я добровольно уступил ему мою невесту и объявил бы себя его подданным; но для друга твоего приличнее умереть с оружием, ибо он не будет римским невольником».

В последний день пред пробуждением русского богатыря гонец с посланным от княжны Светаны достигли в Косогию. Боярин, правивший государством, не смел ни разбудить Булата, ни в отсутствии повеления своего государя без воли его собирать войско; ибо не знал, согласится ли он быть сам правителем и одобрит ли посылку вспомогательного войска. И так, держа в руках грамоты, дожидался он окончания богатырского сна.

– Я, – говорил Астулф, – радовался, видя эти обстоятельства; ибо ожидал, что Булат не раздумает по отважности своей один напасть на римское войско и тут уже непобедимая дубина его не будет иметь возможности защищать тело его от известной погибели, когда несколько сот тысяч мечей и стрел обратятся против одного человека.

Напоследок Булат проснулся. Боярин подал ему грамоты и объявил повеление своего государя, учиняющее его первым хранителем Косогии; притом требовал он от него ответа, намерен ли он остаться тут или желает ехать, чтоб по тому можно было учинить надлежащие распоряжения.

Богатырь не отвечал ему ничего и читал грамоты.

– Далеко ли отсюда до столицы аварской? – спросил он, окончив чтение.

– Восемь дней верховою ездою, – было отвечено ему. – Но прикажете ли собирать вспомогательное войско, – вопросил еще боярин, – и какое ваше вознамерение?

– Да, – сказал Булат, – я хочу на сей раз быть правителем княжества, чтоб избавить косожские войски от труда. Я не приказываю их собирать, потому что один иду помогать моему другу.

Ему не смели возражать против столь отважного предприятия, однако докладывали о выборе доспехов, богатырского коня и телохранителей.

– Мне ничего не надобно, – отвечал богатырь, – кроме мешка сухарей; я хожу пешком, а тело моё храню моей дубиною… Ну, – продолжал он к боярину, – теперь ты будь ты правителем и дай мне сухари.

Тотчас же было исполнено его повеление, и он отправился в свой путь. Расстояние до столицы аварской он совершил двудневным шествием и на заре третьего рассвета увидел её башни.

Между тем голод принудил Кигана учинить решительную вылазку с тем, чтобы либо прогнать неприятелей, либо с остатком войск погибнуть в сражении; ибо всё равно было умирать, что от меча, что от недостатка пищи.

Булат, взошедший на высокий холм, близ ополчения римского и находившийся почти на равном расстоянии от города, заметил выходящее из города войско. Он спокойным зрителем ожидал последствий сражения, не желая без нужды вмешаться в него и своим участием отнять часть славы, ожидаемой от храбрости его друга.

Тот поистине заслуживал, чтоб весь свет был тогда свидетелем его подвигов.

Сражение началось с равным с обеих сторон жаром; многочисленность одних и отчаяние других производили равновесие в битве; однако римляне всюду, где присутствовал Киган, принуждены были уступать; он один гнал целые легионы; но где всепомоществовала ему княжна Светана, там римляне в минуты целыми когортами[122] лишались жизни и места сражения. Стократно уже Булат бил в ладоши от радости, взирая на чудеса храбрости, производимые его другом, но наконец римское множество стало преодолевать: авары и косоги начали уступать; Киган не мог всюду поспевать; Светана была схвачена и стала пленницей, и тщетно король, жених ее, стремился освободить предмет своей горячности; он сам изнемогал от множества полученных ран.

– А если я помедлю еще, то уже будет поздно, – сказал Булат, прыгнув одним соскоком с холма долой. Он побежал сквозь густейшие толпы римских сил; он не дрался и не оружием очищал путь себе, но давил людей, где шел, и, подобно валящему вихрю, опровергающему лес полосою по стезе стремления своего, раздвигал войска.

Вдруг он очутился на месте, где торжествующие победители с гордостью влекли бесценную для Кигана и для своего полководца добычу и где друг его не искал уже ничего, кроме смерти. Он в мгновение ока потоптал ногами пленивших Светану, освободил невесту своего друга и закричал к нему:

– Ободрись, король аварский, ты победил уже; оставь мне довершить следствие твоей храбрости! Веди свою возлюбленную и свои войска обратно в город, чтоб я имел место полущить на просторе этих разбойников.

Сказав это, он начал работать своею дубиною; удары ее были жестоки: поражая одного, убивал он десятками; ибо пораженные отлетали прочь подобно камню, брошенному из пращи, и телами своими побивали стоящих позади себя. Он давил ногами поверженных и погнал римлян, подобно быстрому соколу стадо галок; он шел не по земле, поля позади его устилались трупами; ибо он махал направо и налево, прыгал вперед и отскакивал назад, где оставались кучи отчаянных римлян, и, словом, он неизбежно разносил смерть повсюду.

Вскоре обрадованный Киган, отступающий с войском своим к городу, начал терять из виду бегущую рать своих неприятелей; но как только густая пыль скрыла из вида и его друга, то начал он опасаться о его жизни. Он не мог вообразить, чтобы силы одного человека достаточны были, чтобыпрогнать целое войско, и потому жалел, что слишком положился на слова своего друга и оставил его на неминуемую гибель. Хотя видел он чудесную его силу, храбрость и проворство, хотя приметно было, что неприятелей он гонит, однако приказал вновь трубить атаку и, отделив отборных ратников, поскакал к нему на помощь.

Приближаясь к месту, где был римский воинский лагерь, увидел он только пустые шатры и все брошенные припасы, аваров, ранее взятых во время войны в плен, сбивающих уже с себя оковы; ибо и стража, охранявшая их, обратилась в бегство. Киган, отдав приказ о занятии стана с добычей, продолжал поспешать на помощь Булату, но до самой ночи не мог достичь ни его, ни бегущих; он скакал только по полям, устланным телами. Получив из того надежду об успехах своего друга и рассчитав по пространству, занимающему число побитых, усмотрел он, что неприятелей живых не осталось уже ни сотой части и так остановился он со своими витязями и войском.

На рассвете продолжал он ехать тихим шествием по пути, указываемому ему следами победы его друга, и видел, что число тел римских началось час от часу уменьшаться; наконец их уже не было. И тогда-то огорчился было он, думая, что друг его, утомясь, погиб от отставших врагов своих; однако ж приободрился, увидев впереди себя воткнутую в землю его дубину и повешенную на оной шкуру Смока и мешок с остатком сухарей от дороги.

– Надобно, чтоб он был жив, – говорил Киган к своим полководцам. – Кажется, что римское войско все побито; но где же он сам и куда удалился от своего оружия?

Между тем как никто не мог постигнуть тому причины, увидели они, возвращающегося к ним Булата, ведущего на веревке самого римского полководца Камилла[123], в сопровождении двух его оруженосцев. Богатырь, приблизившись, поздравил аварского короля с победою и донес ему в кратких словах, что он не рассудил за благо оставить из войска римского никого, кроме Камилла с двумя его оруженосцами.

Киган обнял его и поблагодарил с дружескими выражениями за оказанную помощь, или, лучше сказать, за сохранение короны своей вместе с жизнью и его возлюбленною Светаною. Скромный богатырь не присваивал себе ничего, как только что он довершил почти исполненное уже королем, его другом.

– Нет, храбрый Булат, – говорил Киган, усугубляя свои объятия, – ты удержал двоекратно жизнь мою, ты увенчал мое сердце возвращением моей возлюбленной, без тебя была бы она пленницею, а я бы погиб с моим государством.

После чего богатырь вручил королю плененного Камилла, который послал его под стражею в свою столицу, и повелел, возвестив княжне о счастливо совершенной преславнейшей победе, приготовить торжественную встречу и всё для великолепного пиршества.

Аварский король, учинив распоряжение о погребении мертвых, предлагал Булату половину из богатств, найденных в воинском римлян стане, но тот не принял ничего, а удовольствовался только на память об этой битве собрать золотые кольца с рук побитых благородных римлян, из коих снизал он себе некоторый род перевязи и считал всегда её первейшим своим украшением. Киган, взирая на множество побитых, говорил своему другу, что он находит его в особом покровительстве у богов, ибо невозможно было бы никому иному остаться в живых, сражаясь с целым войском искусных ратников. Булат, твердо верящий в провидение небес, был с ним в этом согласен.

В самом деле, богатырь этот погиб бы, если бы прозорливый каббалист Роксолан, узнавший про разостланные ему адскими князьями сети и видящий, что он неминуемо попадет в них, и для того он при схождении Булата с холма перед началом сражения прилетел на своем летающем ковре и облил его таинственной водою из золотого сосуда, которая тело богатыря сделала неуязвимым для всякого оружия.

Булат, услышав про это в повествовании Астулфа, начал приносить благодарность своему покровителю за одолжения, о коих он до того времени не ведал; но Роксолан прервал его и предложил внимать всему происходящему в чертогах Царь-девицы.

Астулф тем временем продолжал:

– По исполнении всех распоряжений аварский король торжественно прошествовал в свою столицу, имея у себя по правую руку своего друга и избавителя, богатыря русского. Воины, составляющие сей ход, почти все заняты были несением трофеев: столь много их было отнято и столь велико было число римских легионов.

Княжна Светана встретила победителей за городом со всеми вельможами и народом. Радостные восклицания наполняли воздух; всюду слышны были похвалы королю Кигану, Светане и Булату; жертвенники курились во всех храмах, и жрецы по внутренностям животных прорицали о благоволении богов к народам аварскому и косожскому.

Когда Киган входил со Светаною в главный храм, Булат, остановив их и созвав всех вельмож и полководцев, потребовал от них себе награды. Все изумились и не понимали, что будут значить желания богатыря, отказавшегося от своей доли в приобретенных богатствах.

– Я желаю, чтоб две вещи оставлены были на мою волю, – сказал Булат. – Чтобы одна из оных совершилась сей же час и чтобы король дал мне на это своё обещание.

Киган поклялся ему во всем, примолвив, что друг его по известным своим добродетелям не может потребовать вещей невозможных.

– Да, – подхватил Булат, – я ничего на первый раз не хочу, как прибавить радость, и чтоб в сей благополучный час король аварский венчан был на княжество косожское и сочетался браком с наследною княжною.

Любящаяся чета не противилась предложению, составляющему наилучшее из ее желаний. Косожские вельможи, хранившие корону и прочие утвари убитого своего государя, приступили к Кигану и просили принять их с рукою их государыни. Итак, король аварский, вошедший в храм благодарить богов за победу, вышел оттуда князем косожским и супругом возлюбленной своей Светаны. Торжества и радость народа усугубились; все были великолепно угощаемы, а особенно новые подданные – косоги, и Булат, любящий праздновать, воодушевлял всех своим примером.

На другой день торжества, когда вельможи и военачальники пришли с поздравлениями и подарками к новобрачным своим государям, Булат потребовал, чтобы в продолжение данного ему обещания плененный Камилл был разрешен из оков и участвовал в королевском пиршестве. Киган ему не противоречил, но некоторые из ближних бояр явно против этого возражали.

– Возможное ли дело, – говорили они, – допустить врага и пленника к таковой чести?

– Для чего ж бы нет, – подхватил богатырь, – такому великому полководцу, каков Камилл, гораздо больше оказано будет чести, если содержать его под стражею. Он ведь может подумать, что его опасаются. Исполните мою просьбу, король аварский, – продолжал он, обратясь к Кигану, – я желаю, чтоб Камилл был призван и чтобы сей же час было решено о судьбе его.

Король вынужден был сдержать свое слово.

Камилл был приведен и по снятии оков остался в большей зале дворца, между тем как король с Булатом и тайным своим советом собрался для совещания.

Богатырь русский опять предложил королю, чтоб решено было о судьбе римского военачальника.

– Я отдаю сие в собственную твою волю, – сказал король.

Булат благодарил его за это, но хотел, чтоб всё это было сделано с общего согласия всего совета, и требовал вельмож объявить свои беспристрастные на то мнения.

Тогда голоса разделились, но ни один из них не был благоприятным ни римлянину, ни богатырю, его победившему: один советовал казнить Камилла всенародно; другой хотел, чтоб выколоты были ему глаза; третий предлагал содержать его вечно в заточении под предлогом, чтобы столь опасный полководец не мог впредь отечеству их вреда причинять, и с этим последним мнением согласились все прочие.

– Я опровергаю ваше заключение, государи мои, – говорил богатырь. – Я именем короля вашего объявляю Камилла свободным.

– Как? Почему? Возможно ли? – вскричали вельможи с роптанием.

– Я докажу вам, – отвечал Булат, – что несравненно выгоднее для государства аварского освободить его. Вообразите прилежно о следствиях, каковые должны будут произойти в случае, если б Камилл был казнен или содержан в заточении. Вам известна сила Римского государства; они могут поставить десять таковых ратей, каковую здесь потеряли; они имеют в недрах своего отечества много Камиллов; это гордость римская, привыкшая подавать свету законы, не сочтет ли за необходимое отомстить вам сурово за бесчестье своего полководца? Не устремится ли она всеми силами освободить его в случае заточения и не подвергнется ли из-заэтого держава аварская разорительной войне, а может быть, и конечному своему падению? Но освобожденный Камилл принесет в свое отечество почтение к великодушию своих неприятелей, ужас перед его оружием и не уверит ли своих сограждан, что со столь опасным народом следует искать союза, а не вражды. Не справедливо ли, почтенные вельможи, что надлежит дать Камиллу свободу и что вам несравненно выгоднее согласиться на мое предложение?

Вельможи признались в неосновательности своих мнений и просили своего государя об одобрении желания славного Булата. Король вместо ответа обнял своего друга и просил, чтоб он взял себе честь объявить свободу римскому полководцу Камилл, предчувствовавший, что совещание касалось его, ожидал решения судьбы своей с равнодушием, достойным римлянина.

– Послушай, Камилл, – говорил, подступя к нему, Булат, – ты, невзирая на славу своего имени и звания, должен дать отчет в твоем поступке против короля аварского и сам изреки приговор свой.

– Жребий оружия предал меня его воле, – отвечал Камилл. – Он может располагать мноюе по праву своего счастия. Но не требуй, храбрый мой победитель, чтоб я говорил противно человеческой природе. Довольно, что я пленник и что этот пленник римлянин.

– Но что бы ты учинил, – продолжал Булат, – если бы ты был королем, а кто-нибудь прислал требовать от тебя уступки обрученной твоей невесты и, наконец, нанеся разорение областям твоим, попался бы к тебе в плен?

– Да, – отвечал Камилл, – я признаюсь, что не легко бы простил ему подобный поступок.

– Познай же, – сказал богатырь, – что римляне не могут выиграть у славян ни в храбрости, ни в великодушии. Король аварский объявляет тебя свободным; ты получишь коней и пристойное число служителей и можешь завтра же ехать в свое отечество. Он делает еще больше: он оставляет тебе на волю, продолжать ли войну – или остаться союзником его государству, дабы римляне и подумать не могли, что славяне ищут их дружбы.

– Этого так много, – вскричал обрадованный Камилл, обратившись с поклоном к королю Кигану. – Я двоекратно побежден тобою, великодушный король, и признаюсь в несправедливости моего поступка, признаюсь, что успехи прежних побед моих меня ослепили, но ты освободил меня от моей безрассудной гордости. Вижу я, сколь невыгодно римлянам вести войну с государем, тебе подобным, и с народом, коим ты обладаешь. Поэтому по полномочию моему предлагаю от имени моего отечества вечный мир, если только его государь не отвергнет.

Король аварский принял это предложение без гордости и с видом, что не считает его за особое благополучие. Он оставил Камиллу написать условия, и тот беспристрастно включил в грамоту все причины, принудившие римлян заключить вечный союз со славянами.

Таковым образом Булат умел победить врагов своего друга и сделать из них доброжелательных союзников своим единоплеменникам.

Пиршество началось с живейшим веселием. Камилл в нём участвовал, и по прошествии нескольких дней, одаренный, отъехал в свое отечество, а Булат остался до окончания празднества и после обыкновенного месячного отдыха отправился в свое отечество. На пути к нему имел он многие маловажные поединки с разными богатырями и прибыл наконец в столицу русского князя Видимира.

После сего Астулф рассказывал Царь-девице остаток приключений Булатовых, о коих читатель уже знает с начала этой повести.

– Теперь рассудите, – продолжал дух, – основательна ли угрожающая вам опасность? Богатырь, прославившийся своею силою и храбростью, успехами своих покушений, привыкший подвергаться величайшим опасностям, который имеет непобедимое оружие и тело которого в безопасности от поражений, и покровительствуемый любимцем Чернобога, могучим Роксоланом, конечно, заслуживает, чтоб быть с нимпоосторожнее. Об этом только я и хотел сказать вам, больше от меня не требуйте. Я не имею сил помочь вам. Неоднократно я покушался на Булата и всегда поражаем был молнией, исходящей из его дубины.

Сказав это, Астулф исчез, оставив Царь-девицу в изумлении. Она прибегла к своей чародейной книге, а зеркало Роксолана не хотело больше ничего показывать: оно покрылось мраком, и занавес над ним сам собою опустился.

После этого каббалист отвел богатыря в зал, где стоял идол Чернобога. Булат, познавший в нем перого покровителя всех своих подвигов, принёс ему искреннюю благодарность и попросил о продолжении столь нужного его покровительства.

– Да, любезный мой Булат, – ответствовал Роксолан. – Я нахожу двойную выгоду обещать тебе любовь мою. Во-первых, потому что ты по воспитанию, от меня полученному, можешь назваться моим сыном, а во-вторых, потому, что предопределение твое составляет услугу нашему отечеству. Ты, конечно, возвратишь венец Русов, если только свято сохранишь мои наставления. Я не опасаюсь, чтобы предстоящие опасности могли поколебать твою испытанную отвагу; но опасаюсь, чтобы природа и прелести Царь-девицы не принесли тебе многих бедствий. Знай, что хотя ты и получишь венец Русов, но подвергнешься несказанным напастям, если чары красавицы возобладают над твоим сердцем. Мне невозможно открыть тебе подробно того, что может с тобою случиться, но скажу только, что здравый рассудок должен быть вождем твоим на всякий случай. Посему не начинай ничего, не рассудив прилежно о следствиях предприятия; а для того сохраняй разум свой в чистоте и во всё время твоего подвига не омрачай его крепкими напитками. Между тем надейся, что в крайних опасностях ты всегда будешь иметь мою помощь, если только я в силах буду подкреплять тебя, ибо есть случаи, в коих никакая человеческая крепость, никакое знание не в состоянии подать защиты.

После чего каббалист принес жертву великому Чернобогу и, наполнив золотой сосуд водою, прочитал некоторые молитвы, силою коих вода по многом коловращении обратилась в красноватую влажность. Ею Роксолан помазал чело и грудь богатыря и, наполнив ею же небольшой золотой сосудец, вручил ему.

– Действие этой чудной влажности, – говорил каббалист Булату, – ты познаешь во многих случаях; она есть особый дар богов, сообщаемый только избраннейшим из смертных. Когда от чего-нибудь начнут ослабевать твои силы, возьми в ней своё прибежище. В прочем препоручаю тебя покровительству богов; иди с миром; уже начинают беспокоиться о твоем отсутствии.