– Когда размножение людей на долинах Сенаарских[111] подвигло многих родоначальников искать себе земель для поселения, Рус, избранный от своих собратий в вожди, оставил родные места и последовал к северу с многочисленным народом. Аспарух[112], отец его, величайший каббалист своего времени, беспрестанно упражнялся в таинственных науках. Он старался изыскать средство к учинению народа своего непобедимым, и на сей конец, в приближении великой русской орды во Аланию, удалился он в гору Алан[113], где и начал трудиться в своем намерении. Я последовал за ним как любимец и ученик его. Все металлы и стихии были пережигаемы и раздробляемы, смеси от оных отделяемы и чистейшие начальные частицы извлекаемы, тьмы служебных духов в том работали.

Напоследок из этих составов соорудил он венец и виденный тобою золотой сосуд. В них заключил он судьбу русского народа. Металл, или, лучше сказать, смесь, из коей те были составлены, не могли быть ничем разрушены; следственно, благоденствие нашего отечества сохранено стало в надежном месте. Но чтоб придать сему вящую прочность, Аспарух вознамерился освятить труд свой пред престолом Чернобога.

– Роксолан! – сказал он мне тогда. – Имеешь ли ты довольно бодрости, чтоб последовать за мною в чертоги бога, покровителя нашей науки?

Я возблагодарил его за это дозволение тем с большею ревностью, что мне известно было, что не целовавший ступень престола Чернобога не может достигнуть совершенства в тайнах каббалистики. Мы начали собираться в путь. Дары и жертва были изготовлены: сорок воронов и столько же сов были посажены в золотых клетках; тридевять черных овнов было связано веревками черного шелка; начальные из служебных Аспаруховых духов возложили на себя эти тяжести: я нес венец, а сам он золотой сосуд.

По прочтении Аспарухом некоторых таинственных слов пламенный неопаляющий вихрь окружил нас и с невероятною скоростью помчал к северному пупу земли. В приближении к нему казалось мне, что эта страна земли забыта небом и природою. Нестерпимый мороз делал застывший воздух недвижимым; там вечный снег покрывал сушу, а вода до самого дна моря составляла лишь глыбу никогда не таявшего льда; нигде не видно было ни малейшего растения, и одни тусклые ледяные горы едва ли имели столько блеска, чтоб различать вид их посреди господствующего тут мрака вечной ночи.

Лишь только ноги наши коснулись земной поверхности, сила холода тотчас уничтожила прохладную теплоту несшего нас неопаляющего огненного вихря, и я с каждым мгновением ока ожидал, что превращусь в лёд; но несколько прочтенных Аспарухом слов остановили действие мороза и предали меня новому ужасу. Две ледяные горы, как бы брошенные с обеих сторон, слетелись, совокупились и заключили нас во внутренность себя, подобно как видимы бывают насекомые, запертые в прозрачных телах окаменевшей смолы, извергаемой Варяжским морем на берега порусские. Земля с ужасным треском и громоподобным стуком разверзлась под нами, и мы с окружающими нас льдами опустились в горящую пропасть. Тогда узнал я, какую предпринял учитель мой предосторожность, ибо без помощи застывшей воды этой мы бы погибли в клокочущей геенне. Целое море кипящей смолы, растопленных металлов и серных масел шумело тут раскаленными вихрями; огненные реки приносили целые горы селитры, и они, разрываясь, рассыпались то в пламенный дождь, то в сверкающих молниях, носясь по бездне, колебали стены тартара. Казалось, что нам надлежит уничтожиться, как мухам, влетевшим в горящую печь, но сражение противоборствующих стихий сохранило нас. Тающий лед отражал пламенные валы, чтоб придать им новое рвение и усугубить нападение. Невозможно иметь лучшей идеи о сражениях элементов в древнем хаосе: гром, рев, вихри, молния умножались по мере быстроты нашего полета. Защищающий нас лед уступал вечному огню и почти совсем уже исчез; я в трепете ожидал последней минуты моей жизни; однако мы совершили путь сквозь геенну и очутились в пространстве, наполненном тихим светом вечерней зари.

Твердь, на которой остановились ноги наши, состояла из блестящего хрусталя, я слышал в одной стороне, закрытой черным густым облаком, стон осужденных преступников и звук цепей; в другой же сияли чертоги великого Чернобога. Представь себе тысячу солнц, совокупленных воедино; таков будет, может быть, сходный вид славы чертогов бога-мстителя. Они, казалось, стояли на воздухе, окружаемые тридевятью сверкающих огнем радуг; тьмы пламенных служебных духов носились около него по воздуху: иные стерегли вход, иные покоились на лучах радуги, а прочие, разделясь хорами, воспевали чудные подвиги бога, низложителя исполинов. Я не могу изъяснить тебе славы сего места; нет для человека выражений, в коих бы можно было описать красоту обители бессмертного. Священный ужас объял меня, входящего во врата железные, ведущие во внутренность чертогов. Нас не останавливали, двери растворялись сами собою, и мы пали пред престолом великого Чернобога.

Блеск его ослеплял нас. Дары наши были поставлены, а жертвы по возложении на алтарь были обращены в пепел молнией, излетевшей от престола. Тогда сияние, нас ослепляющее, утихло, и мы узрели великого бога-мстителя в образе человека, с божественною милостию нас благословляющего. Последуя руководству Аспаруха, я учинил тридевять коленопреклонений до престола и приложился, как и он, к ступени оного. Я не могу изъяснить тебе, какая учинилась во мне после того перемена: бодрость вселилась в мое сердце, и очи мои отверзлись к познанию сокровенных таинств. Я услышал из уст бога-мстителя слова, которыхпод страхом вечною моей погибели никому открывать не должен.

Между тем Аспарух распростерся пред престолом, поставив прежде золотой сосуд и венец на подножие престола, и, восстав на коленах, вещал так:

– Великий бог-мститель! Прими моление раба твоего, посвящающего тебе залог верного тебе народа; учини судьбу русов недвижимой во веки и изреки твой непременный предел на сей таинственный сосуд и на сей венец, да учинятся они освящением твоим в забрало храброму отродию славенскому, и да будет оное страшно всем странам света!

Тогда божественный свет заблистал вокруг престола; служители его воспели похвалы бессмертному, на нем сидящему, и мы, не в силахвытерпеть блеска, поверглись на пол. Со временем блистание утихомирилось, и мы увидели Чернобога, держащего в руках раскрытую книгу судеб.

– Внимай, отец русов, – вещал он к Аспаруху, – небеса покровительствуют ревности твою к твоему отечеству; судьба определяет неустрашимость и победы участию твоего народа. Он покорит страны, в которые шествует; весь север и части востока, юга и запада подвергнутся его власти; прочие ж страны и народы вострепещут единого его имени. Я всегда буду покровителем его, венца и златого сосуда. Доколь князи русские будут венчаться венцом сим, доколь будут сохранять таинственно предписанные в оном законы, – держава и меч их не поколеблются; но восстенает твое отечество, когда они от сих уклонятся. Венец их впадет в руки чуждых, борьбы, смятения покроют лицо славной славенской области, и придёт время, когда должно бы ей ниспровергнуться. Однако я всегда воздвигну её из развалин. Золотой сосуд, хранящий судьбу русов, удержит перевес против хищников венца сего. Я определяю тебя хранителем оного. Твоя отечественная ревность достаточна постановить в тебе бодрого стража, чтоб не попал он в руки неприятелей. Доколе ты жив, никакой злодей русов, ни сам враг их, и враг мой чародей Змиулан, похитить его не смогут. Я дам тебе волшебное зеркало, которое предварит тебя обо всех на золотой сосуд покушениях и через которое ты будешь извещен обо всём происходящем в свете. По удалении твоем в жилище душ блаженных ученик твой Роксолан будет наследником этой стражи и твоего искусства. Я просвещу разум его и наполню его таинственными знаниями. Но поскольку дальнейшие подробности о судьбине русов не могут быть по совету богов открыты, то да обратишь ты в пути небес свое проницание, избранные люди смогут рассуждениями и просвещением своим разверзать мрачные завесы предбудущего и следующего.

Тогда служебные духи принесли предвещающее зеркало. Огонь, исшедший из уст Чернобога, свернувшись клубом, поместился невидимо в золотом сосуде и начертал незагладимыми буквами должности государя на венце Русовом (ибо то был тот самый венец, который ты, о Булат, освободить решил из рук Царь-девицы).

Мы учинили вновь тридевять коленопреклонений и последовали вон из обители Чернобога на юг, по пути, открытому нам его пламенной острогой сквозь внутренностиь земли до самой нашей пещеры, находившейся в хребте горы Алана. Служебные духи с песнопениями нас провожали, и мы не видали уже ни страха тартарского, ни ужаса от страны, где господствует вечная зима; путь наш устлан был цветами. Дорогою беспрестанно читая закон, начертанный на венце, затвердил я его наизусть и извлек из него единое содержание:

«Монарх! Коль хочешь быть достойным, забудь себя и будь лишь отец, страж и слуга твоего народа».

«О невозможная к свершению заповедь! – возопил я внутри души моей. – Сколь ни неопровергаемо сие положение, но вижу я, что предстоят великие беды моему отечеству, познаю я, сколь важно должно быть некогда мое бдение».

Мы прибыли в нашу пещеру.

Тут Аспарух, поставив на огражденный талисманами стол сосуд, венец и зеркало, начал трудиться над составлением летающего ковра. Всех родов птицы дали дань на его сооружение: большие и малые перья состыковал он художественною своею рукою; а я между тем бодрствовал при столе, хранящем залог благоденствия русского. Взирая беспрестанно в зеркало, видел я происходящее в моем отечестве. Мне представлялось, как многочисленная орда, под предводительством Русовым, очищала себе мечом путь к своей державе, как храбрые алане ополчились, не допуская ее пройти сквозь свои земли, и с каким мужеством сражались, но будучи побеждены, оказались принужденными заключить вечный союз, дать свободную дорогу и пропитание непобедимым русам; и потом видел я восшествие их в пределы нынешние земли русские и славянские и побеждающих старожительствовавших там народов финских, которые либо покорялись, либо оставляли места свои, спасаясь бегством в необитаемые страны к северу, востоку и югу, чтоб стать родоначальниками государств: черемисского, мордовского, чувашского, вотяцкого и прочих; казалось мне, как возносили главы свои две новые империи славян и русов, как созидались столицы: великий Славенск и великая Руса, как строились многочисленные города и населялись храбрыми моими соотчичами. Обо всём этом доносил я трудящемуся Аспаруху, и мы радовались о счастии наших собратий.

Наконец летающий ковер был готов. Им можно было управлять на воздухе так же, как и ладьёю на воде: он поднимался на высоту, опускался вниз, стремился вдоль и оборачивался в каждую желаемую сторону.

– Посредством этого ковра, о Роксолан, – сказал мне Аспарух, – намерен я подкрепить храбрость и надежду нашего народа. Ты ведаешь, что нужно утверждать простолюдинов в предрассудках, как для того, чтоб привести их в повиновение, так и затем, чтобы можно было при всяком нужном случае возбудить их ревность и храбрость, под предлогом защиты вещи, которую сочтет он за святыню. Венец, мною сделанный, конечно, заслуживает этого предпочтения, в рассуждении предписанных на нём законом положений; однако же надлежит деятельнейшим способом привести народ к рабскому его обоготворению; ибо, без сомнения, твердо простоит держава, где государь следует надписанному на венце сем и где подданные каждое повеление своего государя приемлют за божественный глагол. Я намерен предстать к моему сыну Русу, и уверить его в покровительстве богов, и об обещании оных послать ему с неба венец, на коем предписаны будут правила, как ему должно вести себя на престоле. Я подвигну его ко всенародным молениям, и тогда перед собранием народным ты должен будешь, сокрывшись в летающем ковре, опустить его на златой нити на главу Русову. Я отрежу потом нить так, что народ этого не приметит и сочтет венец слетевшим с небес по воздуху. Ты предвидишь, я полагаю, всю пользу такого благонамеренного обмана?

Я не сомневался в этой истине и последовал воле моего учителя.

В назначенный час сели мы на ковер, забрав с собою сосуд, венец, зеркало, таинственные книги и орудия, и, поднявшись на воздух, пустились к столице русской. Достигнув её, мы опустились в великом лесу близ соленого озера с южной его стороны. Аспарух, взяв с собою золотой сосуд и зеркало, пошел во дворец, а меня с венцом оставил, повелев, чтоб в следующее утро поднялся я на ковре довольно высоко и высматривал надлежащего времени, когда будет надо опуститься пониже и свесить венец.

Аспарух был принят народом, как некое благодетельное божество. Князь Рус и весь тайный его совет внимали с набожностью его пророческие слова и сделали распоряжение к утреннему всенародному молению.

Едва багряная Зимцерла[114] распростерла на востоке свои оживляющие природу ризы и отворила врата к исшествию благотворительного Световида[115], я поднялся на ковре в высоту и ожидал надлежащего времени, держа в руках конец длинной, к венцу укрепленной златой нити. Вскоре показался Рус, водимый родителем своим Аспарухом, в сопровождении бесчисленных полков воинства, всего народа, а также жен и детей. Они шествовали на поле до холма, посвященного громоносному Перуну; жрецы несли торжественно идол Чернобогоа, некоторые из них пели песни, а прочие вели черных агнцев, покрытых черным аксамитом, – на жертву богу-мстителю, и белых, увенчанных связками красных цветов, – для воссозжения пред Перуном.

В приближении их к холму дневальные жрецы близ стоящего жертвенника неугасаемого Знича[116] повергли в огонь благовония и с гласом труб и рогов соединили встречную песнь. Наконец приходящие жрецы, переменяясь с стоящими на холме, запели хором похвалу обоим богам; народ всем множестве оканчивал последние стихи песней и колебал воздух своими восклицаниями.

Идол Чернобога поставили рядом с идолом Перуна: заклали агнцев, возложили на пылающие жертвенники, и, совместно упав на колена, приносили благодарные мольбы за обещание, ниспосланное небесами через уста мудрого Аспаруха. Тотже по пожрении огнем жертв приступил к идолам и, упав на одно колено, простер вверх свои руки и произносил следующую молитву:

– Великий Перун, отец богов! И ты, о Чернобог, защитник русского народа! Примите эту жертву благодарения от страны, ожидающей исполнения священного вашего обета, да познают враги наши, что меч, столько им страшный, управляется вашим предводительством, что заступничество ваше будет вечно на князьях, увенчанных венцом небесным. Я с коленопреклонением исповедую, что божественные словеса не могут быть пременяемы, но чтобы не произошло никогда сомнения о предсказании моем о вашей воле, явите, что уста такового, как я, сединами покрытого старца, лжи вещать не могут. Да ниспадет всенародно с небес венец вашего благословения на главу того, коего избираете вы водителем русского народа и потомство которого достойно будет споспешествовать его славе и благоденствию!

В это мгновение опустил я летающий ковер книзу. Народ, ожидающий видеть спускающееся облако, не сомневался в присутствии божества; а особенно, когда я зажег приготовленные гремящие и испускающие блестящий огонь составы; люди пали на колена, издавая набожные восклицания. Тогда я, в малое отверстие ковра высмотрев в князя Руса, опустил венец прямо на его голову. Аспарух, внимательно это примечающий, возгласил троекратно «О велие чудо!»– и, повелев жрецам воспеть благодарные песни, поспешил искусным приёмом отрезать золотую нить от венца. Между тем народ, не сомневающийся в благоволении небес к себе, пал на колена, наполняя воздух радостными восклицаниями, а я поднялся на высоту, продолжая бросать на все стороны гремящие огненные составы.

По совершении этого благонамеренного обмана Аспарух, взяв князя за руку, возвел на холм и облек его в лежавшую на престоле идола Перуна багряную накидку Верховный жрец по приказанию его подставил стул с подушкою червчатого аксамита, посадил на него Руса и, сняв с главы его венец, списал с него таинственные письмена в священную книгу под заглавием «О должностях государей», которые до сих пор еще читают каждому нововенчаемому и о силе которых простой народ ведать не должен; ибо счастье его в том заключается, чтобы не знать того, что редкие венценосцы наблюдают. Наконец ниспадший с небес венец был торжественно носим для обозрения посреди народа; всякий падал перед ним и воздавал ему божескую честь. Потом тот был возложен опять на голову князя. Идол Чернобога был с пением поднят и с прежними торжественными обрядами препровожден во дворец Русов.

Там Аспарух истолковал сыну своему должности, к коим назначили его небеса и которые Рус и многие потомки его свято сохранили. И в продолжении празднеств, учрежденных на этот славный случай, Аспарух простился со своим сыном и пришел ко мне, дожидавшемуся его в лесу. Тут посоветовался он с предсказаательным зеркалом о месте, которое назначат ему небеса к спокойному обиталищу, и о хранилище сосуда, заключающего судьбу русов. Этот самый остров, на котором ты нашел меня, храбрый Булат, изобразился в зеркале с той самой горою, в которой мы находимся. Последовавэтому божественному совету и по возложении на ковер сосуда и прочих наших вещей взошли мы на ковер и перенеслись сюда. Пещеру эту со всеми ее украшениями соорудило искусство Аспаруха. Золотой сосуд с тяжкими заклинаниями был нами поставлен на той поляне, где ты нашел меня, бьющегося со змием, и вверен в стражу двум тьмам служебных духов. По силе этих клятв, утвержденных самим великим Чернобогом, никто не мог прикоснуться к сосуду во всё время жизни Аспаруха, и никто не мог овладеть им, пока потомство Русово будет следовать предписанному на венце его. В случае же нарушения этого закона врагам благоденствия русского позволено было сражаться с хранителем сосуда, но овладеть оным не прежде, как низложив противоборством его хранителя.

По совершении этого Аспарух, как первый хранитель сосуда, имел неусыпное бдение: ежедневно по нескольку раз прибегал он к волшебному зеркалу, чтобы узнать о состоянии своего отечества. Двести лет прошло, в которые не мог он жаловаться на поведение владетелей русских, кроме бедственного устава, коим новопокоренные финские народы учинены были невольниками своих победителей. Он предвидел все истекающие и впредь имеющие случиться от того нестроения, но не мог их отвратить, ибо клялся не отлучаться с острова, будучи хранителем на нём сосуда. Хотя через служебных своих духов и нередко посылал он сновидения русским государям, побуждающие к уравнению победителей и побежденных, но либо государи, зараженные предрассудком о благородстве славян пред финнами, или вельможи, имеющие выгоды от невольничества покоренных, всегда находили случай не следовать сему спасительному влиянию. Лучше сказать, что судьба русов содержала некоторые частные несчастья, положенные в совете богов, коих усердие Аспаруха отвратить было не в силах, и предписанное в книге вечных уставов должно совершиться. Усмотрев приближение конца своего, Аспарух открыл мне все тайны своего глубокого знания; я испил из золотого сосуда, поклявшись быть вечным его хранителем, и по отшествии Аспаруха, проведшего на свете 980 лет, в жилище душ блаженных, стал здесь его наследником.

Чтоб быть верным моим клятвам, забыл я сам себя и посвятил жизнь свою без изъятия заботам о благоденствии моего отечества. Я почти не отходил от волшебного зеркала. Сколь болезненно было видеть мне в нём владение князя Желатуга, разоряемое междоусобными бранями и приведенное почти к падению! Но я принужден был покоряться необходимости и довольствоваться сохранением целостности судьбины их, запертой в золотом сосуде; я уповал, что милосердие богов восставит некогда главу славного народа из покрывающих её развалин. Но все это было еще следствием необходимости, проистекающей от погрешностей в правлении; не было еще врага, с которым бы я, сражаясь, претерпел несказанные труды.

Однажды, заглянув в зеркало, увидел я в нём совет злых духов, благодетельствующих финнам и враждебных русам. Зверообразный Астароф, князь демонский, сидел в огненных креслах, поставленных на множестве мертвых голов, собранных на месте побоища в последнюю междоусобную битву русов близ изборских лесов; это придавало креслам его некий вид ужасного престола. По правую руку его сидел пронырливый Астулф, начальник духов вестоносцев, а налево – Демономах, покровитель чародеев, с первыми из своих служебных духов. Вокруг этого адского собрания стояли полки мрачных сил, в виде вооруженного воинства. Злоба и кровожадность отражались на их темных лицах, и ненависть сверкала из раскаленных очей их; они потрясали пламенным и напоенным ядом оружием своим. Смертоносный смрад заражал всю окрестность этого адского сборища. Предчувствуя важность этого открытия в пользу моего отечества, преклонил я внимательное ухо и ожидал, что произойдет наэтом богопротивном совете.

– Могущие силы и власти сонмища, спорющего с небесами! – начал Астароф. – Я собрал вас на совет для предложения важного вопроса: чем должно низложить крепость народа, покровительствуемого богами и пришедшего победить страны финнов, обожающих меня и вас вместо творца своего? Известно вам, с какою твердостью противоборствовал я воле небес, предающих мою державу в область народу, мне ненавистному: едва только русы двинулись с востока, я не ослабевал противопоставлять им всевозможные препятствия на пути их. Я возбуждал на них все стихии, внушал к ним ненависть во всех народах, сквозь области коих им проходить должно было; с твоею, о Демономах, помощью рассевал я ядовитые травы и плоды, чтоб скоты их и сами они, по необходимости вкуся, погибали.

Но все это осталось тщетно: ненавистный мне отец вождя их Аспарух уничтожал все эти препоны: мудрость его, которой и сам я не могу не удивляться, низложила мои происки, он истребил яд приготовленной отравы и преобратил его в здоровую поросль; он принуждал расступаться воздвигаемые мною на пути непроходимые горы, принуждал их давать свободные пути; возбуждаемые бури и громы прогонял он в необитаемые пустыни, а внушенную в народы ненависть укрощал он мечом, провождаемым победами и добродетелью, так что враги русов делались добровольно либо их союзниками, либо данниками. Финны, в стране коих только веков обожествлялось мое имя, совершенно ими покорены и стали им невольниками.

Правда, что не упустил я внушить в мысли князя Руса гордый предрассудок, которым он, подавая законы побежденным финнам, учинил своих славян над ними господами. Я предвидел все должные из того произойти последствия: финны питают неистребимую вражду к своим владетелям, при всяком возможном случае берут они оружие и наносят немалый вред своим утеснителям; сами русы способствуют своему ослаблению, междоусобствуя за участки владычества, коего они по себе уровнять не могут, и область русская неприметными шагами идёт к своему падению.

Однако прозорливый Аспарух предусмотрел все случаи, он соорудил венец и золотой сосуд с таковыми тайнами, что некогда русы должны будут воспрянуть от бедственного сна своего. Законы, предписанные на венце для государей, когда-нибудь вразумят их отнять неравенство у побежденных и учинить из них один народ и братство с их победителями. Тогда владычество наше в стране этой совершенно истребится. Русы хотя заблуждаются в понятиях своих о творце своем, но они чистосердечно поклоняются небесной власти и проклинают силу адскую. Финны не следуют вере их только по укорененной ненависти к народу, её исповедающему; но они втайне одобряют святость этой веры, и когда отнимется причина ненависти, они отступят от меня, и имя Астарофа учинится чуждым и ненавистным посреди древних прельщенных его обожателей.

Далее скажу вам, хотя я не проник в таинства, заключенного для судьбины русов в золотом сосуде, но ведаю, что, если бы он с венцом Русовым был похищен в руки финнов, они бы славян учинили своими невольниками, и истинное познание творца никогда бы не просияло в странах их. Я не нахожу дальних затруднений в похищении Русова венца, ослабленная междоусобиями страна не сможет долго защищать его, но иное обстоятельство с златым сосудом. Второй Аспарух, ученик его Роксолан, владеющий всеми его знаниями и покровительствуемый Чернобогом, содержит его в неусыпном хранении на одном из островов северного океана и подкрепляется помощью стражи двух тем служебных духов, предстоящих престолу Чернобога. Поскольку потомство Русово уже нарушило закон, предписанный на венце, притеснением покоренных финнов, то нам пришло время испытать свои покушения к похищению этих славянских святынь. Противопоставим силу силе; следуетвыдвинуть чародеев и воспитать их с непримиримою злобой к славянам. Я берусь за это, а Демономах должен обогатить их всеми тайнами адского искусства. Когда найдётся такой, кто может сразиться с Роксоланом, мы сможем облегчить его борьбу битвою со стражею служебных духов; не раз уже победы их над нами делали мы сомнительными. Теперь, могучие князи тьмы, ожидаю я вашей помощи и совета; нареките орудие, должное послужить нам в этем достохвальном предприятии.

Тогда Астулф, восстав с места, попросил о внимании и предложил:

– Я, имеющий достоверное сведение о всем, происходящем в концах света, знаю, что вчера в народе финском близ Голмгарда родился младенец, достойный нашей радости. Он произошел от отца, убившего своими руками своих родителей, и от матери, поедающей собственных детей своих; а так как нет сомнения, что дети заимствуют с кровию все свойства давших им жизнь, так что от добродетельных на свет происходят добрые, а от развращенных – злые, то поистине младенец Змиулан достоин нашего воспитания и обогащения дарованиями князя Демономаха.

Все собрание рукоплескало от восхищения и определило Демономаху похитить этого Змиулана от грудей лютой его матери, чтобыта не сожрала его раньше времени и тем не уничтожила бы намерения, заключенного на адском совете. Этот князь злобы усердно принял на себя сию обязанность. Я видел, как он похитил его от сосков его матери и, отнеся в пещеру Валдайских гор, положил на постель, приготовленную из ядовитых трав, как он в виде страшной женщины питал его вместо молока змеиною кровию и как вдыхал в него адскую злобу.

Змиулан возростал сверхъестественно, и в шесть месяцев достиг почти исполинского роста и стал столь злобен, что я, наблюдающий его в волшебном зеркале, видел в нем непреодолимое желание и всегдашние покушения задавить и растерзать адскую свою кормилицу. Демономах учил его всем чародейным знаниям и менее нежели в год сотворил его страшным не только смертным людям, но и самому аду. Он мог принуждать к повиновению всех адских служебных духов и, призывая, повелевать ими, как своими невольниками; имел власть превращаться сам и превращать всё, что бы ни вздумал, в различные виды; воздвигать бури и войну стихии на вред человеческому роду; он мог узнавать обо всём происходящем на свете и потому не пропускал злодействовать, где только видел возрастающее начало благоденствия.

В таких-то обстоятельствах и оставил его Демономах непримиримым врагом славянскому племени и никогда не являлся пред него явно; но втайне он и все адское сборище руководили его действиями и склонностями, для того что адские духи, не имеющие власти сами вредить Божьему созданию, вредят ему через таких извергов человеческого рода, каков был Змиулан. Оставшись сам попечителем о своей жизни, он удержал свою склонность к питанию змеиною кровью. Боги, извлекающие из всякого зла нечто доброе, употребили его в орудие очистить непроходимые Валдайские горы от размножившихся там великих змиев, чтобы со временем эти непроходимые пустыни стали не только безопасными для путешественников, но и могли бы заселены быть потомством размножающегося русского отродиья. Змиулан на этот конец ловил змиев и, терзая их, питался их кровию; а чтоб удобнее было настигать этих вредных тварей и в самых глубочайших земных недрах, принял он сам образ змия, и настолько его возлюбил, что до самого гибельного конца своего в нём остался. В этом образе ловил он удобно не остерегающихся его змиев, и так их истребил, что ныне не только в горах Валдайских, но и во всех пределах, занимаемых славянами, редко видимы эти чудовища. Остаток осторожнейших из них бежал в глубочайшие земные пропасти, но и там чародей изловил их, и поскольку не мог всех их сразу пожрать, то в разных местах связал их волшебными путами по нескольку вместе, чтоб те не могли убежать и готовы были, как домашняя скотина, всякий раз к утолению его алчности. Волшебные путы имеют действие свое только на годичное время, после того приобщаются они к телу того, что связуют. От сего то произошли все чудовища, наполняющие свет ужасом, когда голод принуждает их выходить на земную поверхность. Из числа их был и тот двенадцатиглавый Смок, или, как римляне именуют, дракон, которого ты, храбрый Булат, убил в земле косогов.

Но обратимся к нашей повести. Змиулан, по внушенной в него адом ненависти к славянам, не пропускал нигде случая наносить им пакости. Но так как я через служебных духов и каббалистику отвращал посылаемые им бедствия, то он пришел в великую ярость и поклялся адом остаться спокойным не прежде, как узнает своего противоборца и растерзает его в мелкие части.

Это было главнейшее обстоятельство, которое Астароф мог употребить в пользу своего намерения. Он предстал ему в своем собственном ужасном виде и потребовал клятвенной на душу его расписки, без чего, говорил ему, не сможет он ни узнать своего противника, ни суметь низложить его. Злость Змиулана считала это требование самой малой жертвой, какая только может быть принесена в ее удовлетворение. Чародей дал князю тьмы вечнуюрасписку на свою душу, написанную собственной кровью; он с удовольствием раскусил себе губу чтоб кровь из раны употребить вместо чернил.

Приняв расписку и став вечным владетелем души Змиулана, Астароф сделал ему темное обо мне описание; открыл ему место моего обиталища и вразумил, что до тех пор не может он со мною сразиться, пока какая-нибудь из чужестранных держав не овладеет венцом Русовым. Тогда сможет он мне противоборствовать, но не успеет низложить до тех пор, пока не овладеет златым сосудом, находящимся в его охранении.

В этих темных понятиях оставил его Астароф, обещав ему помогать всеми своими адскими силами.

Змиулан, до того времени занимавшийся одними только побуждениями своей злобы, познал теперь всю нужду, наскольконужен ему советник к произведению такого важного действия. Он прибег к своей чародейной науке и ужасными заклинаниями привел в трепет весь ад. По призыву его к нему предстали целые полки злых духов; он видел между ими Астулфа, начальника духов вестоносцев. Этот князь гееннский явился в толпе мрачных сил не по убеждению Змиулановой власти, ибо он по данному рукописанию сам был рабом ада, но по сходству склонности своей к злобе, чтоб помогать чародею хитростью в произведения покушения его на золотой сосуд. Он посоветовал ему отпустить всех духов, уверяя его, что силы их недостаточны удовлетворить его требованию, и сам взял на себя быть предводителем его вовсём предприятии.

Затем коварный Астулф начал внушать Змиулану обо всех подробностях употребления тонкого разума, как его обращать в свою пользу посредством предательства; он доказывал ему, что лесть, вероломство, убийство, измена и всё то, что глупые смертные, называющиеся такими же простаками добродетельными, считают за дела безбожные, суть орудия, коими разумный человек должен действовать без всякого опасения, если только хочет достигнуть предела своих желаний. Он приводил ему в пример многих вельмож, которые означенными средствами производили на свете великие дела и, сидя в четырех стенах, могли ворочать, так сказать, своим отечеством, его государем и смежными областями. Змиулан находил тайное побуждение в желаниях души своей еле давать сему наставлению; Астулф проницал сие, и для того разработал с ним план к нападению на меня и мое отечество с разных сторон, чтобы тем удобнее было им низложить нас, если которая-нибудь из этих сторон не будет довольно защищена от их хитростей. Однако же всё то, что Змиулан надеялся сокрыть от всех смертных, подробно представляло мне волшебное зеркало.

Как Астароф адскою своею пронырливостию проник, что благоденствие и восстановление русского народа заключается в сохранении законов, предписанных на венце Русовом, от которых потомки его уже начали уклоняться, то надеялся он, что неминуемое падение должно последовать тогда, когда с похищением венца сего из памяти государей истребится и остаток наставления Аспарухова. Но поскольку адская и чародейная сила не в состоянии была покуситься на вещь, защищаемую Чернобогом, следовало употребить к тому посторонние руки какого-нибудь смертного. Астулф был вразумлен в том адским князем, по велению коего и предстал он к чародею, и для того говорил ему:

– Прежде чем мы сразимся с Роксоланом о том сосуде зла, ты ведаешь, насколько нужно лишить славян венца Русова. Пока еще в народе этом останутся добродетельные нравы, пока еще государи их будут возбуждаемы к своей должности, трудно нам будет иметь какой-либо успех. Но нет сомнения, что русы, по лишении венца сего, впадут во все пороки, и тем прогневают богов; они отнимут от них свое покровительство, и Роксолан без сей защиты будет слаб противостать тебе.

Однако ж не должен я скрыть от тебя, что хотя ты обладаешь всеми сверхъестественными знаниями, хотя превосходишь силами своими всех смертных, но без конечной своей погибели не можешь ты сам собою покуситься на похищение венца Русова. К тому должно употребить способную особу из простых смертных, и думаю, что не ошибусь в определенном мною оной выборе. К западу за Готфским проливом есть три великие разбойничьи острова, народ, на них обитающий, дик и кровожадлив. Управляет им Царь-девица, которая до сих пор еще величайшею своею славою считает разъезжать на больших лодках около берегов Варяжского моря, и грабить суда торговых людей. Я приметил в ней непреодолимую склонность к волшебной науке, но поскольку в столь дикой стране нет обладающих этим превосходным знанием, то и осталась она поныне с одним только желанием. Прозорливый Демономах нарочно отсрочивал удовлетворить ее только ему благоприятной склонности, чтоб подать ей в тебе достойного наставника и совместно притом сделать ее орудием к похищению Русова венца. Итак, отправляйся, почтенный Змиулан, преподать ей некоторую часть великого твоего знания; но не пропускай внушать ей беспрестанно, что она никогда не достигнет совершенства в нём, пока не будет иметь в своей власти венца Русова. Предприимчивость этой девицы обещает нам успех в нашем намерении.

Насколько Змиулан был злобен, настолько ж и нетерпелив; он в то же мгновение ока изготовился лететь на разбойничьи острова. Не оставляя своего любимого змеиного вида, прибавил он к оному только двенадцать крыл, из коих каждое составляли по два духа.

Оные помчали его по воздуху и опустили близ города Царь-девицы на заповедных лугах, в которых она, тогда прогуливаясь, рвала разные травы, содержащие, по мнению ее, таинственную силу.

Представьте себе неустрашимость сей женщины, что она, увидев перед собою упавшее с воздуха такое ужасное чудовище, нимало не оробела, но приготовилась к защите копьём и мечом своими. Однако Змиулан ненадолго оставил её в этом смятении; он, перекинувшись назад, принял на себя собственный вид, прибавив только к нему некоторые украшения, например: зверообразное лицо его уже не было запачкано змеиной кровью; клокастые его волосы не торчали вверх, как рога: они были увенчаны блистающей короною; мохнатое и черное его тело покрыто было просторной одеждой с изображением разноличных дьяволов и пылающего пламени[117]; в руке держал он чародейский жезл, обвитый змеёю.

– Неустрашимость твоя, великая государыня, – сказал он ей, – заслуживает полное мое к тебе почтение. Знай, что я – царь чародеев и ведаю склонность твою к этой важной науке; для сего-то и предстал я к тебе, чтоб сделать тебя в ней могучей и способной повелевать духами тьмы и всем адом.

Царь-девица так обрадовалась этому неожиданному счастью, что, забыв свой сан, бросилась пред ним на колена; благодарила его и обещала ему, как учителю, совершенное свое повиновение.

– Обещание мое непременно, – продолжал Змиулан. – Ты, конечно, вскоре познаешь таинства моего знания; но одно только предстоит тебе препятствие, которое, конечно, без труда преодолеет твоя неустрашимость. Расположение созвездий, под коими ты родилась, не позволяет тебе добиться совершенства в таинственной науке, пока ты не овладеешь венцом Русовым. Этот венец есть тот, которым венчаются князи храброго русского народа, покорившего области финские и устрашившего все здешние страны непобедимым своим оружием. Столица, в коей хранится этот венец, лежит недалеко от берегов великого озера, называемого Ирмер, и до которого с твоих островов можно пройти водяным путем. Но не надейся на моё в том покровительство; ты должна овладеть этим венцом с одним твоим воинством, без всякой сверхъестественной помощи. Всё, чего ты можешь от меня ожидать в этом случае, будет состоять в показе тебе пути до города великой Русы, и ещё я введу тебя невидимую в храм, где хранится этот венец, чтоб ты, узнав его, не могла бы сделать ошибки во время нападения. Если хочешь, мы сейчас же туда отправимся; избирай путь: по воздуху ли или водою?

Царь-девица имела довольно отваги, чтоб предпочесть чрезвычайное путешествие обыкновенному; она сказала о том чародею и принесла ему твердые клятвы, что или погибнет, или в надлежащее время овладеет венцом Русовым. Змиулан посредством своего чародейного жезла учинил потребные учреждения. По прочтении им некоторых таинственных слов огненное облако, крутясь в быстром вихре, опустилось перед удивленной обладательницей разбойничьих островов и, разорвавшись с громом из своего клуба, представило колесницу, запряженную двумя крылатыми змиями. Чародей вошел во неё, предоставив своей ученице занять большое место, и вручил ей вожжи для управления чудовищами. Царь-девица с великою смелостью тронула вожжами; колесница поднялась на воздух и как стрела помчалась в ту страну, куда чародей приказывал спутнице своей править.

– Примечайте прилежно путь свой, – говорил он ей, – дабы без ошибки могли бы вы со своими морскими судами доплыть и пристать в надлежащем месте.

Они летели на север через Готфский пролив, через Варяжское море до устья Невы-реки, а потом над нею до Ладина озера. Итак, Царь-девица усмотрела наконец, что из этого озера есть сообщение рекою Мутною с великим Ирмером, на берегу которого в густом лесу опустились на землю.

– Нам не более десяти верст осталось до столицы русской, – сказал чародей. – Невидимою ли или во образе какой-нибудь мелкой твари желаете вы осмотреть великую Русу и храм, где хранится венец?

Она избрала последнее; почему Змиулан обратил ее в бабочку, а сам принял вид шершня, и в образе этих насекомых повел ее тихим полётом в назначенное место.

– Примечайте, государыня моя, – продолжал Змиулан, – то обстоятельство, что вам легко овладеть нужною для вас вещью; лес простирается от самого озера до столичного города; на берегах бывшие крепости разорены в междоусобную войну, засады из них выведены, замковые башни без часовых; вот что причиняется государству, в котором правитель печется только о самом себе и о удовлетворении своих страстей; где вельможи, забыв отечество, спорят только о начальстве и заняты лишь своекорыстием; где государственные сокровища расточаются, а войска служат без награждения, и где каждый вельможа имеет на своей стороне несколько подкупленных ратников, чтоб начинать в свою выгоду междоусобные войны. Ныне нет здесь рати ни оборонительной, ни наступательной; воины упражняются либо в разбоях, или служат за наем врагам своего отечества, но некогда войти в пределы русские с мечом было делом невозможным, и вы отнюдь не могли бы овладеть венцом Русовым.

В таких и тому подобных разговорах достигли они столицы и осмотрели беспрепятственно всё, что им нужно было увидеть. Потом чародей, приняв обыкновенный свой змеиный образ, отнес Царь-девицу в ее дворец. Там он сделал ей наставление, каким образом можно соорудить безопасные мореходные суда, управляемые парусами, которые могут плавать в десять крат быстрее, нежели через греблю веслами, и, снабдив её прочими нужными наставлениями, удалился в свою пещеру.

Между тем, как Царь-девица упражнялась в строении флота и в прочих вооружениях, предвидел я бурю, грозящую моему отечеству; но чем мог я её отвратить? Мне, в силу клятв моих, как хранителю златого сосуда, невозможно было отлучаться с этого острова. Тщетно посылал я несчастному князю Желатугу наставления чрез сновидения; он внимать им не хотел, или не мог, будучи приведен в слабость своими льстецами, либо от того, что недоброжелатели своему отечеству, укрепясь во время междоусобий, весьма ограничили его верховную власть. Обстоятельство это было весьма бедственно в народе, который издревле привык жить под одною самодержавной особой.

Но чтоб не отступить в излишние околичности, скажу тебе, любезный богатырь, что Царь-девица напала на столицу русскую неожидаемо, почти без всякой обороны разграбила её и, вместе с государственными сокровищами похитив венец Русов, возвратилась торжествующейна свои острова.

Чародей уже дожидался ее во внутренних покоях дворца, чтоб сдержать своё безбожное обещание в преподании ей наставления в чародейной науке. Он в короткое время обучил ее многим таинствам и сделал повелительницей над начальником вестоносных духов Астулфом. Этот дар его был приятнейший, каковым только мог он одолжить Царь-девицу. Врожденная женскому полу страсть любопытства заняла ее без изъятия; она почти беспрестанно упражнялась в слушании случаев, происходящих во всех странах света, и Астулф, потчевая ее смесью из истины и лжи, имел довольно работы на всякий день. Но сам чародей препровождал время свое не в одном только учении Царь-девицы; он, считая, что боги по похищении венца Русова совершенно отвратились от славянского народа, и что в нём после того имеющие умножиться пороки еще и более подвигнут их на гнев, чаял, что уже время покуситься ему на золотой сосуд; и чтоб удобнее было противоборствовать мне, как каббалисту, составлял он чародейную броню, которая учинила бы удары мои на него недействительными. Адский князь Астароф способствовал ему ковать её из стали, приготовляемой на собственные свои расходы во внутренностях геенны. Нападение на меня откладывалось только до совершения этого чародейского вооружения.

Между тем похищение венца Русов пронзило душу мою жесточайшею скорбью; бия себя в грудь, повергся я пред идолом великого Чернобога.

– О Бог-мститель! – вопиял я. – И так несчастные русы учинились недостойны твоего покровительства, и так предаешь ты их беззащитных во власть врагов твоих! Но должно ли погибнуть моему отечеству, где всегда отдается усердное тебе поклонение? Должно ли и мне дожить сего пагубного часа? Венец благоденствия русского стал добычею чужеземных! О! если в книге вечных уставов предписано народу моему сие злополучие, не лиши его последней надежды, да не прикоснется злоба адская к сосуду, сохраняющему последние судьбы его!!!

– Но что бы ни было, – продолжал я с пролитием слез и наполняясь отчаянием, – Змиулан не восторжествует, пока я жив; погибель моя соединена с участью златого сосуда, и я всегда буду верен к принесенным мною тебе клятвам.

Тогда почувствовал я тайное утешение, разливающееся во внутренности моей; я встал и принес жертву умилостивления Богу-мстителю. Едва пламень начал обращать её в пепел, идол Чернобогазаблистал божественным светом и, содрогнувшись, произнёс ко мне, коленопреклоненному в присутствии божества:

– Бодрствуй, Роксолан! Благоволение мое о русcком народе не может быть отвращено тем, что он впадает в пороки; всякие преступления несут по себе казнь виновнику и служат ему во исправление. О! если бы ты мог проникнуть в судьбы богов, ты не роптал бы против случающихся временных несчастий; всё, что смертные считают за гнев их, есть только орудие, влекущее их к исправлению. Боги людей считают своими чадами, и само то, что смертные вменяют в крайнее злосчастие, есть только стезя, которою они ведутся к счастью. Беды обучают их познавать деяния, влекущие по себе следствия вредные; и можешь ли ты чадолюбивое наставление полагать за мщение небес, когда слепые смертные не могут иначе вразумляться, как деятельнейшими примерами? Урон венца Русова откроет глаза твоего народа, владетели его познают, сколь пагубно для них самих не следовать должностям, нужным для государя в отношении к его государству, а вельможи и народ усмотрят, что никакая собственность их не может быть в безопасности, если они не будут строго соблюдать слова законодательные. Связь этастоль между собою заимственна, что малейшее её нарушение влечет за собою падение целому. Знай, что добродетельный Драшко, этот истинный сын своего отечества, поправляет уже заботой своей все эти неустройства. Он в малолетство князя Видимира нося кормило государства, читает ревностно список с венца Русова, сохраненный в книге у жрецов, толкует его юному Видимиру и, тем укрепляя его к сношению предстоящего ему бремени, нечувствительно всевает в сердце его семена добродетели. Русы восстанут, как я предрек некогда Аспаруху, из своих развалин и под правлением мудрого Видимира возобновят свою славу; следовательно, все ухищрения адской силы не смогут достигнуть своего намерения, и владычество Астарофа совершенно погибнет в областях твоего отечества; ибо финны, став единым с русским народом, воспримут истинную их веру и не будут поклоняться имени князя тьмы. Венец Русов возвратится на главу законных его носителей, и хотя ад воздвиг против тебя чародея, но небеса приготовили тебе помощника: волшебное зеркало покажет тебе, кто он, а ты течение подвигов его имей в своем попечении. Но чтобы никакие козни злобы не имела успехов и чародейная броня готовящегося напасть на тебя Змиулана была проницаемою, я дам тебе средство, чем противоборствовать тебе своему противнику, и когти льва растерзают утробу змиеву.

После этог идол Чернобога простер руку свою, и железные вилы его обратились в львиную кожу с великими стальными когтями.

– В эту кожу облекайся ты, – вещал мне божественный глас, – выходя на противоборство с чародеем.

Затем бессмертное сияние около идола стало невидимы; я вновь распростерся перед идолом, принёс усердное благодарение Богу-мстителю и, возложив до надлежащего времени божественную мою защиту пред ногами жертвенника, я отошел к волшебному зеркалу, чтоб узнать моего помощника.

В нём, храбрый богатырь, представилось мне твое рождение, детство и наконец многие богатырские подвиги; но кому ты обязан в них помощью, узнаешь ты вскоре от меня и через помощь волшебного зеркала; а теперь мы последуем в окончание моей повести.

Змиулан, по приготовлении чародейной брони, тотчас дерзнул приближиться на этот остров. Я предчувствовал это по необычайной перемене в природе и тотчас вооружился в данную мне Чернобогом львиную кожу, из-за чего я получил вид настоящего льва и столь великую силу и смелость, что в состоянии был сразиться с целым светом.

Едва я вышел из моей пещеры, все готовящееся мне нападение изобразилось. Казалось, что всё естество приближается к своему падению: земля тряслась, море волновалось, ужасные вихри ревели всюду, и вырывая великие дубы с корнями, носили их, как перья, по ветру. Весь видимый мною воздух наполнился пламенем, и сверкающие молнии со страшным громовым стуком самое небо представляли адом. Это сравнение приведено очень кстати, ибо целые полки адских сил, в предводительстве князя своего Астарофа, в разных мрачных своих видах неслись на огненных облаках сразиться с хранящими золотой сосуд чистыми служебными духами. Я не внимал сему, поколь занял мое место близ золотого сосуда; но тогда увидел я битву, которую едва ли может себе представить человеческое воображение. Целые каменные горы летали подобно быстрой молнии; повергаемые из пращей удары, от которых должно было бы разрушиться земле, падали, как дождь, с обеих сторон; адские духи, раздробляемые ими в прах, падали как лист, взвеваемый ветром, во глубину моря; но как существа, не могущие уничтожиться появлялись они с новою яростью.

Посреди сего смятения смердящий клуб, опустившись с великим стуком на землю, рассыпался и представил мне страшного Змиулана в виде крылатого и четвероногого змия. Он бросился на меня с злобною яростью, чтоб растерзать на части, но львиные когти произвели не ожидаемое им действие. Его укусы не действовали сквозь покрывающую меня кожу, но мои удары, напротив, в мгновение ока покрыли его ранами и кровью. Он с ужасным ревом и судорогами скрылся от меня бегством. Мрачные силы, видя неудачливость его покушения, перестали удерживать служебных духов от оказания мне помощи своим нападением и с великим смрадом исчезли.

Но это было не одно только покушение. Змиулан почти еженедельно нападал на меня, то тайными происками, то явною силою, но всегда без успеха.

Между тем я не упускал тебя, храбрый богатырь, из моего наблюдения; волшебное зеркало вело меня всюду за твоими подвигами. Помня предсказание великого Чернобога в рассуждении важных услуг, ожидаемых от тебя нашим отечеством, я имел заботу, чтобы укрепить тебя в добродетели; служебный дух воспитывал тебя по моему приказанию под видом пустынника. А чтобы и сила твоя была деятельнейшею, и победы решительными, искусством моим соорудил я эту твою дубину и, наливая её свинцом, вложил внутрь неё один из когтей львиной кожи, данной мне Чернобогом, ибо по опытам узнал, что против когтя этого ничто устоять не может. Впрочем, тебе известно, как ты нашел её при своем пробуждении после двухмесячного сна близ своего бока и какую услугу приносила она тебе в твоих подвигах.

Наконец узнал я о исхождении твоем, храбрый богатырь, на приключение к возвращению венца Русова. Нужда, которую имеешь ты в моих наставлениях, и собственная моя польза в помощи к низложению моего противника принудили меня учредить претерпенную тобою бурю, чтоб она принесла тебя на этот остров. Однако ж, как ни жестоко было во время сие сражение стихий, вам не предстояло опасности кораблекрушения, ибо служебные мои духи рачительно берегли каждую часть судна вашего от повреждения.

При самом твоем исхождении на сей остров, Змиулан, предчувствующий, что с возвращением Русова венца лишится он всякой надежды к овладению золотым сосудом, и следовательно, к низложению меня, вечного врага своего, для сего собрал он последние силы адской помощи и искусства, чтоб прежде, чем достигнешь ты в области Царь-девицы, испытать последнее на меня покушение. Он знал, что победив меня, легко уже сможет воспрепятствовать твоим успехам. Астароф соорудил железную стену с отверстиями, чтоб бросать в них свои удары на духов, стерегущих золотой сосуд, и чтоб стена, подхватывая эти поражения, делала их недействительными. Стену эту несли по воздуху, а вооруженные духи стояли на ней и за нею в надлежащем воинском порядке.

Изведавший тягость поражения львиных когтей, Змиулан выдумал против них средство, оказавшее ему на некоторую помощь: он обшил тело свое толстыми кожаными полостями, набитыми хлопчатою бумагою и пухом; ноги свои вооружил он мощными стальными когтями, надеясь тем самым разрушить крепость львиной кожи. И поскольку столь тягостное одеяние препятствовало ему самому летать по воздуху, он употребил в дело чародейную колесницу. Она появилась в глазах моих сверкающей различными огнями; везли ее двенадцать огненных нетопырей кошмарной величины.

Подлетев к месту, где я ожидал его, Змиулан, как молния, бросился прямо к золотому сосуду, чтоб подхватить его, однако я, предупредив его, принудил самого постараться о защите собственной жизни его. Девятикратно мы давали себе отдых; ибо, принуждённые бороться только силою, мы крайне утомлялись. Между тем видел я сражение добрых и злых духов; искусством сделанные молнии, раскаленные стрелы и камни свистали, повергаемые с непостижимой быстротою из отверстий железной стены, но стража золотого сосуда могла их, безвредно подхватив, обращать против своих противников, и если бы только не защищала их стена, они разрушены были бы собственным своим оружием.

Астароф, видя неудачливое действие своих ударов, подвиг стену на ополчение благих духов и тем по некотором сопротивлении принудил их уступить место сражения. Я затрепетал, заметивэто, поскольку ожидал, что по изгнании стражи Астароф может прийти на помощь чародею и тем самым принудить меня разделить мою силу и обороняться со всех сторон.

Однако в самое то мгновение, когда ожидание мое начало совершаться, Астароф с частью мрачных сил своих поспешал ко мне, а Змиулан, увидев это, бросился на меня с удвоенной яростию, – тогда небо разверзлось, великий Перун в божественном блистании появился на своем пламенном орле и, выпустив смертоносный гром, разрушил бесовское ополчение, и низверг Астарофа со всеми его силами в глубочайшие адские пропасти. Ты, храбрый Булат, как простой смертный, не мог ни видеть этого, ни слышать этого страшного небесного грома, от которого без особого божественного промысла надлежало бы ниспровергнуться основаниям земли, но Змиулан посчувствовал обнажение свое от адской помощи, и отчаяние придало ему таковую твердость, что я оказался вынужденным отступать от его нападения; а особенно когда львиные когти, хотя и проницая полости, не могли нанести его телусерьёзныхран, а свою змиеву голову он увертками умел оберегать от моих поражений. В это, столь важное время подоспели вы, храбрый богатырь, и одним ударом своей таинственной дубины, угодившим в самую голову, повергли чародея бездушным.

По окончании этой важной победы я, по влиянию великого Чернобога, должен был отнести золотой сосуд на его жертвенник, как в безопаснейшее место к сохраненению судьбины нашего отечества. Прочее тебе известно.

Возрадуемся теперь, храбрый Булат! Главнейшее препятствие к совершению твоего подвига низложено. Тебе не оставалось бы зачем здесь медлить, кроме принятия от меня потребных наставлений; но так как тебе надлежит узнать о состоянии берегов области Царь-девицы, о положении ее столицы, дворца и некоторых прочих обстоятельств, то должны мы призвать в помощь волшебное зеркало. Оное вразумит тебя как о тебе самом, так и обо всём тебе нужном. Последуй мне.

Богатырь прошествовал за почтенным Роксоланом сквозь узкий ход по мраморным ступеням на вершину горы. Там в круглом покое, имеющем окна на все двадцать четыре стороны ветров, увидел он на золотом треножнике то самое таинственное зеркало. Ободы его были серебряные с начертанием некоторых непостижимых слов и изображений; зеркальное же стекло было синеватого цвета и не представляло взгляду никакого впечатления, кроме мрачной колеблющейся тьмы. Роксолан, приближаясь к зеркалу, сотворил троекратное коленопреклонение и прочитал некоторую краткую молитву к Чернобогу, что и богатырь должен был сделать по повелению своего руководителя. Потом сели они на скамье: Булат – пред самое зеркало, а каббалист позади него, положив свою голову на плечо богатыря.

– Пожелай, – сказал он Булату, возложа ему руку свою на голову, – что-нибудь увидеть.

– Я хочу, чтобы мне представилась область Царь-девицы и место, где хранится венец Русов, – сказал богатырь.

Едва он произнес эти слова, волшебное зеркало вспыхнуло светлым пламенем, потом пламень с мрачною колеблющеюся тьмою исчез, и область Царь-девицы изобразилась весьма ясно. Булат видел, что её составляют два великие острова, находящиеся неподалёку от материка. Роксолан показывал ему города, называя их поимённо, разные удобные морские пристани, и особенно ту, в которой русскому богатырю безопаснее всего можно было пристать. Потом представилась столица похитительницы венца Русова; её окружал великий змий, распростерший дебелое тело свое вокруг всего города и дремавший, схватив конец хвоста своего в собственные зубы.

– Не принимай вещь по ее виду, – сказал богатырю Роксолан, – ты в надлежащее время увидишь, что тут меньше опасности, чем страха.

– Может быть, я не увижу ни того, ни другого, – отвечал богатырь, – потому что ваше покровительство и сердце руса в состоянии сделать меня презирающим всякие ужасы. Но в какой части города хранится сокровище, для которого я шествую? – продолжал Булат.

Тогда волшебное зеркало представило сначала дворец Царь-девицы, построенный готфским обычаем, к южной стороне города на холму, омываемом волнами моря. Глаза Булата пробегали по окрестностям и внутренностям замка и не представляли ему ни стражи, хранящей вход, ни служителей царедворных. Причиною этого было то, что Царь-девица, занявшись волшебной наукой, всецело полагалась на свое знание, чтобы не иметь ни от чего опасности, а служителей удалив для того, чтобы те не препятствовали ей в её занятиях, употребляла к своим услугам чародейные средства.

После этого взоры Булата проникли внутрь чертогов: их не отличало великолепие украшений, и представили ему Царь-девицу, упражнявшуюся в списывании из большой черной книги некоторых знаков. Венец Русов был на голове ее, и Булат легко узнал его по описанию.

Когда надлежащее число знаков вписано было на хартию углем, Царь-девица положила её в горящую жаровню. При обращении письмен в пепел воскликнула она, обратясь на юг, троекратно: «Астулф!»

Тогда Роксолан, дернув богатыря за полу, сказал:

– Приготовься к забавнейшему явлению и ко вниманию важнейших для тебя разговоров, ибо теперь она призывает Астулфа, начальника духов вестоносцев. Его слова должны быть подробно замечены. Волшебное зеркало окажет тебе и эту услугу, поскольку оно явственно доносит слуху речи особ, которых представляет.

Чрез несколько мгновений двери с южной стороны отворились настежь, и Булат увидел вошедшего в них человека в римском одеянии. Он выступал с гордою осанкою начальника и с коварным видом придворного. Поклоны его изъясняли, что не следует слишком полагаться на его уверения, а сквозь услужливое лицо его можно было приметить злобу с рабской льстивостью. Великолепие одежд его являло, что они сделаны на счет чужого кошелька и что за взятые в долг дорогие прикрасы никогда не будет заплачено. Обо всём этом можно было догадываться по тому, что из-под длинного багряного плаща выступали совиные лапы с острыми когтями; а между перьев, украшающих его шапку, торчали два искусно прикрытых рога.

– Всегда готовый к исполнению повелений ваших, – сказал Астулф Царь-девице, – предстал я удовлетворить воле вашего величества.

– Да, дорогой мой Астулф, – отвечала она, – я призвала тебя для обыкновенного ежедневного слушания случаев, происходящих в свете. Скажи мне, что последовало с этим глупым македонским владельцем, который покорил земли великого царя? Мне кажется, что это учинено для того, чтоб ими никогда не владеть.

– Так, сударыня, – сказал Астулф, – это необходимая участь разбойников или людей, не могущих ничем быть довольными Приобретя великое, они желают еще величайшего и в этих ненасытных хотениях пренебрегают имеемым и бросают из рук то, что могло бы в них остаться. Знайте же, что Александр теперь, овладев известным, направил желания к неизвестному, и разумея, что покорение целого света займет все дни его, следовательно, не удастся назад возвратиться, то для лучшего истребления из головы этих мыслей разоряет всё позади себя. Вчера в угоду одной распутной женщине и при славном случае учинить память о себе бессмертной, сжег он, пьяный, тот огромный город, который был удивлением света и над которым многие века трудились, истощив все свои сокровища, великие государи, словом, Персеполь.

– Но последующие ему вольных держав эллины, – подхватила Царь-девица, – какую в этом находят выгоду?

– О, страшный час! – вскричал Астулф вострепетавший. – Оставьте, сударыня, чужие выгоды и помыслите о своих собственных. В это мгновение по таинственному влиянию узнал я про великую грозящую вам опасность.

– О! Я их мало страшусь, – отвечала Царь-девица с улыбкою. – Я довольно уже преуспела в знании, сообщенном мне великим Змиуланом, чтоб суметь отвратить покушения на меня смертных и самого ада.

– Не очень полагайтесь на это, – подхватил Астулф. – Русский богатырь, убивший самого учителя вашего Змиулана, пользуется покровительством Чернобога, перед которым трепещет весь ад. Все дела его учреждаются по наставлениям каббалиста Роксолана. Этот богатырь и есть тот самый Булат, который имеет у себя непобедимое оружие, и который весь свет удивил своими славными подвигами; и этот-то Булат приближается к области вашей, чтоб лишить вас единственной крепости вашей науки, венца Русова.

– Итак, Змиулан убит? – сказала Царь-девица с некоторым малым сожалением ввиду того, что хотя она считала себя этому чародею обязанною, но внутренне имела к нему ненависть за то, что он более её разумел в чародействе. – Но это есть, – продолжала она, – достойное наказание его дерзости. Он так же, как этот Александр, хотел всё завоевать, что было и выше сил его; он нападал и хотел всем овладеть, ибо я знаю о покушениях его на золотой сосуд, который, впрочем, не принес бы ему ни малейшей пользы; а я, не подвергая себя никаким предприятиям, найду довольно сил, чтобы оборонить себя в моем государстве. Этот змий, окружающий мою столицу, это владение венцом Русовым и моёсобственное знание позволяют мне считать себя в безопасности. Разве подвластные мне духи не имеют столько сил, чтоб уничтожить одного жалкого смертного? Но если бы он и мог похитить венец Русов, разве войско крылатых змиев не может, достигнув его на пути, растерзать и отнять у него добычу?

– О, сударыня, – говорил Астулф с негодованием, – я вижу, что вы много полагаетесь на себя и мало на мое к вам усердие. Ведайте, что никакая сверхъестественная сила, никакие происки духов и никакие чары не могут прикоснуться к богатырю, имеющему в руках дубину, в которой залита часть скипетра великого Чернобога. Но я чувствую, что мне трудно будет уверить вас, пока не расскажу я вам повести этого богатыря и о том, как подвиги его, невзирая на сопротивление сил ада, оканчивались всегда славою.

Царь-девица, имея первой своей страстью любопытство, охотно согласилась выслушать эту повесть. Итак, усадив Астулфа близ себя на софу, попросила она рассказать ей то, что он хотел. Почему Астулф начал.