Когда я в жизни моей, по повелению старославенского князя Асана, послан был в Индию на помощь царю Ценувирану против короля Кащея, прозванного Бессмертным, тогда я, следуя, узнал об этом коне. Он обретался на острове Сарнедибе, под сохранением чародейством сделанного исполина, которым управляли дух Полифем и дочь морского царя по имени Асталия. Наслышавшись много о нем славного, возымел я непреодолимое желание овладеть этим скакуном. Я обратил путь мой к первому же морскому пристанищу, надеясь сесть там на корабль и, достигнув упомянутого острова, испытать моего счастья. Дорогою спрашивал я у многих, желая узнать обстоятельнее, но никто меня не мог в том удовольствовать, все мне сказывали, что это только выдуманные басни, что остров сей никем еще не открыт и никто не ведает, в котором он месте. Корабельщики отказывались меня везти, объявляя, что они не намерены странствовать по морям, в коих путь им неизвестен. Огорчась этим, ходил я близ пристани, находящейся в Зеленом море[88], в великой задумчивости и был остановлен мужем глубоких лет, который имел седую бороду, простирающуюся до самых колен. «Храбрый славянин! – говорил он мне, – Я знаю причину твоей задумчивости, но не отчаивайся удовлетворить твоим славным желаниям! Последуй за мною!» Я поклонился ему и шел за ним. Он привел меня в дом свой, находящийся в приятной роще. «Не удивляйся, – начал муж сей, – что мне известна причина, тебя беспокоящая; я каббалист Тугоркан, и если ты в память мою согласишься принять на себя мое имя, то я дам тебе наставление, каким образом достигнуть Сарендиба и овладеть Златокопытом. Я предузнал по моей науке, что ты рожден под счастливым созвездием, и успех будет следовать многим твоим предприятиям». Я упал пред ним на колени, убеждал его сделать мне наставление и клялся ему, что с сего часа не только принимаю его имя, но и буду почитать его вторым моим отцом. С того времени в самом деле переменил я мое имя, которое было мне Славорон, и назвался Тугорканом. «Ведай, – начал каббалист, – что остров сей невидим, и никто не может во оный достигнуть, не овладев наперед мечом Самосеком. Меч сей хранится в алмазной горе, находящейся на вершине реки Ганга; который сотворен самым обожаемым в здешних странах Иксором[89], но так как бог этот, узнав важность такого оружия, не хотел, чтоб оно было употребляемо, то запер его во внутренность сей алмазной горы, которую нарочно для того воздвиг. Сила этого меча состоит в том, что носящий его не может быть никем побежден, никакое оружие, никакое искусство не может нанести ему раны; напротив, он мечом этим он рассекает крепчайших исполинов напополам и может один побивать целые войска, ибо меч этот и без рук действует, по приказанию им владеющего. Если ты достанешь меч этот, тогда с ним ты откроешь остров Сарендиб и учинишь его всем видимым и доступным; им же убьешь ты чародейного исполина, отгонишь духа Полифема и убьешь дочь морского царя. Теперь должно уведомить тебя, что значит конь Златокопыт. Дух Полифем сватался у морского царя за дочь, которая казалась ему совершеннейшею красавицею, поскольку цвет лица её блистает, как зеленая финифть, и волосы её составлены из различных родов змей, а притом она людям, населяющим поверхность земли, столь опасна, что одним взглядом своим обращает их в камень. Царь морской не мог отказать сему князю духов и союз с ним считал великою для себя славою и выгодностью; но дочь его питала к этому браку крайнее отвращение. Причиною этоого была её тайная любовь с неким морским чудом, которому она и дозволила похитить себя в то самое время, когда отец ее, невзирая на упорство своей дочери, хотел совершить эту свадьбу. Морское чудо увезло её на остров Сарендиб, куда дух Полифем не мог приближиться, не убив наперед морского чуда, а сего он и не мог учинить в рассуждении того, что чудо морское, овладев своею возлюбленною, из острова оного ни на шаг не выступало. Раздраженный этим дух прилагал все силы своего адского искусства, чтоб отмстить своему совместнику. Но как талисман, на котором основан был сотворенный чудом морским остров сей, не допускал его на оный войти, то Полифем прибег к хитрости. Дочь морского царя была великая охотница до жемчужных раковин; чудо морское сам любил оные и приносил их в пищу своей любовнице. Дух прикинулся одною таковою раковиною и вместе с другими был чудом морским пойман и принесен к царевне, когда она сидела на берегу и на несколько шагов отошла в воду. Дух употребил сей благополучный случай в свою пользу: он схватил царевну и унес, а чудовище, не смея с ним сразиться, укрылось в своем острове. Полифем не считал похищенную достойной своего почтения и, без дальних околичностей бедняжку изнасиловав, дозволил ей возвратиться к прекрасному своему любовнику; но, прощаясь с нею, объявил ей, что она родит коня, который умертвит его совместника и будет причиною того, что и сама она из-за него лишится своей жизни; что конь сей, происходя от бессмертной породы, не будет ни умирать, ни стариться и в свое время будет служить двум богатырям славенским, коим разумом своим поможет к великой славе. Царевна морская с печалью возвратилась к своему чудовищу и чрез девять месяцев родила коня Златокопыта. Хотя она и открыла любовнику своему как о несчастье своем, так и о предсказанном от духа, но чудо морское не поверил, чтоб она могла быть беременна от кого-либо, кроме как от него, и для того воспрепятствовал её намерению оного коня-первенца разорвать на части при самом его на свет появлении. Судьба предназначила ему погибель, которой он не мог укрыться, и едва лишь принял мнимое свое детище, чтоб облобызать оное, как Златокопыт ударил его ногою в лоб толь жестоко, что чудовище упало бездушно. Дочь царя морского хотела отмстить убийце за сию дражайшую ей жизнь, но поскольку со смертью чуда морского очарование острова окончилось, то Полифем предстал к ней и в том ей воспрепятствовал. Раздраженная царевна, оставив духа, погналась за Златокопытом, но дух покрыл его стальною великою чашею, а убитое чудо морское обратил в стального же исполина, который и начал защищать вход к чаше, находящийся сквозь золотые дверцы, запертые волшебным замком. С того времени остров опять учинился невидим, а дочь морского царя ежедневно сражается с исполином, желая растерзать коня. Дух приходит помогать исполину, царевна оставляет исполина, бросается на него и дерется с ним, пока не выбьется из сил. Теперь я предуведомил тебя о всем, – продолжал каббалист, – но более не могу дать тебе ни в чем наставления, ибо есть случаи, в которых и мы удерживаемы бываем помогать тем, коим желаем. Иксор[90], желающий, чтоб ты сам возвысил свои заслуги, явясь мне во сне, сие запретил; однако возьми сей шелом и следуй к алмазной горе на юг».

каббалист подал мне этот шлем и сказал, что теперь я могу идти. Я поклонился, и поскольку каббалист выговорил мне всё это с самым решительным видом, то я не смел более утруждать его моими вопросами и, выйдя от него, сел на моего коня. Целый день ехал я, не рассуждая ни о чем, как о надежде, которую вселили в меня слова каббалиста; наконец, по утомлении коня моего, остановился я ночевать. Я рассматривал данный мне шелом и не нашел в нем ничего особенного, кроме прекрасного алого пера, украшавшего верх его. Тогда разные приводящие меня в сомнение мысли начали беспокоить мои рассуждения. Я не доверял уже словам каббалиста, но чувствовал, что мне не возможно победить внутреннего желания искать столь славной вещи, какова была меч Самосек. Я возложил шелом на голову и заснул. Но до чего же велико было мое удивление, когда, проснувшись, увидел я себя при подошве алмазной горы! Сначала я обрадовался чрезвычайно, все казалось соединившимся для того, чтобы меня восхищать. Солнце на восходе своём ударяло лучами в блестящую гору, и при каждом отражении я мнил видеть тысячу ослепляющих взоры мои солнц. С другой стороны, где лучи всемирного светила не преломлялись к глазам моим, части алмаза горели разноцветными огнями. Самый меч виден был сокрытый в недрах горы. Тогда радость моя обратилась в уныние, ибо я не мог вообразить, чем можно было бы разрушить твердость алмаза, который казался во всей горе цельным. Я изломал мой меч, копье и вышел из себя от досады. Смешно покажется, что от нетерпеливости вздумал я разбить голову о гору, кою не мог разрушить, однако если я и предался такой глупости, то не первый: многие мстят противящейся судьбе самоубийством. Я разбежался и ударил о гору собственной головою, одетою в шелом, данный мне от каббалиста. В ту минуту гора вся разлетелась в пыль и, обратясь в дым, сокрылась с глаз моих, а непобедимый меч стал моею добычею. Тогда-то вспомнил я о собственной глупости и был крайне ею доволен, ибо такова участь человеческая, чтобы радоваться о дурачествах, кои проходят нам без наказания. Я довершил оную обрядами, с каковыми взял и опоясал на себя Самосек. Когда прошли первые стремления моего восхищения, узнал я, что нет моего коня. Я не ведал, что мой шелом мог мне оказать услугу, чтоб доставить меня к морю, и потому шел пешком целых три дни, пока достиг морского залива. Но это достижение породило новое неудобство: место это не только не имело корабельной пристани, но и представляло собою необитаемую пустыню. Я сел на крутом морском берегу и углубился в размышления, в коих, повесив голову, уронил с оной мой шелом в море. Урон сей столько поразил меня, что я без рассуждения бросился за ним с утеса. Однако вместо воды попал в позлащенную и устланную персидскими коврами ладью, коя появилась из моего шелома при самом прикосновении его к воде. Я не успел еще опомниться, как ладья, хотя не имела ни весел, ни парусов, повезла меня прочь от осрова с неимоверною скоростью. Благодаря богов и благодетеля моего Тугоркана за сию неожиданную помощь, увидел я себя у невидимого острова Сарендиба, который присутствием при мне Самосека утратил свое очарование.

Лишь только вступила нога моя на берег, шелом мой из ладьи обратился по-прежнему в шлем, но вид его стал подобным наилучшему зеркалу. Я надел его и пошел внутрь острова. Первое представилось глазам моим сражение духа с дочерью царя морского. Полифем в образе одноглазого исполина поражал её железною дубиною, а царевна обращала на него всех своих змей и навостряла железные когти размером более аршина; она изломала в куски дубину, и может быть, дух имел немного выгод, если б я с обнаженным Самосеком не устремился поразить их обоих. Дух исчез, а дочь царя морского, не видя своего противника, обратила всю свою лютость на меня. Тогда я узнал цену подарка, данного мне каббалистом; она, приближась ко мне и готовясь уже разорвать меня своими когтями, увидела лицо свое в зеркальном моем шеломе и в то же мгновение ока обратилась в камень. Я не дожидался, чтоб волшебство её пришло к ней на помощь и освободило её из сего очарования, и впервые испытал силу меча моего; тот одним ударом разделил окаменевшую царевну с головы до ног на две равные половины. Когда я избавился от одного чудовища, другое готово было принудить меня к обороне; чародейный исполин взнес на меня стальную свою дубину с шипами. Надлежало бы желать свидетелей сего побоища. Исполин поражал меня крепчайшими ударами, но я отводил их мечом моим и успевал рубить его, так что исполин при каждом взмахе лишался какой-нибудь своей части. Чародейство подкрепляло его настолько, что он, лишившись даже головы и нижней половины тела, не переставал драться; однако был изрублен мною в куски, и при последнем ударе все части его обратились в прах. В это мгновение услышал я страшный голос Полифемов. «Ты победил, неустрашимый богатырь, – говорил он мне. – Ты достоин владеть конем Златокопытом; но не думай, чтоб я противился тебе в овладении сим неоцененным конем; если я и подкреплял очарованного исполина в сражении с тобою, то затем только, чтоб испытать твою храбрость. Впрочем, ведай, что я открыл обо всём каббалисту Тугоркану, наставившему тебя; и одно лишь остается, в чем мне должно предварить тебя. Если ты хочешь владеть Златокопытом и Самосеком, не прикасайся ни к какой женщине, ибо после сего лишишься ты оных и Баба Яга похитит их; ты вовеки уже не возвратишь оных. И хотя один неустрашимый богатырь из твоего народа чрез несколько веков и освободит коня и меч из рук хищницы, но как уже определено в книге судеб быть ему влюбленным и женатым, то и он владеть ими будет только до тех пор, пока не возляжет на брачное ложе. Тогда они возьмутся на небо и будут превращены в созвездия, и смертные лишатся этих драгоценностей. Впрочем, шелом твой уже для тебя больше не нужен; Златокопыт имеет дар доставлять всё нужное и пособлять в крайностях». Сказав это, дух замолк, и свист вихря подсказал, что он удалился. Я приготовлялся поразить мечом моим стальную чашу, под которою сокрыт был Златокопыт, но увидел, что она исчезла, и бесценный конь шел сам ко мне с покорностью. Я учинил ему обыкновенную богатырскую присягу, целуя конец меча моего, для чего снял я с головы моей шелом, и он при окончании присяги превратился в руках моих в огненную птицу и улетел из глаз моих. Я не ожидал, чтоб благодетель мой каббалист захотел меня оставить на пустом острове, и потому счел, что помощь оного уже для меня более не нужна; я прибег к моему Златокопыту. «Любезный конь! – говорил я, – Мне должно быть у индийского царя Ценувирана; можешь ли ты меня к нему доставить?» Златокопыт встряхнулся трижды, и я увидел, что на боках его оказались крылья. Тогда я вскочил на моего коня, который, как ветер, поднялся на воздух и перелетел море. Достигнув твердой земли, Златокопыт опустился с воздуха, спрятал свои крылья и быстрейшим бегом, менее чем в три часа, остановился у крыльца во дворце индийского царя.

Когда узнали, что я богатырь, присланный от российского монарха на помощь, тотчас меня приняли с великою честью и представили царю Ценувирану. Государь оказал мне многие знаки своей милости и наконец, призвав меня в кабинет свой, открыл причину непримиримой вражды своей против Кащея Бессмертного. «Подумай, любезный богатырь, – говорил он мне, – рассуди, какое для меня огорчение! Король, который не имеет у себя больше ста вооруженных слонов, троекратно поразил мои войска! Но причина войны самая основательнейшая; не подумай, чтоб какое-нибудь пристрастие вовлекло меня в неё. Поскольку Кащей всего лишь простой король, а я царь царей, то по законам требовал я от него белого слона, которых никто, кроме меня и наследников Индостанского престола, иметь не может. Я послал к нему грамоту, в которой не было написано ничего, кроме обыкновенных выражений и всей почести, каковую только царь царей может оказать столь маленькому владельцу; но Кащей прислал мне ответ, коим крайне оскорбил мое величество. Вот прочти сам грамоту мою и ответ его». Он подал мне, и я читал следующее.

«Ценувиран, царь царей, сильнейший на земли, повелитель света, великий владетель, вышнее величество, блистательнейший князь между великими, коего изречения суть слова божественные, на мановение коего ока все и всё повинуется, гнев которого есть как рёв львиный, а милость словно дождь на землю; из уст моих сыплются жемчуга и алмазы красноречия, и около главы моей сияет златое солнце, даннику нашему королю Кащею, который имеет счастье быть подножием ног наших, милость и благоволение. Уведомилось наше величество, что ты осмелился иметь белого слона, каковая дерзость влечет за собою совершенное истребление всего твоего рода; но мы, милосердуя, требуем только, чтоб ты упал к ногам нашим и представил слона, коего иметь тебе не должно. Дано от начала пресветлейшего рода нашего в лето 7200, месяца Белой Обезьяны в 43 день». На обороте надписан был ответ.

«Король Кащей Бессмертный царю Ценувирану. Я не хочу прописывать твоих титулов, ибо оные сверх того что займут нужное место бумаги, но и мне непонятны; а я не хочу того писать, чего не разумею и что удаляется от правды. Предки твои установили закон, о котором не спрашивались ни с кем, кроме своей гордости, и на который согласились те, которые боялись их притеснения, чтобы не держать у себя никакой редкости, какова есть, например, белый слон. Но я такой же охотник выезжать на редком слоне, как и Ценувиран; следственно, оный навсегда у меня останется. Что ж до угроз твоих, я мало оных опасаюсь и на деле, нежели на бумаге. Впрочем, я уповаю, что просижу свой век на моем престоле и никогда не был и не буду твоим подножием, как ты воображаешь. Я не пишу года, ибо не знаю, с которого времени создан первый человек, от коего мы со всеми наряду происходим».

Я пожал плечами, отдавая в душе лучшую справедливость королю Кащею, но Ценувиран, думая, что я изображаю тем негодование мое к дерзостным Кащеевым выражениям, и для того продолжал: «Как ни справедлива моя сторона, однако я проиграл три сражения и потерял два миллиона воинов и полторы тысячи слонов. Кащей имеет не больше ста тысяч ратников, но сам он при чрезвычайной силе не может быть поврежден, скольку он бессмертен. Я в великом унынии, и вся моя надежда осталась в тебе, дражайший богатырь, поскольку Кащей вступил уже в границы моего владения».

Признаюсь, что я имел великое отвращение вступаться за государя, начавшего столь несправедливую войну и погубившего два миллиона людей за отмщение одного себя; по подумай, как расположен человек, чтоб быть порываемым страстями. Слово «бессмертный» возбудило мое славолюбие и желание сразиться с ним и, может быть, победить, в мгновение ока истребило в душе моей все предрассудки истинны; я обещал погибнуть или привезти ему голову его противника. Себялюбие не дало мне ни на минуту одуматься, и я, следуя его побуждениям, приехал в войско Ценувирана. Нигде еще не видали столь многочисленного ополчения, ни столь богато вооруженных всадников, но последствия показали, что множество не может противиться храбрости, управляемой искусством и благоразумием. Войско Ценувирана было угнетено молвою о Кащеевом бессмертии; носился слух, что смерть его заперта в камне, лежащем на дне океана, что в оном есть утка и в утке яйцо, которым надлежит ударить Кащея в лоб. Уже многие усердные сыны отечества ныряли за этим камнем и погибелью живота своего доказали, что Кащей бессмертен. Я, с моей стороны, старался ободрить их, уверяя, что то – всего лишь выдуманные басни, кои сам Кащей в народе рассеял, чтобы устрашить их. Я посоветовал их начальникам учинить нападение густыми толпами, поставив впереди копейщиков, а стрельцов и пращников по сторонам, дабы тем превосходное число людей учинить всюду деятельным и чтобы толщина рядов не удобна была к опровержению от числа малого; но полководцы считали себе за бесчестье послушать иностранного богатыря и думали, что своими расположениями будут в состоянии уничтожить всю неприятельскую силу. Армии были уже в виду; а военачальники еще спорили за первенство; началось сражение; но они старались не о том, чтоб действовать общими силами, но чтобы обессилить крыло того, с коим имел междоусобие, а поскольку вражда была всем им общая, то неудивительно, что не успело сражение начаться, как Ценувирановы войска были опрокинуты и побежали. Кащей вознамерился на сей раз пролить целую реку человеческой крови; он поражал, как молния, и воины, ободряемые его примером, оставляли целые бугры тел по следам своим. Но посреди сей видимой уже победы я остановил Кащея; он сначала бросился на меня, как фурия, но тотчас увидел, что ему должно только защищаться. Воины его хотели окружить меня, но Златокопыт избавлял меня их нападения, побивая всех приближающихся своими копытами. Кащей восстенал, когда первый удар Самосеком вдребезги разрушил его зачарованную броню, которая единственно делала его непобедимым. Другой удар кончил запоединок, и голова Бессмертного Кащея, упавшая к ногам моим, доказала, что слух был ложный. Конь мой подхватил голову в зубы и подал мне. Я поскакал к бегущим Ценувирановым войскам, провозгласил победу и, показав им знак оной, принудил их остановиться. Кащеевы войска, напротив, лишась своего государя, потеряли свой жар, и хотя неприятели наступали на них отважно, но они отступили в таковом порядке, что расстроенные толпы не могли принудить их ни к одному лишнему шагу. Я, с моей стороны, не хотел испытать моего Самосека над столь храбрыми людьми и возвратился к Индийскому царю. Тот оказал мне множество почестей, предлагал мне целое королевство с тем, чтоб я остался в его услугах, но я не мог нарушить присяги моему государю и возвратился в родное отечество. Со мною было отправлено знатное посольство с бесцененными подарками, и милости ко мне князя Асана не имели пределов. Я служил ему ревностно и совершал чудеса мечом моим; я испытал, что он действительно может посекать целые войска. Но о подвигах моих известно из повестей, о коих, надеюсь, и вы слыхали. Теперь объявлю вам то, что я действительно умер с печали по утрате коня моего и Самосека. Всегда я содержал в памяти, сколь опасны для меня быть могут следствия любви, но не мог укрыться от красоты одной девицы, которая привела мне всё в забвение. Час, в который я стал счастлив, был для меня злополучнейшим: Баба Яга украла моего Златокопыта и меч Самосек. Я тосковал по них столько, что это стоило мне жизни.

Из этой повести видишь ты, Звенислав, что тебе должно наблюдать, если желаешь избегнуть моей участи. Впрочем, не заботься о твоем друге князе Тарбелсе: он вне опасности и следуй, куда призывает тебя слава. Я мог бы тебя предварить об имеющем с тобою случиться впредь, но как поскольку смертным полезно не проницать в будущее, то помни лишь то, что добродетель всегда приемлет воздаяние.

Привидение, сказав эти слова, стало невидимоым, а Звенислав предался успокоению на тот самом холме. Проснувшись, он к удовольствию своему увидел Слотана, который, сидя близ него, дожидался его пробуждения. «Что скажешь ты мне, дорогой Слотан? – было первое слово Звенислава. – Не был ли ты счастливее меня в поиске царя своего?» Слотан отвечал, что он равномерно не мог продолжать пути в рассуждении великой бури и непогоды, что он провел худую ночь под деревом и, наконец, по рассвете выбрался на большую дорогу, приведшую его к этому холму. Они заключили ехать в Старый Славенск и продолжать поиски свои чрез земли ливонов вендских, готов, кимвров и коданов[91].

В Старом Славенске осмотрели они всё, примечания достойное, как-то: великолепное капище Перуново, могилу славного чародея Волховца[92] и прочие редкости. Но так как выспрашивания их об особах, которых они искали, были бесплодны, к тому же их не останавливало никакое особенное приключение, то проехали они Ливонию и большую часть областей Готфских. Там услышали они великую славу о исполине Стеркатере, родом из хелзингов, и это вперило в нашего богатыря непреодолимую охоту отыскать его и с ним сразиться, или, что называется, отведать силы. Звенислав не прежде дал отдых коню своему, как найдя исполина в областях коданов (нынешней Дакии). Стеркатер обитал по большей части под открытым небом, и в рассуждении переменяемых им мест немалый труд был нашему богатырю его отыскать. Слотан был послан с объявлением вызова на ратоборство, и Звенислав тем горячее желал этого, что вспомнил о некогда слышанном нападении этого исполина на одного русского государя; отмстить хотя старинную обиду своего отечества было для него весьма приятно. Вызов был принят; Стеркатер назначил место и отпустил Слотана со следующими словами: «Скажи своему богатырю, что я не отвергаю предложения его, хотя оное для меня очень странно. За что хочет он сражаться с человеком, коего не видал во всю жизнь свою? Если только любочестие влечет его к тому, чтоб низложить Стеркатера, привыкшего к победам, то я жалею о сей его суетности: слава моя должна бы предостеречь его ввергать себя в опасность. Однако я за честь вменяю биться со столь смелым витязем».

В следующее утро Звенислав прежде восхождения солнечного дожидался уже своего противника на назначенном месте. Тот не замешкал явиться, и вид его достаточно должен был охладить кровь во всяком другом, кроме Звенислава. Стеркатер имел рост подобный высокому дубу и вооружен был мечом, похожим более на длинную доску, чем на оружие. Звенислав подъехал к нему на своем Златокопыте и отдал честь, пристойную мужу, известному по своим славным подвигам, хотя после оказания сей почести готов был, если удастся, лишить противника жизни. Такое обыкновение было у древних богатырей и есть еще бытует между людьми, играющими в происшествиях веков важные роли, которые обыкновенно, под видом почитания, производят ненавистнейшие свои к таковым людям намерения. Великое неудобство предстояло в сем поединке в рассуждении неравенства роста ратников, и Стеркатер позволил, чтоб Звенислав сразился с ним на коне. Он хотел пощадить витязя, столь смелого и прекрасного, каковым показался ему Звенислав, и для того, вступив в битву, начал поражать его только плашмя меча своего, но сия предосторожность по крепости ударов его была бы тщетной, если б богатырь наш не имел силы, искусства и, что важнее, непобедимого Самосека. Все удары были отвращены проворством руки Звениславовой, и Стеркатер скоро увидел, что ему не должно щадить витязя, если хочет соблюсти собственную безопасность, ибо Самосек наносил ему болезненные раны. Но и обращенное острие имело не лучший успех; разъяренный исполин схватил меч свои в обе руки, чтоб тем деятельнее докончить бой и рассечь витязя обще с конем напополам единым махом. Звенислав, предусмотрев сие, заключил его обезоружить и для того произвел удар обухом своего Самосека в опущенный на него меч исполинов, от которого тот разлетелся на мелкие части. Стеркатер заревел страшным голосом и настолько озлился, что, бросаясь на Звенислава, хотел задавить оного, но богатырь упредил это вторым ударом обуха Самосека и сбил Стеркатера с ног. Совершив сию победу, не думал он покуситься на жизнь низложенного и для того вложил меч свой в ножны. «Ты щадишь меня, храбрый богатырь? – вскричал Стеркатер с отчаянием. – Но ты не ведаешь, что не можешь оказать мне лучшей милости, как лишив меня жизни. Я побежден тобою, и можешь ли ты вообразить, чтоб Стеркатер, не видавший во дни свои кроме торжества, желал теперь чего-нибудь, кроме смерти?» Звенислав, не гордящийся своим выигрышем, старался остроумными доводами уменьшить его отчаяние и даже открыл ему, что, может быть, сверхъестественное оружие его было главнейшею причиною его успеха. «Со всем тем я несчастлив», был единый ответ опечаленного исполина, который кидал на победителя своего такие взоры, в коих удивление, ужас и низложенная гордость, показываясь попеременно, являли Звени– славу, что он не сделает лучшего к успокоению бедного Стеркатера, как удалится от него. Что он и учинил, простясь с ним с возможнейшим заверением в своем почтении к особе побежденного.

Нередко судьба производит людей храбрых, нередко счастие сопровождает все их подвиги, но не все из них умеют управлять победы свои истинным свойством героев. Это принуждает быть врагом своему неприятелю только во время сражения и другом после победы. По крайней мере чувствовал силу этой важнейшей добродетели Звенислав; он так сожалел о мучительном состоянии, в которое поверг Стеркатера, что не мог удержаться, чтоб на другой день не ехать навестить его и, если можно, подать ему дружеские утешения. Но продолжая без успеха свои поиски, через целые два дня, подоспел он к зрелищу, способному смягчить всякого человека, имеющего душу, ему подобную. При подошве высокой горы увидел он тело исполина обезглавленное и ручей дымящейся еще крови его. Человек с мечом, обагренным оною, стоял тут и упражнялся рассматриванием кучи золота, лежавшей близ тела Стеркатерова. «Боги! Что я вижу? – вскричал Звенислав, – Ты – убийца мужа обезоруженного!» и стремился наказать его единым решительным махом своего Самосека. «Не будь скор, храбрый богатырь, осуждать меня, – отвечал человек оный с трепетом. – Сам Стеркатер принудил меня к скончанию дней своих. Я служил ему с самого почти моего детства, и по одолжениям, которые получил от него, не мог бы я покуситься на жизнь его. Выслушайте его повесть и тогда усмотрите, заслуживаю ли я ваше отмщение». Звенислав позволил ему, и он начал.