Путешественники не имели причин раскаиваться, что следовали водительству Златокопыта, ибо на другой день нашли они себя в пределах Ятвягии. Мирослав привел их к убежищу, где укрывались верные к престолу вельможи. Радость их, при виде законной своей государыни, была несказанной; они упали к ногам ее, возблагодарили храброго её избавителя и с восхищением узнали из уст своей царевны, что князь Обрский будет их монархом, если счастье благословит его оружие, устремленное на защиту их отечества. Вельможи уведомили, что певцинский тиран владеет несчастным Ятвяжским государством с обыкновенною своею лютостью; что реки крови проливаются ежедневно и что при всем том он довольно осторожен ко удерживанию неправедного своего завоевания и на этот случай содержит в готовности сильное войско. Однако, говорили они, ятвяги ощущают угнетающее их бремя и не преминут явиться с оружием в руках, как только возвещено будет сражаться за право своей законной государыни, что они имеют тайное сообщение со всеми областями и дожидались только прибытия обещанного Мирославом предводительства князя Обрского, чтоб собраться в назначенное место.

Не хотели медлить, учинили военный совет и заключили, чтоб вельможам следовать немедленно в разные стороны и, собрав усердных граждан, собираться в долине, где Слотан напал на похитителей Ягвяжской царевны и где витязи, пришедшие на помощь, их будут ожидать. Вельможи в тот же день отправились, и через неделю Тарбелс и Звенислав нашли себя предводителями 50 тысяч пеших воинов и 20 тысяч всадников. Мирослав и Слотан с несколькими вельможами отделены были с половиною войск для истребления в разных частях Ятвягии находящихся певцинов. Другая ж половина, предводительствуемая князем Обрским и непобедимым Звениславом, пошла прямо к столице, чтоб принудить там скорее незаконного владетеля к решительной битве. Алзана и Любана не хотели отставать от своих храбрых любовников и, думая своим присутствием воспламенить отвагу своих богатырей, возложили на себя доспехи. Как ни тайно происходили эти приготовления, однако в приближении к столице певцины ветретили их 100 тысячами отборного войска. Гордый Курес надеялся разобрать по рукам столь слабую кучку необученных ратников, но сверх ожидания увидел настолько храбрую атаку, что со стыдом был принужден бежать в укрепленную ятвяжскую столицу. Тарбелс сражался как лев, но Звенислав демонстрировал чудеса храбрости. Самосек не рассекал инако как наполам коня и всадника; Златокопыт его не ступал ногами, чтоб в каждый раз не раздавить нескольких врагов. Алзана доказала, что искусство и неустрашимость делают женщину не меньше опасною в битве, чем и сильного витязя; она не отлучалась от своего любовника, и мертвые тела отмечали путь ее. Словом, певцины не могли устоять и получаса и бежали опрометью в крепость, которая немедленно была осаждена.

Мирослав и Слотан, со своей стороны, разносили всюду смерть и ужас. Крепости, занятые певцинскими засадами, были отобраны, и рассеянный ими неприятель бежал либо в свои степи, или, в надежде укрыться в главном своем войске, попадал в плен осаждающим столицу.

Курес, привыкший к победам, рвал на себе волосы с досады и, защищая похищенную им столицу с отчаянием, не медлил, однако, послать просить о помощи своих союзников. Кимвры прислали к нему девять исполинов и сорок тысяч стрельцов и всадников, а хозары одного только богатыря, называемого Гаркало. Но этот Гаркало был опаснее всего ополчения и кимврских исполинов, потому что он имел столь страшный голос, что не только оглушал и опровергал на землю без чувств целые войска своим криком, но и каменные стены крепостей разрушал им до основания. Слух этот рассеял ужас в ятвяжском войске, но неустрашимость предводителей его и обнадеживание Звенислава ободрили воинов. Звенислав клялся, что своею рукою истребит исполинов и заткнет горло проклятому хазарскому крикуну. Между тем Курес, ободренный столь важною помощью, готовился напасть на осаждающих всеми своими силами; он на рассвете дня построился в боевой порядок пред стенами города и предводительствовал сам. Исполинам было приказано начать сражение; Курес имел такую надежду на рост и силу исполинов, что не думал сам иметь дела, как только побивать бегущих. Богатырь Гаркало, который сражался своим горлом, оставлен был позади войска в засаде, чтоб в случае неудачи оглушить нападающих ятвягов. Вдруг ятвяги увидели выступающих исполинов, подобных великим башням, вооруженных целыми с корнем выдернутыми дубами. Страх отразился на лицах неустрашимейших витязей, и все войско готово было бежать. Но Звенислав, готовый сдержать свое слово, возвратил им смелость и приказал быть свидетелями его сражения с исполинами; он говорил, что успеют они еще бежать, когда его победят. Алзана не смела отвращать почти дерзкую отвагу своего возлюбленного и с трепетом видела его воссевшего на Златокопыта. Она успела только его обнять и заткнуть ему уши хлопчатою бумагою для удержания от воздействия горла Гаркала, если тот начнет криком своим помогать исполинам. Златокопыт ржал и порывался; казалось, что он огнем дыхал, чувствуя желание к бою; Звенислав его не удерживал, и вскоре обнаженный меч-Самосек засверкал посреди исполинов. Первые три удара были столь жестоки, что шестеро чудовищ пали разрубленные напополам; земля задрожала от их падения. Ятвяги радостно восклицали, и Алзана благодарила богов-покровителей. Но радость эта мгновенно обратилась в печаль: оставшие три исполина совокупно ударили в Звенислава своими дубинами, и хотя дальнего вреда ему не причинили, но выбили из рук его Самосек и самого витязя из седла вон. Златокопыт не мог оказать ему другой помощи, кроме схватить в зубы драгоценный меч богатыря своего и тем разделить силы, поскольку один исполин погнался за ним, чтоб отнять меч. Прочие два исполина кричали победу и готовились раздробить ятвяжского надежду войска; они занесли уже свои дубины; ятвяги восклицали болезненно, и храбрая Алзана упала в обморок. Однако Звенислав опомнился и, видя опасность, бросился к одному исполину, схватил его за ноги и, подобно тому, как бы махал легкою веточкою, взмахнул несколько раз вокруг себя и треснул им другого исполина столь ловко, что из обоих их сделались дрожжи. Он оглядывался по сторонам, недосчитываясь еще одного чудовища, и увидел опасность возлюбленного коня своего: гнавшийся за ним исполин поймал уже его за ногу и хватал другую зубами, чтоб её откусить. Златокопыт оборонялся и выбил своему врагу все передние зубы. Звенислав без памяти бросился на помощь и подоспел в самое лучшее время, когда Златокопыт, освободя обе ноги свои, лягнул столь жестоко в нос нагнувшегося исполина, что тот опрокинулся назад. Тут было его несчастье, ибо Звенислав подхватил его за волосы и, вскричав к своим «на копья!», бросил оного в ятвяжское войско. Исполин летел, кувыркаясь по воздуху, и был подхвачен на острия, учинившие из тела его сито.

Ятвяги возгласили победу, и Тарбелс не упускал этого счастливого времени, воспользовался ободрением войск и повел их на певцинов. Отчаянный Курес не дожидался, чтоб напали на него, и поскакал с яростью навстречу, поощряя всех своим примером. Сражение началось с равномерным жаром, кровь полилась, Курес разносил всюду смерть, а князь Обрский со своею сестрою опровергал целые стены. Звенислав искал Куреса, вознамерившись сдержать свое слово царевне Любане, чтоб привезти к ней его голову, но в густоте толпящихся воинов не мог его найти, и отомстил свою неудачу над тысячью головами певцинов и их союзников. Между тем ятвяги сбили с места врагов своих, но то отступали в таком порядке, что надлежало каждый шаг выигрывать у них с пролитием многой крови. Гаркало, который, выходя на бой, слишком объелся, сидел у башни под городского стеною; он и не думал, чтобы дошла до него очередь употреблять свое горло в рассуждении сильных исполинов и превосходного числа их войск пред ятвяжскими. Пары взошли ему в голову и принудили его дремать, однако стоявшие на стене караульные, увидев, что войска их ослабевают, раскликали его. Несчастные сии не ведали, что заплатят смертью за таковое усердие свое, ибо Гаркало крикнул столь громко, что не только они слетели бездушные со стен в городские рвы, но и башня, под которою он сидел, опроверглась с частью стены. По счастью, Гаркало был удален от места сражения настолько, что голос его имел только половинное действие, и войска лишь пошатнулись, но сам он причинил себе больше вреда тем, что упавшая башня придавила ему ноги и заставила его выдираться на свободу изо всех сил своих. Он уже перевернулся навзничь, как Звенислав, услышав крик его и представив себе опасности, могущие произойти от него в приближении, порешил истребить его и, пробившись сквозь певцинов, прискакал к нему. Гаркало, увидев свою беду, хотел от нее избавиться криком, но Звенислав не допустил того и, соскочив с коня своего, пихнул его ногою в брюхо так крепко, что крикун высунул язык на локоть. Богатырь поймал его за язык и заколотил ему горло обломками кирпичей. Гаркало прилагал старание их проглотить, но Звенислав, не имея времени медлить, оторвал ему голову, не удостив отрубить её Самосеком богатырю, сражавшемуся не оружием. По окончании этого обратился он к побоищу и ободрил своих победою над опасным Гаркалою, показав им его голову. Один Курес только лежал у него на сердце; он прилагал труд сыскать его и нашел в самое нужное мгновение. Возлюбленная его Алзана сражалась с ним и почти выбилась из сил. Уже свирепый Курес изрубил в куски щит её и взмахнул решительный удар на её прекрасную голову, как потерял свою от сильной руки её любовника. Звенислав соскочил с коня, взоткнул на копье голову Певцинского князя и показал её бывшим близ него ятвягам. Те возгласили победу, и смерть Куреса стала известна его подданным и союзникам. Они оробели, побежали опрометью, жаждя найти спасение свое в укрепленных стенах столицы, но между тем Слотан и Мирослав, окончившие уже свое дело, возвратились и, увидев пролом, учиненный криком Гаркалы, вошли в город и им овладели, и бегущие певцины теснились в городских воротах, чтоб найти за ними свою смерть. Все они были порублены без пощады разгневанными ятвягами, и царевна Любана, ожидавшая нового сражения на приступе к своей столице, к удовольствию своему увидела Мирослава, Слотана и вельмож своих, встречающих её с радостью и поздравляющих её с совершенным освобождением царства её от неприятеля. Таким образом кончилась эта война, и победители торжественно вошли в избавленную от врага ятвяжскую столицу.

Невозможно изобразить благодарности, приносимые признательной царевной к спасшим её богатырям. «Благодаря вам, возлюбленный мой князь, – говорила Любана, – приведена я в состояние заплатить вам одолжения ко мне, но что я благодарю вас! – продолжала она к Тарбелсу с нежным взглядом. – Вы для себя возвратили престол Ятвяжский, ибо я сама не буду владеть им, разве что разделив его с вами». Страстный поцелуй был ответом на это объяснение. Звенислав поистине заслуживал всю честь великой победы, но он не принимал никаких наград от людей, ему обязанных; он жаждал исполнять свою должность, подвергая жизнь свою опасности для славы и добродетели, и не хотел быть никому обязанным, кроме возлюбленной своей Алзаны. Та же готова была пожертвовать ему своею жизнью, ибо он её удержал, но богатырь с восхищением благодарил богов, что столь удачно срубил голову Куресу. «Ах, сударыня, – говорил он, целуя руку княжны Алзаны, – я ничего не сделал, как защитил собственное мое сердце; ваше соединено с ним столь крепко, что рана одного должна быть смертью и для другого». Словом, обстоятельства сложились так, что не оставалось большего, как любовницам вознаградить своих любовников; что и было заключено, и брак их был отложен только до возвращения Слотана, коего послали в землю обров испросить на это дозволения от родителей Тарбелса и Алзаны. Между тем мудрый Мирослав, не в силах отговориться от возлагаемого на него тяжкого бремени правления, по повелению ятвяжских государей трудился над восстановлением истерзанного врагами царства. Он вскоре стал необходим для всей области; ятвяги увидели в нем отца и не хотели бы называть этим именем свою царевну, если бы великодушный Мирослав не производил своих благодетельных попечений от имени престола. Он умел довольствоваться одною добродетелью и укреплять счастливый союз любви между государем и подданными. Сколь мало в свете вельмож, имеющих такие намерения! Но да подаст небо, чтоб одно только самолюбие и тщеславие их к тому побуждало, ибо честолюбие, корыстолюбие и предприимчивость их еще опаснее. Вскоре ятвяги забыли изнурение тиранств, разорение приняло помощь, возвращенные из неприятельских рук народные сокровища не были употребляемы, как в награду верным, сражавшимся за отечество ратникам, но пошли на довольствование сирот, коих мужья и родители в том погибли, и на восстановление упадших домов. Селения возвысились, торговля зацвела, поля покрылись стадами и нивами, представляющими изобилие, и радостные восклицания колебали воздух на тех местах, где незадолго вздыхали со стенанием.

Слотан возвратился. Князи обрские едва остались живы от такой счастливой вести, которую привез им любимец их сына; они радовались о благополучии детей своих, которых считали погибшими, и с удовольствием позволили увенчать свои желания славным браком. Единое убеждение их было, чтоб не замедлили они утешить родителей своих свиданием. Но рок, располагающий участью людской, который равномерно подвергает определениям своим и монархов, отлагал ожидание их еще надолго. Приуготовления к сугубому браку и венчанию Тарбелса и Алзаны на царство были сделаны. Торжество началось; народ толпился вокруг великого храма, в котором любовники готовились принести клятвы о вечной верности, и восклицал на небо от чувств чистого усердия. Уже Тарбелс и Любана увенчаны были диадемою и вместе со Звениславом и Алзаною повторили пред алтарем клятвы, кои сердца их давно уже изрекли внутри душ своих. Торжественный крик воинов, соединенный со звуком биения в щиты, и музыкальных орудий, и простосердечным воплем радующейся черни, проводил новобрачных во дворец. Пиршество началось, усердные вельможи пили для очевидного благополучия дому царей ятвяжских, и счастливые супруги ожидали минуты, в кою начнут они жить новою жизнью. Но о суетность человеческих ожиданий! Мгновение, коего мы с восхищением ожидаем, нередко бывает то, в коем мы приемлем несносные удары в грудь нашу. О Звенислав! О Тарбелс! Какой гром стремится оглушить вас! Ах, если б вы ведали, что следует в ту минуту, когда вы готовитесь принять лучшие дарования неба, вы бы согласились умереть за несколько минут прежде, чтоб умереть в радости. Внезапно вьющаяся молния с ужасным треском пролетает мимо ушей торжествующих; потолок залы разверзается, и огненновидные облака расстилаются над головами изумленного общества возлежавших на пиршестве. Каждый видит гнев, трепещет и падает вниз лицом. Тарбелс заботится о своей Любане и, не в силах выразить своего смятения, сжимает только в объятиях свою дражайшую супругу. Один лишь неустрашимый Звенислав подает руку своей возлюбленной Алзане, а другую заносит, чтоб защитить её от ожидаемого с небес удара; Алзана для него всё на свете, и он довольно смел сражаться за нее со всею природою. «Алзана! – говорит он спокойным видом. – Я с тобою, и нам опасаться не должно». Она взирает на верх храмины и, вострепетав, падает в объятия своего супруга. Он устремляет взор в сторону, откуда поразил её ужас, и видит страшную богиню плодородия, окруженную бессмертным блеском, спустившуюся на облаке. «Познай, дерзкий Звенислав, раздраженную тобою Дидилию, – говорила богиня. – Ты – плод явного ко мне непочитания и осквернивший празднество мое своим зачатием. Я довольствовалась малым мщением – лишить твоих родителей воззрения на тебя до тридцатилетнего твоего возраста; но ты, дерзновенный, до сего времени хочешь вкусить благополучие; такого не будет: ты определен к трудам и опасностям и не увидишь долго твою Алзану… Что до тебя, Тарбелс, ты мне жалок, но и друг Звениславов должен принять участие в его наказании». Сказав это, бросила она густое облако, которое сокрыло в себя Алзану и Любану и сделалось невидимым. «Ах, жестокая богиня! – вскричал Звенислав. – Я ничем не оскорблял тебя, но я всему подвергаюсь; карай меня всем, кроме разлуки с моею возлюбленною». – «Уже определено, – отвечала ему удаляющаяся богиня. – Будь терпелив; дружество твое с Тарбелсом наградит урон сей, но я не запрещаю вам искать супруг ваших. Гнев богов умягчается великодушием и добродетельными подвигами». После сего все явление сокрылось, храмина стала по-прежнему, но наполненная жалостными воплями сетующих о похищении Любаны и Алзаны. Звени– слав со всем своим мужеством окаменел и не мог произнести ни одного слова; он глядел неподвижно на своего друга, который также на нем остановил свои взоры. «Дидилия! Ты дозволяешь искать нам наших возлюбленных супруг, – сказал наконец Звенислав, вздохнувши, – но ты их похитила, и можно ль смертному разрушить определение судеб богов?» – «Да, любезный друг, – говорил Тарбелс, отирая слезы, кои текли из глаз его, – мы пойдем искать их, нам сие повелено. Бесплодно ожидать нам отрады в одних сетованиях, когда, может быть, возлюбленные наши имеют нужду в нашей помощи. Кто знает, куда удалила их разгневанная богиня! Может быть, нечаянно найдем мы их там, где не ожидаем». – «Пойдем!» – отвечал Звенислав, обняв своего друга. Они шествовали из палат, и Тарбелс, только успев вручить правление Мирославу, а вельможам приказать ему повиноваться, сел на коня. Ом запретил за собою следовать усердным ятвягам, но не мог отказать своему Слотану, желающему жить и умереть с ним вместе. Звенислав дал волю Златокопыту избрать страну к пред– приятому странствованию, и оный обратился на северо-запад. Два друга и верный раб скоро ощутили себя за пределами Ятвягии; они взаимно старались подкреплять себя в несчастье, и шутливый нрав Слотана почасту разгонял мрачность их уныния. «Государи, – говорил он им некогда, когда они наиболее казались задумчивыми, – жизнь наша есть только сон, и тот из смертных счастливее, который может равнодушно грезить. Для чего не считаете вы благополучия, коего вы лишились, только сновидением, вообразите теперь, что вы проснулись.?Каль, что я не могу сообщить вам моего свойства: я не однажды бывал в подобных вам обстоятельствах, но всегда выпутывался из оных без затруднения. Например, я без всяких исканий учинился супругом прекрасной королевы очарованного острова; она обратилась в кобылью голову, и собаки проводили меня со своею музыкою с брачного ложа; но я не крушил себя, что её навеки утратил, и не учинил бы сего, если б у ней было и слишком тех членов, коих случай иметь ей не дозволил. Вскоре потом помирил я трех женихов, овладевши ценою их битвы, но скупая моя теща за малое уделение права её дочери определила мне сходственное наказание. Всего и всего я лишился, но на вас шлюсь: вздыхал ли я по-вашему? Витязям не должно дозволять сердцам своим таковой слабости; им должно следовать добродетели, насыщать природные побуждения как случится и не тужить о прелестях, в коих никогда не будет недостатка людям смелым. Ой, женщины, женщины! оы очень надобны, но всего лучше иметь с вами дело только в сновидении». Рассуждения сии произносил Слотан толь забавным видом, что богатыри не могли удержаться от смеха. Слотан пользовался сим успехом и наговорил им столько вздоров, что нельзя было им остаться углубленными в тоску свою.

Уже путь их приближал к княжеству Русскому; дни чрез два надеялись они вступить в славный в севере город Старый Славенск, как в середине одного густого леса напали на них разбойники. Витязи не устрашились оных множества и оборонялись мужественно, но не могли воспрепятствовать, чтоб толпящиеся злодеи их не раздвинули. Звенислав со Слотаном окружен был тридцатью человеками, а еще около двадцати напали на Тарбелса. Сей оборонялся как лев, но был схвачен и повлечен злодеями в лес. Звенислав сие видел, однако не мог подать ему ни малой помощи, ибо сам довольно имел труда отводить летящие в него со всех сторон удары; и хотя Слотан доказывал во всех случаях ревностную ему помощь, но они не так скоро побили или прогнали своих неприятелей, чтоб можно было поспешить к похищенному Тарбелсу. Они бросились в ту сторону, куда удалились с ним разбойники, но тщетно: страшная непогода обратила кончающийся день в мрачнейшую ночь. Вихри ревели из-под туч, прорывающихся громом и сильнейшим дождем. Перун соединялся к тому и ломал высокие дубы лесов, в коих они находились, делая каждый шаг опасным от раздробления валящихся дерев. «Боги! Я лишаюсь лучшего друга!» – кричал Звенислав и следовал в поиске по отсвечиванию молнии. Все было напрасно: он заехал в такую густину, что Златокопыт не мог далее идти, и, к вящей горести, разлучился от него Слотан.

Звенислав, принужденный остановиться, препроводил ночь в ужасном сетовании; опасность друга его не давала ему покою, и жалобы его уносимы были шумящим ветром, когда восходящее солнце разогнало тьму, и непогода перестала; оная равно как бы началась затем, чтоб разлучить чету людей, имеющих только в доверенности своей отраду своим несчастьям. Богатырь сел на коня своего и дал ему, по обыкновению, свободу идти, куда он желает, уповая, что он приведет его к Тарбелсу, но конь вывез его из лесу на дорогу к Старо– Славенску и шествовал оною. «Вижу, – вопиял Звенислав, – что небесам неугодно дозволить мне избавить моего друга… Ах, Тарбелс, что с тобою делается?» – повторял он неоднократно и, продолжая дорогу во весь тот день, остановился близ одного высокого холма, чтоб дать отдохновение утомленному коню своему. Златокопыт, получа свободу, не употреблял пищи, но, взошед на вершину холма, припал на передние ноги и, троекратно проржав, начал валяться. Звенислав не понимал, что сие значило, и получил желание взойти к нему. После чего Златокопыт обратился к своему корму, а Звениславу так холм сей полюбился, что он расположился спать на оном. В глубокую полночь он был пробужден колебанием холма; он вскрыл глаза и увидел пред собою стоящего богатыря необычного роста. Броня на нем светилась подобно свету вечерней зари. Изумленный Звенислав вскочил и, схватившись за меч свой, говорил: «Богатырь! Дружество или неприязнь приводит тебя?» – «Не опасайся, непобедимый владетель Златокопыта и Самосека, – отвечал ему тот. – Тень Тугорканова приветствует тебя. Отдай почесть могиле его, на которой ты стоишь». Звенислав поклонился привидению и, вырвав несколько волос из головы своей, привязал оные к копью своему и воткнул оное в холм. Тень оказала знаки своего признания и, приглася его сесть под деревом, вещала ему: «Я надеюсь, Звенислав, известны тебе мои приключения, но ты не ведаешь о коне и мече, которым владеть доставила тебе твоя неустрашимость; я расскажу тебе оные, и тем охотнее, что желаю предварить тебя о некоторых предосторожностях, кои необходимо тебе знать должно».