Комната была большой, с голыми, покрытыми пожелтевшей штукатуркой стенами и световым люком. Кровать размещалась у печи, повреждённая кроватная ножка закреплена кирпичами. В окно виднелся небольшой отрезок выложенной булыжником улицы. На стене — несколько рисунков, но ничего знакомого.

С первых мгновений, проведённых здесь, у Грея появилась мысль, что всё началось именно в такой комнате: узкий матрас возле сварной железной печи, голый дощатый пол и дождевые облака в световом люке. Даже погода казалась такой же — припозднившийся зимний холод в мае.

Его доброй самаритянкой стала пожилая натурщица, которую он рисовал однажды и с которой подружился, Мари Леклерк. Её никогда особенно не волновала судьба Зелле, но она никогда не забывала и доброты Грея. Пришёл врач. Пулю нашли, та застряла в кости. Затем последовали восемь дней борьбы с инфекцией и лихорадкой. Врач оставил небольшое количество морфина, чтобы облегчить физические страдания. Однако опасность оставалась.

И вот — пустая комната, кровать возле печи, кипы окровавленных бинтов на столе. Наконец через десять дней он смог сидеть, но не ходить. Ещё через неделю он смог ходить — пока только до окна. Не однажды неожиданный стук в дверь загонял его в шкаф, где он корчился за старой одеждой, забытыми холстами и ящиками пожелтевших писем. Дважды рана открывалась, когда он тянулся за вещами, лежавшими на ночном столике.

Он был прикован к постели уже около трёх недель, когда — очевидно, в ответ на письмо Мари Леклерк — появился Вадим де Маслофф, как всегда похожий на лохматого пса. Он пришёл в дождь, с чёрной повязкой на левом глазу — ещё один сувенир из Вердена. Грей дремал, слабый от лихорадки. Дождь, эта обстановка — всё напоминало об их первых днях вместе.

   — Как поживаешь, Ники?

Грей выдавил улыбку, оставаясь неподвижным: онемевшая левая рука, уставшая правая, воспалённое плечо.

   — Я слышал о ней, — сказал де Маслофф.

Грей кивнул:

   — Да, думаю, что теперь уже слышали все.

   — И мне очень жаль, Ники. Искренне жаль, но думаю, едва ли...

   — Она невиновна, Вадим. Она невиновна, и я могу это доказать.

Де Маслофф поднялся со стула у кровати, ища пепельницу. На полу всё ещё оставались следы крови, стоял запах серы и дезинфекции.

   — Ты не спрашиваешь, что случилось с моим глазом, — наконец сказал он.

Грей сделал глубокий вдох:

   — Хорошо, Вадим, что случилось с твоим глазом?

Де Маслофф пожал плечами:

   — Газ. И я даже не увидел проклятого германца. И не сделал фотографии. — Затем, поворачиваясь, неожиданно: — Ники, послушай меня. Ты не можешь продолжать в том же духе. Они уже начали обыскивать квартал, чтобы тебя найти, и, если позабыть обо всём остальном, тебе надо в госпиталь.

Грей с кровати продолжал отрешённо следить глазами за каждым его движением, за беспокойными пальцами, вертящими пробку от бутылки.

   — Ты никогда особенно не любил её, да?

   — Ники, ради Бога.

   — Я не виню тебя... она не из тех женщин, которых можно ценить только как друга. Может быть, если бы ты спал с ней... или провёл несколько дней...

   — Ники, прекрати.

На краткий миг в дверях появилась Мари Леклерк, обменялась взглядами с Вадимом де Маслоффом и исчезла. Скоро раздалось бульканье кипящей воды, по-видимому, она стерилизовала новый перевязочный материал.

   — Суд должен состояться на следующей неделе, — наконец сказал де Маслофф. — Говорят, у неё очень хороший адвокат. Юноне.

Грей легонько дотронулся пальцами до своего плеча. По крайней мере кровь остановилась.

   — Суд станет спектаклем, Вадим.

   — Ты не можешь этого знать. У тебя не будет такой возможности. — И глядя на плечо Грея: — Кроме того, в настоящий момент, кажется, ты не сможешь сделать ничего.

Как только Грей собрался с силами, он переехал в более безопасную квартиру, которую де Маслофф подыскал ему у друзей. Квартира находилась на краю города — очередная узкая комната с окном в крошечный садик. Большую часть времени он проводил, составляя детальный отчёт о своих открытиях относительно этих телеграмм. Когда он закончил, набралось более пятидесяти страниц, написанных от руки на больших листах белой бумаги и скреплённых лентой бинта. В лучшие моменты он представлял, как передаст эти страницы одному из наиболее влиятельных друзей Зелле, может быть, Жюлю Камбону или даже герцогу Кумберлендскому. Но потом вновь он видел, как они лежат под досками пола до тех пор, пока их не обнаружит какой-нибудь будущий квартиросъёмщик спустя многие годы после его смерти. Последнюю мысль он старался выбросить из головы.