Записная книжка Грея ведёт хронологию, с особой пристрастностью, последних восьми недель свободы Зелле. Первая запись касалась Лондона и их кратковременного воссоединения семнадцатого ноября. Последняя рассказывала об её аресте тринадцатого февраля. В промежутке дюжина заметок, касающихся тех противоречивых телеграмм о Мате Хари, которые Грей назовёт прощальным поцелуем Данбара.

Шесть телеграмм, подкрепляющих дело Зелле, но Грей в основном говорил о первой. Грей и Саузерленд добрались до Парижа с разницей в один день. Они встретились в Тюильри. Стояло прекрасное утро. Воздух после тёплого ночного ветра был свеж. Деревья покрылись новыми почками. Грей опять надел форму, Саузерленд — весенний костюм из твида. Сады вокруг пусты, если не считать нескольких старичков.

   — Ну и как герр Руди? — спросил Саузерленд после того, как они сели на скамью под тополями.

   — Боюсь, бесполезен.

   — Вам в любом случае следовало его убить. Надо было всадить ему пулю в лоб.

Грей не обратил внимания на сказанное.

   — Мартин... мне захочется увидеть её после того, как мы закончим дела здесь. Хотя бы только на несколько минут я хотел бы увидеть её.

   — Я не знаю, возможно ли это, Ники. Я говорил вам раньше, она не...

   — Просто устройте это. — И добавил, вытаскивая синюю записную книжку: — Но она не пробудет там слишком долго. Я могу поклясться.

Грей заполнил в записной книжке тридцать страниц своими наблюдениями и умозаключениями. Там же были две или три грубо начертанные карты Испании и несколько небрежных набросков деревьев, он сделал их, пока мысли его где-то блуждали.

   — Мы с тем же успехом могли начать со Шпанглера, — сказал Грей. — Что бы это для вас ни значило, мы с тем же успехом могли бы начать с его слов.

   — О, я могу сказать вам, до какой степени это ценно для меня, Ники.

Но Грей опять не обратил внимания.

   — Я также сделал несколько заметок о фон Калле. В действительности Шпанглер не телеграфировал фон Калле, а фон Калле не послал ни одной телеграммы Шпанглеру. Может, и были обычные интриги между Берлином и фон Калле, но Шпанглер здесь ни при чём.

Саузерленд сделал глубокий вдох. Он согнулся пополам, поставив локти на колени.

   — Я полагаю, вы понимаете, что переданное через вторые руки свидетельство Рудольфа Шпанглера, германского шпиона, едва ли является приемлемым доказательством.

   — Он не лгал, Мартин. Он мог в своё время использовать против нас Маргарету, но он не солгал мне.

   — Даже если так, как вы можете надеяться, что суд поверит...

   — Тут уже вопрос о статусе фон Калле. Шпанглер сказал, что он даже не общается с ним, если этого можно избежать.

   — Ники, послушайте меня. Шпанглер сделал карьеру на лжи, и телеграммы...

   — Фальшивки, Мартин. Телеграммы — фальшивки.

Грей вернулся к последней из тех тридцати страниц.

Она была разделена на две колонки — дни недели записывались слева, сведения о перемещениях Зелле — справа. Тут же находились дополнительные заметки об отправлении поездов из Виго.

   — Сначала меня сбили с толку, — сказал Грей. — Действительно, текст кажется несколько нарочитым, но тем не менее там такое... агент Х-21 и всё прочее... они даже правильно указали название того чёртова корабля, и про пять тысяч франков, которые она получила в Париже.

   — Что является несомненным фактом, — вставил Саузерленд. — Вы это понимаете? Она, несомненно, приняла чек на пять тысяч франков.

   — Верно. Чек пришёл от амстердамского барона. — Грей быстро вернулся к предыдущей странице. — Она также заняла несколько песет в Мадриде, но всё это не важно. Важны даты.

Саузерленд закрыл глаза руками:

   — Это долгая дорога, Ники. Что, если вы не доберётесь до конца?

   — Я уже добрался, Мартин. Вот почему мы сидим здесь. — Затем опять, внезапно захлопывая книжку: — Слушайте меня очень внимательно. Конец первой недели декабря. Мы с Маргаретой только что высадились в Виго. Вдруг без предупреждения появляется Казо и рассказывает ей некую историю о том, что она должна вывернуть фон Калле наизнанку и восстановить своё честное имя. На следующий день она отправляется в Мадрид и прибывает в пятницу — в пятницу утром, если быть точным. В тот же день она посылает фон Калле записку, и к субботе они и вправду встречаются. Теперь, конечно...

   — Ники, я понимаю, что вы были...

   — Суббота — это шестнадцатое, Мартин. Шестнадцатое декабря. Даже если она увидела фон Калле в пятницу, это было только пятнадцатое.

Саузерленд покачал головой:

   — Я не улавливаю, что...

   — Мартин, первая телеграмма датирована тринадцатым декабря. Среда, тринадцатое декабря. Фон Калле проинформировал Шпанглера об её приезде в Мадрид тринадцатого декабря, но на самом деле она не приезжала до пятнадцатого, а фон Калле не знал этого до шестнадцатого.

   — Что ж, возможно, она предварительно телеграфировала из Виго.

   — «Агент Х-21 прибыл...»

   — Тогда, может быть, фон Калле неверно проставил даты.

   — Мартин, это подстроено, сфабриковано, и вы это знаете. Против неё не могут выстроить дело законным образом, поэтому они подтасовали улики. Только они переврали даты. Передвинули события на сорок восемь часов вперёд.

Грей и Саузерленд встали и пошли, даже не обсуждая это. Они проследовали одной из тех тенистых дорожек, которые Грей никогда не отделял от Зелле. Она тоже была частью нахлынувшей тишины и ветерка, внезапно появлявшегося ниоткуда.

   — Почему вы полагаете, что ничего такого ей не приходило в голову, когда её допрашивал Бушардон? — спросил Саузерленд.

   — А вы помните, как провели тринадцатое декабря прошлого года?

Они вошли в одну из цветущих рощиц, наполненную тюльпанами и паукообразными папоротниками. Она могла бы ждать и здесь, выглядывая из-за плюща или фигурно подстриженных кустов.

   — Если вы правы, — сказал Саузерленд, — я не говорю о том, правы вы или нет... но если вы правы, что бы вы... мы... сделали?

   — Слушайте, я знаю, в данный момент ситуация всё ещё неопределённая. У нас достаточно материалов, чтобы поставить соответствующие вопросы, но пристрастный суд всё ещё может нам не поверить. Нам необходимо больше доказательств. Неопровержимые доказательства.

   — Свидетель?

   — Если возможно. Где в эти дни Данбар устраивает приём?

   — Ему предоставили апартаменты в Сен-Жермене, но он также работает и в своём номере в отеле «Континенталь».

   — И чем именно он занимается?

   — Техническим взаимодействием.

   — С Ладу?

   — По большей части с ним.

   — Кто осуществлял перехваты?

   — Их осуществляли объединёнными усилиями. Люди Ладу отвечали за практическую часть. Люди Данбара — за дешифровку.

   — Скольких людей вы имеете в виду? То есть со стороны Данбара?

   — Десять, может быть, двенадцать.

   — Вы кому-нибудь можете доверять?

   — Не уверен.

Они вошли во вторую рощицу, более тенистую, чем первая. В тени прятались поганки и длинные ростки свежего моха.

   — Должны быть и другие, кто знает, — сказал Грей. — Кто-то в комнате дешифровщиков, переводчик, даже чёртова машинистка... Если Данбар подделывал телеграмму, тогда должен быть ещё кто-нибудь, кто знает об этом.

Саузерленд вздохнул:

   — Полагаю, я мог бы проверить расписание дежурств. Может быть, мы получим ключ и узнаем, кто стоял у пульта управления. Также мне кажется, что должна быть какая-нибудь запись, хотя бы для того, чтобы восстановить последовательность событий.

   — И прикиньте, можете ли вы разузнать о Бушардоне. Он тоже явно лжёт.

Теперь они подошли к краю пруда, заросшего лилиями, по зеркальной поверхности скользили головастики.

   — Вы действительно ненавидите его, — сказал Саузерленд.

   — Данбара? Это сложнее, чем ненависть.

   — Ей-богу, я ненавижу его. Думаю, ненавидел годами. Но предполагается, что невозможно ненавидеть своего коллегу... особенно в военное время. Вот что так чертовски огорчает в деле Маты Хари. Она всё переворачивает вверх дном. Вы встречаетесь со Шпанглером, чтобы выпить с ним по коктейлю, а я выдёргиваю коврик из-под ног парижской команды взаимодействия. Всё вверх дном.

   — Не стоит беспокоиться об этом, Мартин. Игру начал Данбар, а не мы.

   — Да... кажется, так... Послушайте, если вы по-прежнему настаиваете на том, что должны увидеть Зелле, нам, вероятно, следует поторопиться.

Не ранее пяти часов дня Саузерленду удалось устроить встречу Грея с Матой Хари, но даже и тогда им дали всего пятнадцать минут. Встреча происходила в том же заднем дворе, где Зелле виделась с Мерриком. Прохладный вечер необычайно тёплого дня, и тротуар был ясно разделён синими и чёрными тенями.

С улицы вели четыре пролёта лестницы, затем ещё одна узкая лестница поднималась к воротам двора. Зелле стояла в последнем квадратике солнечного света, пробивающегося между стен. За нею в тени курил охранник. Она надела простое платье из хлопка и шерстяные носки, плотно завернулась в одеяло. Волосы были перевязаны обрывком тесьмы, выбивалось лишь несколько завитков.

Ворота оставались закрытыми, и тут никто ничего не мог поделать, но, протянув руку между прутьями решётки, Грей всё же смог обнять её.

   — Как дела?

Она выдавила улыбку:

   — Я получила твой рисунок.

   — А письмо?

Она покачала головой:

   — Мне передали только рисунок с кошкой.

Опять потянувшись через решётку и вытирая слёзы на лице Маргареты:

   — Кошка была самым важным.

Она прижалась лбом к решётке, и он почувствовал запах её волос, пахнущих дешёвым дезинфицирующим средством от вшей.

   — Ники, я хочу, чтобы ты знал, — я прошу прощения за происшедшее между нами в Мадриде. Я прошу прощения за сказанное и хочу, чтобы ты знал...

Он прервал её, прижав палец к губам:

   — Даже не думай об этом сейчас. Кроме того, ты была права.

Порыв ветра ерошил ей волосы. Шуршала сдуваемая ветром бумага, и что-то перекатывалось по крыше.

   — Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — прошептал он. И, когда она не ответила, повторил: — Маргарета, ты понимаешь? Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Она закрыла глаза:

   — Я ценю то, что ты пытаешься сделать, Ники, но я думаю, тебе лучше не ввязываться в это. Думаю, нет никакого смысла позволить им расстрелять нас обоих.

Он дотронулся до её руки, переплёл свои пальцы с её пальцами:

   — Маргарета, послушай меня. Тебя не хотят расстрелять. Они лгут насчёт улик, и я могу доказать это.

Казалось, она улыбнулась. Глаза её всё ещё были закрыты, но губы словно приоткрылись в слабой улыбке.

   — Я люблю тебя, Ники. Я всегда тебя любила, но думаю, не всегда по-настоящему понимала это или признавала до этого самого момента.

   — Маргарета, пожалуйста. Телеграммы были...

   — Ия знаю, что ты тоже любишь меня, но боюсь, нам обоим не слишком везёт.

Они какое-то время продолжали всё так же... ещё несколько бессвязных предложений, ещё несколько ужасающих мгновений тишины, когда они приникали друг к другу через прутья решётки. Он попытался сказать ей, что она не должна терять надежды, но она только вновь закрыла глаза и улыбнулась. Когда он снова попытался рассказать ей о телеграммах, она покачала головой и ответила, что он не должен делать из себя мишень.

Потом их пятнадцать минут истекло, и охранник докурил сигарету. Когда она уходила, она пробормотала ещё что-то насчёт того испанского монастыря — последняя попытка пошутить. Пыталась ли она внушить ему бодрость? Или она сама цеплялась за надежду, что её не признают виновной? Когда она исчезла, спустившись по задней лестнице, он вдруг осознал, что на самом деле он не принёс ей ничего, кроме обещаний, — ни шоколада, ни орхидей, ни даже ещё одного чёртова рисунка.

Быстро опустилась ночь. Сначала три или четыре стакана, выпитых залпом в кафе, затем выпивка с Саузерлендом в дешёвом отеле недалеко от сен-лазарской тюрьмы. Было около полуночи, лучшее время Зелле. Улицы всё ещё влажны от дождя, шедшего целый час, и Грей подумал, что она могла бы быть частью отражения в каждой лужице.

   — Ники... думаю, я нашёл вам свидетеля, — сказал Саузерленд, когда Грей встретился с ним. — Он был одним из моих людей, но сейчас работает с шифровальной командой Данбара.

В такси он продолжил:

   — Он убеждён, что кто-то смошенничал с теми телеграммами о Мате Хари, внёс по крайней мере три поправки в текст. И он хочет поговорить с вами. Это много определённее...

За исключением этого, когда они добрались до комнаты в отеле, ничего не казалось вполне определённым. Комната была оформлена в коричневых тонах: протёршийся ковёр, стол с облупившимся лаком и обрывки обоев — всё в той или иной степени коричневое.

   — Снял её только по случайности, — улыбнулся Саузерленд. Он поразил Грея непривычно оправдывающимся тоном.

Там была бутылка виски и три стакана. После долгого молчания Саузерленд налил два и один протянул Грею.

   — Когда он прибудет? — нетерпеливо спросил Грей.

   — Скоро...

   — И вы сказали, что знали его прежде?

Саузерленд кивнул.

   — Как его зовут?

Короткое сомнение.

   — Пайпер. Его фамилия Пайпер.

   — И почему он делает это?

   — М-м-м? — Саузерленд пожал плечами. — Ну... может быть, он считает, что Чарли скоро снимут, и он не хочет упасть вместе с ним.

   — Так он вам сказал?

   — Да. Более или менее...

Теперь глаза и голос казались такими же неуверенными, как слова. Грей перешёл к окнам — классическим французским окнам, которые выходили на балкон и пожарную лестницу. Внизу чернела улица, она кончалась у начала аллеи.

Наконец, не поворачиваясь:

   — Что за чертовщина творится, Мартин? — Нет ответа. — Что происходит? Кого мы ждём на самом деле?

   — Ники, я хочу, чтобы вы знали: я честно расспрашивал. Я честно пытался...

   — Кто?

Саузерленд облизал губы, переводя взгляд от кресла к столу, к лампе на столе — уродливому фарфоровому предмету с абажуром, разрисованным цветами.

   — Всё намного серьёзнее, чем мы думали. Это уже не только Чарльз Данбар. Это весь Четвёртый этаж. Сейчас она нужна им всем... и я просто не в состоянии противостоять им. И вы тоже, Ники.

   — Что это значит, Мартин?

   — Это значит, что Зелле стала политической реальностью — любимым шпионом их всех. Всех, кого можно брать в расчёт, вот так.

Грей повернулся, ставя свой стакан:

   — Понимаю. Так кого мы ждём?

   — Ники, пожалуйста, попытайтесь понять, с вами хотят только поговорить...

   — Кто?

Грей услышал их прежде, чем увидел, на лестнице под ним раздавалась поступь по крайней мере двенадцати ног, послышались щелчки взводимых курков. Саузерленд тоже вытащил пистолет, но не успел взвести курок, как Грей навалился на него.

Он схватил Саузерленда за запястье, заламывая руку до тех пор, пока пистолет не выпал... затем дальше, пока не хрустнула кость. Саузерленд опустился на колени, крича, а Грей ударил его локтем в челюсть. Но времени убивать его не было, не было даже времени, чтобы ударить его каблуком под рёбра, — дверь настежь распахнулась.

Их было пятеро: четыре французских офицера и англичанин в пальто и котелке. Грей услышал первый выстрел, когда перелез через перила к пожарной лестнице, и второй, когда спрыгнул на тротуар. Однако он ничего не почувствовал до того момента, пока не достиг начала аллеи. Здесь это пришло — похожее на удар дубинкой или на кипящую воду, которую плеснули на спину.

Лёгкое ранение, сказал он себе. Продолжай двигаться, просто лёгкое ранение. Он поднялся и пошатываясь направился в глубокую черноту между домами. Он понимал, что ни в коем случае не сможет оторваться от них с пулей в плече. Его единственной надеждой было снайперское решение — лечь тихо и неподвижно в тени.

В общей сложности он прождал час, прежде чем они прекратили искать его, целый час, истекая кровью под лестницей дома. Там шныряли крысы, но они не были так агрессивны, как те чудовища в окопах. Он также находил небольшое утешение в том факте, что узнал топографию местности.