Шла зима 1916 года. Первого декабря они поднялись на борт «Арагьи», направлявшейся из Ливерпуля к испанскому берегу. Старый корабль в скором времени будет годиться только для грузовых перевозок. Каюты, однако, оказались достаточно чистыми, и носильщики выглядели предупредительными.

Когда корабль отходил от берега, они с Греем оставались внизу, попивая виски у цинковой стойки. Как только миновали гавань, они вышли на палубу, где было холодно и пусто.

   — Мы должны оставить прошлое позади, — сказала она ему. — Ты понимаешь, о чём я говорю?

Он попытался прикурить сигарету, но ветер задувал огонёк спички.

   — Я думаю, да.

   — Мы уже не те люди, что были вчера, и завтра, вероятно, станем другими. Мы только что встретились, и все, кого мы знали прежде, погибли на войне.

Пока она говорила, она стягивала кольцо с пальца. Наконец, освободившись, она вдавила его в ладонь Грея.

   — Вот. Брось в воду.

Он повертел кольцо в руках. Простая полоска золота с большим брильянтом.

   — Что это, Маргарета?

   — Подарок того мальчика. Брось его за борт.

   — Ты уверена?

   — Да.

   — Но оно должно стоить...

   — Бросай.

Из-за стелющегося тумана и брызг они так и не увидели, как кольцо упало в воду. Скорее показалось, что оно исчезло в воздухе через мгновение после того, как покинуло руки Грея.

   — Теперь пойдём со мной.

Когда они добрались до каюты, она велела ему сесть на кровать. Занавески над иллюминаторами были задвинуты, и потому мягкий свет походил на вечерний. Звуки тоже убаюкивали — гудение турбин внизу, негромкие голоса испанцев наверху.

   — Помни, — сказала она ему. — Мы только что повстречались. Мы ничего друг о друге не знаем. Не знаем даже фамилий.

Она раздевалась медленно, методически, стоя перед ним на расстоянии вытянутой руки. Она оказалась тоньше, чем в его воспоминаниях, но тем не менее такой же.

   — А ещё мы немного побаиваемся, — прошептала она. — Знаешь, кругом германские субмарины. В любой момент может ударить торпеда, и море, сокрушая всё, ворвётся через борт.

Она взяла его руку и крепко прижала к своей левой груди. Ей всегда нравилось соприкосновение их кожи.

   — И оба мы не занимались любовью долго-долго, поэтому мы чуть не уверены в себе.

Она опустилась на пол у его ног, положила голову ему на колени. Он пропустил её волосы сквозь пальцы и закрыл глаза. Она дрожала, когда его губы скользнули вдоль её позвоночника и ниже — к гладкому бедру. Она лежала очень тихо, но он почувствовал, как её груди поднимаются и опускаются, прижимаясь к его груди с каждым вздохом. Её холодные бёдра тоже подрагивали, когда она положила его руку на свой живот.

   — И мы заблудились, — прошептала она. — Это совсем другое. Мы совершенно заблудились.

Потом они отдыхали, не обращая внимания на колокол, зовущий на коктейль, и смех в переходах. Было темно, и она рядом с ним опять походила на тень. Он даже не слышал её дыхания.

Внезапно из ниоткуда:

   — Расскажи мне о Чарльзе. Как он сейчас выглядит?

Грей повернулся на бок. Её возбуждённые соски отчётливо виднелись в слабом свете из иллюминатора.

   — Я думал, он больше не существует, думал, его убили на войне вместе со всеми...

   — Просто расскажи мне о нём, Ники.

   — Он не сильно изменился.

   — Он нашёл себе жену?

   — Нет.

   — А любовницу?

   — Нет, не думаю.

   — Возлюбленную?

   — Нет.

   — Тогда он всё ещё ненавидит меня за то, что я его бросила, да?

   — Наверное.

Грей закурил сигарету. Маргарета уставилась в потолок. Голоса в переходе стихли, но гудение турбин казалось громче.

   — А теперь я хочу, чтобы ты мне рассказал, что произошло в том сражении, — попросила она.

Ему на самом деле чудилось, что он краем глаза видит, как её груди подрагивают в такт биению сердца.

   — В каком сражении?

   — Ты знаешь. В том, на Сомме.

Он помедлил с ответом, потом сказал коротко:

   — В основном это были пулемёты.

   — Сколько убитых?

Он покачал головой, вновь глядя на её груди. Он никогда не видел женщин с сосками, такими, как её.

   — Точно не знаю.

   — Десять тысяч?

   — Больше.

   — Двадцать?

   — Говорят, около шестидесяти.

Он услышал, как она что-то прошептала. И произнесла уже громче:

   — Шестьдесят тысяч за один день?

   — Да.

Она натянула простыню на плечи и повернулась на бок, спиной к нему.

   — Шестьдесят тысяч за один день?

   — Маргарета.

   — И теперь они пытаются переложить вину на меня? Я предупредила гуннов?

   — Не совсем так.

   — Да, так и есть. Шестьдесят тысяч солдат убили за один день, и всё это по моей вине.

   — Маргарета, я не верю, чтобы кто-то серьёзно...

   — О, но ты сам сказал мне, что они были серьёзны. И я уверена, Чарльз Данбар серьёзен. Он очень серьёзен, и, более того, он очень доволен, что наконец нашёл нечто, из-за чего можно быть серьёзным.

Той ночью разразился шторм, налетевшая чёрная буря, яростно раскачивавшая корабль, принесла новые воспоминания о войне. К утру половина пассажиров, измученная морской болезнью, не могла покидать каюты, и в переходах происходило множество гадких инцидентов. Грей проснулся к наскоро организованному завтраку, состоявшему из кофе и дыни. Позднее он разыскал Зелле в каюте для отдыха, она втиснулась в кресло с собранием индонезийских басен.

   — Я не представляла, что корабль таких размеров может так качать, — сказала она.

   — По крайней мере, ты не больна.

Канделябры покачивались над покрытыми пятнами скатертями.

   — А как ты? — спросила она. — Я слышала, как ты бродил вокруг, словно ночная кошка. Ты, наверное, спал не больше часа.

   — Я читал твою книгу. Кто такая Дурга?

Появился стюард, какое-то время собирался с силами, затем, пошатываясь, отправился по коридору.

   — Это просто древний миф, Ники. Дурга — жена Шивы.

   — И, как я понял, не из особенно приятных.

   — Она пила кровь и ела плоть. — Маргарета произнесла это лишь с намёком на улыбку. — Я думаю, она могла бы стать отличным ангелом-хранителем.

   — Маргарета, тебе не о чем беспокоиться. У Данбара нет настоящих доказательств против тебя...

   — А ему нужны доказательства? Со всеми этими глупыми слухами! — Её взгляд не отрывался от качающихся канделябров. — Знаешь, я ощущаю его присутствие. Вот почему я могу сказать, что это кончится плохо... потому что я с каждым днём всё больше и больше ощущаю его присутствие.

   — Маргарета, послушай меня.

   — Ты думаешь, я шучу? Нет, это правда. Я ощущаю её рядом с собой — Дургу. Мы, восточные люди, люди духовности, ты этого не знаешь? В любом случае ничто не может быть таким, как было прежде. Война помогает это увидеть. Взгляни на себя... ты совсем не тот, что раньше. Ты тощий и угрюмый. Скажи мне, Ники, ты убил много людей?

   — Пошли, поднимемся на палубу.

   — Ты многих убил, так ведь? Ты убивал людей десятками. И теперь ты призрак, ты один из живых призраков, о которых я слышала. — И она сжала его руку, словно пытаясь опровергнуть сказанное, найти нечто осязаемое в нём... и в своей жизни.

Туман уступил место лёгкой дымке, укрывшей штиль на море. Утро переплавлялось в день, ночи же были очень черны. Едва чувствовалось течение времени.

   — Как бы тебе хотелось путешествовать, когда мы достигнем Испании? — спросил он её. — Я мог бы возить тебя по местам, лежащим в стороне, которые мало кто посещает.

Это был третий день их плавания. Грей вернулся из корабельной библиотеки со старым путеводителем по Испании. Кроме того, он нашёл карту провинций и бутылку шерри.

   — Мы можем поехать на южный берег, — произнёс он, — клянусь, ты никогда не была на южном берегу.

Казалось, она хочет улыбнуться, но улыбка не получалась.

   — Нет, никогда.

   — Или в Сеговию. Мы можем поехать в Сеговию и поглядеть на крепости.

Она поднялась с кресла, пересекла комнату и встала на колени у его кровати:

   — Что ты пытаешься сказать мне, Ники?

   — Они хотят, чтобы я доставил тебя в Мадрид. Я говорил тебе... Это центр шпионских устремлений Германии, и они хотят, чтобы ты была там.

Она вздохнула, ссутулилась, опираясь на локти.

   — Я презираю это, Ники. По-настоящему презираю.

   — Тогда позволь мне увезти тебя от этого. Мы поедем на побережье и просидим месяц на скамейке. Я знаю места, где они никогда не найдут нас.

Она соскользнула с кровати и подошла к иллюминатору.

   — Слишком поздно. Не видишь разве? Коли тебя обвинили в таком, подозрение никогда не оставит тебя. Люди всегда будут перешёптываться за твоей спиной, двери всегда будут захлопываться перед тобой. С таким же успехом можно удалиться в монастырь. И стать монашкой. — Сказав последнее, она вздрогнула и затрепетала.

Он старался ободрить её, не веря собственным словам. Тем же вечером, позднее, она даже показала место на карте — Монсеррат над рекой Ллобрегат, — где хорошо бы закончить жизнь, которая, кажется, не подходит для этого мира.

...Хотя они были почти неразлучны и продолжали спать в одной постели, на четвёртый день он почувствовал, что она опять ускользает от него. Притворная игра в новую жизнь закончилась. Порой она почти с радостью говорила об Испании, описывая какие-то рестораны, которые она посещала прежде, и вдруг внезапно вновь погружалась в отчаяние, а взяв бутылку шерри или джина, опять упоминала историю о кровавой Дурге.

Они высадились в Виго на рассвете и сняли комнату в небольшом отеле, расположенном на холме над гаванью. Это было одно из тех мест, которые, как всегда представлял Грей, они и найдут в Испании: белая комната с выстеленным плитками полом и видом на море из окон, закрывавшихся синими ставнями. Внизу находились висячие сады и патио с терракотовыми урнами.

Они съели суп, хлеб и вино. Было свежо, и ветер зарумянил её щёки. Её глаза вновь прояснились.

После завтрака она оставила его на пару часов, чтобы, как она сказала, пройтись по местным магазинам. Затем она вернулась, и они дремали вместе на узкой кровати. День, начавшийся тускло, с жёлтым туманом вдоль берега, закончился роскошно, с контрастными розово-зелёными тенями.

   — Знаешь, мы всегда можем остаться здесь, — сказал он ей. — Мы можем остаться здесь, на месяц.

У её локтя стояла бутылка бургундского, тарелка с сушёной рыбой и виноградом. После возвращения из магазинов она явно потеряла аппетит.

   — А что мы будем делать, когда кончатся деньги?

Он взял её руку:

   — Я буду писать, а ты танцевать. Мы станем знаменитой парой.

   — Ники, я устала от славы. Если это о ней.

Грей зашёл ей за спину, положил руку на обнажённое плечо, но через мгновение она бессильно опустилась.

   — От меня ты тоже устала, Маргарета? Именно это сейчас происходит?

Она взяла его за запястье с таким выражением в глазах, которого он прежде не видел. Помимо слёз, там явно было то, чего прежде не было.

   — Нет, я не устала от тебя. Я никогда от тебя не устану.

Она обхватила его руку, а другой притянула его к себе.

   — Ты понимаешь это, Ники? Я никогда не устану от тебя.

   — Дорогая, что не так?

   — Просто скажи мне, что ты это понимаешь. Скажи мне.

   — Хорошо. Я понимаю.

Поцелуй тоже не был похож ни на один из тех, прежних. Болезненный, почти отчаянный поцелуй с привкусом бургундского и слёз. Казалось, она не могла достаточно быстро избавиться от одежды и попросту разорвала на себе платье, прежде чем упасть в его объятия. Она нуждалась в том, чтобы чувствовать его руки по всему своему телу, губы на груди, сердце рядом с её сердцем.

Часом позже она была необычайно спокойна, лёжа на животе и поигрывая безделушкой, подхваченной на набережной. Она продолжала пристально смотреть сквозь кусок шлифованного стекла, наблюдая за луной над пальмами. Белый лунный диск, такой же совершенный, как и в Париже. Когда его рука скользнула через простыни к её бедру, она вздрогнула, но ничего не сказала.

Затем из самой глубины молчания раздалось:

   — Ники, я тебе солгала. Я не ходила сегодня по магазинам. Я встречалась с французским консулом, Марциалом Казо.

Он чуть отодвинулся, чтобы можно было заглянуть ей в глаза:

   — Зачем?

   — Потому что я хотела поговорить с ним.

   — О чём?

   — О моём статусе. Кажется, так это называется.

   — Маргарета, человек, подобный Казо, не в том положении, чтобы сказать тебе что-либо.

   — Но он сказал. Оказалось, он способен многое мне сказать...

   — Что, например?

Она покачала головой:

   — Слишком поздно объяснять, Ники. Всё уже началось. Они стали распространять информацию обо мне. Я говорила тебе о слухах. Теперь ещё хуже. Мне нельзя доверять. Я опасная шпионка... шпионка и шлюха.

В каком-то смысле самым плохим было то, что она даже не плакала. Её голос звучал напряжённо, но глаза оставались сухими, и взгляд не отрывался от лунного диска.

   — Маргарета, послушай меня. Ты ничего не сделала плохого. Более того, у них нет доказательств, и они это знают. Поэтому тебе следует только оставаться в стороне от неприятностей, и всё пройдёт...

   — Нет, ты послушай, Ники. На мне клеймо. Просто так это не пройдёт. Тем или иным образом мне надо избавиться от него. Кажется, будто груз недоразумений лежит на мне, и я должна им доказать, Ники, я должна что-нибудь сделать.

Два поезда ежедневно уходили из Виго, один, мадридский, отправлялся утром на восток, другой следовал вечером вдоль побережья. Очевидно, она изучила расписание в первый день, потому что её расчёты времени оказались очень точными. Около половины десятого она послала Грея, чтобы тот принёс ей завтрак и газету. Когда он вернулся, он понял, что всё, вероятно, организовано по совету того консула — билет, такси, мальчик, помогший собрать её багаж. Она, наверное, и записку написала заранее: «Это не потому, что я устала от тебя».