Было четыре часа дня, когда Грею наконец удалось установить, где находится французский консул в Виго. Тёплый сухой ветер поднялся с юга. Магазины вот-вот закроются. Консул сидел на террасе старого кафе над заливом — плотный мужчина в тропическом костюме. На столе стояла бутылка рома, на коленях лежала газета. Хотя казалось, что он читает, глаза его были пристально нацелены на стройную официантку.

   — Вы Марциал Казо?

У него были характерные тонкие усики, опускавшиеся к углам рта. Пальцы пожелтели от никотина.

   — Да, я Казо. А вы кто?

   — Тот, кто приехал с Матой Хари.

   — Английский художник. Слишком скверно.

Официантка принесла Грею чистый стакан, и Казо наполнил его ромом. Его руки походили на белых голых мышей, двигавшихся независимо от остального тела. Грею захотелось иметь при себе нож, что-нибудь с зазубренным лезвием.

Он сказал:

   — Я понимаю, вы встречались вчера с Маргаретой Зелле.

Казо кивнул:

   — Да, верно.

   — Что вы ей сказали?

   — А как вы думаете? — Он вытащил тонкую сигару из кармана пиджака: грызун, играющий со змеёй. — Я буду с вами откровенен, мсье. Маргарета Зелле необыкновенно прелестная женщина. Я уверен, что она ещё и очень сговорчивая. Однако в настоящий момент у неё очень большие неприятности.

   — Это то, что вы ей сказали? Что у неё очень большие неприятности?

Казо откусил кончик сигары.

   — Лично я полагаю, вся эта затея со шпионажем притянута за уши. Ваша Мата Хари произвела на меня впечатление слишком простодушной для германской шпионки. Хотя, возможно, такова тактика. Но это, так сказать, уж слишком умно. В любом случае, кажется, наше уважаемое правительство думает по-другому.

   — Так что вы ей сказали, Казо?

   — Я сказал ей то же, что говорю и вам. Она находится под тяжким подозрением, и ей не будут доверять до тех пор, пока она не продемонстрирует свою лояльность.

   — Как?

   — Исполнит поручение в Мадриде. Мсье, давайте будем друг с другом откровенны. У вашего правительства есть идеи, каким образом надо провести расследование в данном случае. Моё правительство считает, что эти методы слишком медлительны... слишком пассивны. Следовательно, мне дали инструкции, как... как бы это сказать?.. слегка пришпорить.

   — Что вы приказали ей сделать?

   — У руководителя германской разведки в Берлине Рудольфа Шпанглера есть свой человек в Мадриде. Зовут его фон Калле. Этого парня я никогда не встречал, но он явно походит в некоторых аспектах на своего начальника. Необходимо заметить, что фон Калле тоже очень любит красивых женщин. И мы считаем, было бы чрезвычайно любопытно посмотреть, что случится, если вашей Мате Хари доведётся встретиться с этим фон Калле...

   — Вы её отправили переспать с ним, да?

   — Пожалуйста, мсье... я всего лишь предложил, чтобы она приобрела его доверие, основываясь на своей предыдущей связи с Рудольфом фон Шпанглером, и затем использовала это доверие на пользу французскому правительству... тогда, очевидно, мы — моё начальство — будем видеть её в более выгодном свете.

   — Кто приказал вам сделать это?

   — Я не могу сказать.

Грей бессознательно набрал полный рот рома. Его рука просто потянулась к стакану и машинально поднесла его к губам. Казалось, они всегда скупо выдавали ром перед плохим спектаклем. Он ненавидел эту гадость.

   — Послушайте меня, мсье, я здесь только посредник. Однако я твёрдо рекомендую вам не лезть. Да, я думаю, это будет вам моим советом — не лезть в это.

   — Казо, я думаю, вы лжёте. Думаю, вы солгали мне, и вы лгали Зелле. Вы послали её к фон Калле, потому что у вашей пижонской организации не хватает верёвки, чтобы её повесить.

   — Вы сейчас шагаете, мсье, по очень тонкому льду.

   — Вы убедили её поехать, чтобы доказать свою невиновность, а на деле вы просто пытаетесь доказать её виновность, связывая её с германской шпионской базой в Мадриде.

   — У вас нет представления, насколько тонок лёд и глубока под ним вода...

   — Слишком хорошо представляю, мсье, а ещё я полагаю, что вы солгали относительно вашей маленькой роли. Думаю, вы по самое горло во всей этой грязи, и, вероятно, мне придётся вас убить.

После этого его проводили до двери и рекомендовали проспаться. А затем в Лондон полетела телеграмма.

Она в своих фантазиях теперь видела себя значительной фигурой, безрассудно храброй женщиной с особым заданием. Но Грей скажет, что интрига — это не миссия, и секретный мир, часто снисходительный к своим, жесток с тем, кого использует.

Она вновь была у всех на слуху к тому времени, как достигла Мадрида. Хотя она заказала номер в отеле «Палас», в основном её видели в «Риде». Портье вспомнит, что она спрашивала экземпляр дипломатического ежегодника, а швейцар — что она интересовалась дорогой к германскому посольству на Калле Кастеллан, 23. А старый друг-журналист признает: она в пятницу по крайней мере два часа задавала ему вопросы о некоем майоре фон Калле из Германского консульского представительства.

В следующий понедельник Грей снова настиг её. Декорации, типичные для Зелле: полночь, тесно забитый хламом номер, шампанское в ведёрке тепловатой воды, груда корреспонденции на письменном столе. Она выглядела прелестной в белом шифоне, её щёки горели пламенем от избытка ли румян или от лёгкой лихорадки.

   — Тебе не следовало приходить, — сказала она ему. — Тебе не надо было преследовать меня.

Он был измождён. Он вспотел, рубашка потеряла свой вид, а слишком большое количество выкуренных сигарет вызвало головную боль.

   — Я разговаривал с твоим Марциалом Казо, — сказал он.

   — Превосходно. Тогда ты знаешь, чем я здесь занимаюсь.

   — Я чуть-чуть разузнал также о твоём майоре фон Калле.

   — Тогда тебе известно, почему французский атташе проинструктировал меня встретиться с ним.

   — Бога ради, Маргарета, он германский военный атташе.

   — Но в том-то и весь смысл. Кстати, ты знаешь, что он и Рудольф учились вместе в школе?

   — Отлично для них. Но не для тебя.

На столе лежали фотографии, пачка старых рекламных снимков, которые она, должно быть, возила с собой годами.

   — Когда ты встречалась с ним? Со школьным приятелем Руди?

   — С майором? В субботу.

   — Что ты ему сказала?

Она подхватила боа из перьев:

   — Я сказала ему — я старый друг Руди и желаю поговорить с ним о моём аресте в Лондоне. Я хотела бы узнать, кто такая Клара Бенедикс.

   — И что он ответил?

   — Он был немногословен. В любом случае я таким образом ухитрилась познакомиться с ним. После мы говорили о... многих хороших вещах.

   — Каких вещах?

Она обернула боа вокруг плеч и вновь застыла перед зеркалом:

   — О Рудольфе Шпанглере, о субмаринах, о других вещах, которые могли бы спасти жизнь французов... и британцев. — Затем, внезапно отбрасывая боа и оборачиваясь: — Это верно, Ники. Я могу получить информацию для спасения...

   — Ты спала с ним?

   — Ну, Ники.

   — Ты спала с фон Калле?

   — Ещё нет.

Она подхватила пеньюар, приложила к плечам, но вдруг нахмурилась и уронила его.

   — Ники, ты, кажется, не понимаешь. Мой статус переменился. Всё, что я сейчас делаю, санкционировано французами. И между прочим, я даже отослала сегодня свой первый рапорт.

   — Кому отослала?

   — Капитану Ладу. Мне велели отправить донесения ему.

   — Ты совершенно права, Маргарета, твой статус действительно переменился. Понимаешь, сначала они намеревались использовать тебя, чтобы поймать большую рыбу, может быть, даже Шпанглера. Ладу всё изменил. Вместо того чтобы использовать тебя в качестве основного блюда. Сейчас это готовится. Ты должна стать их настоящим уловом: Мата Хари — берлинская шпионка.

Она вновь пристально рассматривала его:

   — У меня нет ни малейшего представления, о чём ты говоришь, Ники.

Но она понимала, она просто не могла этого принять.

   — Всё обычно. Война для нас идёт плохо. Командование критикуют. Теперь требуется, чтобы полетели головы, так оправдывают резню на Сомме. А ещё лучше, чтобы полетела одна голова. На Сомме зацепило шестьдесят тысяч парней, двадцать тысяч убитых. Уже ясно, что невозможно возложить вину на кого-то из генералов — плохо для морального духа, ещё хуже для генералов. Нет, вы должны найти чёртова козла отпущения, кого-то, на кого можно показать пальцем и воскликнуть: «Смотрите, это не наша вина! Нам ударил кинжалом в спину шпион». А все знают, что гунны использовали красивых женщин, чтобы соблазнять наших парней... красивых, окутанных сплетнями женщин, похожих на тебя.

Она вновь посмотрела в зеркало, но на собственное отражение, а не на его.

   — Я знаю, ты пытаешься помочь, Ники. Я знаю, что не должна очень сердиться. Но Марциал Казо уверял меня, что...

   — Не будь чертовски глупа. Не всякий ради тебя готов на тяжкие испытания. Казо даже не вспомнит, что говорил с тобой. Когда придёт время, он даже не вспомнит...

   — Это другое, Ники. Ты всегда недооценивал меня. Всегда недооценивал.

   — Нет, я просто верно оценивал их. Послушай меня. Сначала они послали тебя к Крамеру, чтобы установить цену. Вспомни, он предложил деньги, и ты даже торговалась, думая, как бы тебе наконец получить компенсацию за свои чёртовы меха. Затем к тебе послали Меррика, чтобы определить, насколько ты годна, и он возвестил, что ты годишься. Наконец приходит время Ладу, который готовит тебя к тому, чтобы принести в жертву, и потом они отправляют к тебе меня, пообещав мне позволить тебя спасти, если ты невиновна. Только они сделались нетерпеливы, им надоело, что я не добиваюсь никаких результатов. И конечно, они не доверяют мне. Поэтому они отдали тебя здешнему человеку Шпанглера.

Она почти улыбалась, улыбкой, которую, он был уверен, она надевала в присутствии не имеющих надежды любовников.

   — Французы дают мне возможность оправдаться, Ники, возможность, которой я хотела воспользоваться. И я намерена это сделать.

   — О Боже, раскрой глаза. Они откармливают тебя для того, чтобы убить. Им не нужно, чтобы ты шпионила за фон Калле. Они просто хотят, чтобы тебя видели с ним — с мадридским представителем разведки Шпанглера. Ты этого не понимаешь?

Её глаза не упускали из виду его глаза в зеркале, в то время как руки сжались в кулаки.

   — Я скажу тебе, что я начинаю понимать, Ники. Ты говоришь всё, что угодно, лишь бы удержать меня для себя, в своей постели. Ты пытался восстановить меня против каждого мужчины, с которым я была, против каждого мужчины... со средствами, готового обеспечить мою жизнь, — Ролана, Рудольфа, Вадима, даже Чарльза и других — всё для того, чтобы использовать меня самому. Я вижу, ты пытаешься связать меня по рукам и ногам с того самого момента, как мы встретились, с первого раза, как ты нарисовал меня, захватил меня на твоём драгоценном холсте. — Её голос вырос до крика: — Что ж, ты никогда не хотел просто рисовать меня! Ты хотел владеть мной!

И конечно, он вынужден был признаться себе самому, что она в достаточной степени права. Но ещё она так была не права, так трагически не права, не веря ему сейчас...

От «Паласа» до «Бристоля» приблизительно около мили, извилистой мили через густо населённый район с плохо освещёнными улицами. Ковыляя там, он понял, что заболел лихорадкой, но не осознавал, насколько болен, пока не добрался до своего номера. Он не раздеваясь лёг в постель и подождал, когда гаубицы у него в голове откроют заградительный огонь. Вновь и вновь он возвращался к её словам о нём. Убеждённая в их правде, она не способна была поверить ему, а от этого зависела её жизнь.

Он закрыл глаза, и на короткий миг увидел её в самом худшем виде, и это зрелище было ему отвратительно: шлюха-любительница с избытком румян. Он натянул одеяло по шею и вспомнил её в лучшее время: воодушевлённая, рядом с более чем состоятельным мужчиной, женщина-дитя, способная взять и уйти, если того желает её душа. Вся её неразборчивость в любовных связях была поиском, считал он, даже, возможно, некой разновидностью самопожертвования. Что ж, любимая, с Божьей помощью ты почти нашла. После жизни, полной любовных связей, ты имеешь дело с тем, кто безжалостен, у кого нет сердца, обливающегося кровью. Зелле... Зелле...

Он задремал, видя зыбкие картины того первого утра, когда они встретились. Он спал, потом проснулся на рассвете и обнаружил — ничего не изменилось.

Он оставался в постели пять дней. После того как врач сделал ему укол, он проспал большую часть этого времени.

Конечно, к тому моменту, когда он достаточно поправился, чтобы встать с кровати, Зелле уехала... по всей видимости, приплясывая от радости, отправилась в Париж забрать обещанное вознаграждение за то, что перехитрила германскую разведку. (Некий сенатор Жуниа рассказал Грею, что Зелле, возвратившись в Париж, была в ярости, поняв — французские агенты распространяют информацию, будто ей невозможно доверять. Что до фон Калле, он тоже, казалось, более не интересовался ею после того, как она отказалась раздеться в его кабинете).

Во всяком случае, она уехала обратно в Париж, оставив Грея в очередном периоде охлаждения, с одной только устойчивой лихорадкой и тремя или четырьмя набросками, сделанными за это время. До него наконец дошло, что врач с уколами, вызывающими сон, преотличным образом мог быть подослан... Саузерлендом? Данбаром? Казо? Все прекрасные парни, все патриоты на службе у своей страны!

После телеграфного сообщения в Лондон — краткого описания сложившихся обстоятельств — он ждал ещё неделю, прежде чем получил ответ. Оказалось, они лишь хотят, чтобы он вернулся обратно в Англию... возможно, для того, чтобы разрушить жизнь ещё кому-нибудь.