Её арестовали в Фальмуте двенадцатого ноября, якобы приняв за знаменитую германскую шпионку Клару Бенедикс. Осуществлял операцию офицер Джон Рейд Грант, ему помогала жена Джанет. В 1965 году в интервью Грант скажет: «Из Скотленд-Ярда пришло послание, предписывающее мне задержать некую женщину, если она будет проезжать через Фальмут, и доставить её в главное управление для допроса». Чтобы легче было узнать, к приказу приложили фотографию Зелле. Снимок 1913 года, сделанный для рекламы. Она в наряде испанской танцовщицы. Рейду, однако, сказали только, что имя подозреваемой Клара Бенедикс, и посоветовали не обращать внимания на все отговорки.

Хотя интенсивный обыск имущества подозреваемой и личный досмотр (в обнажённом виде) не дали ничего изобличающего, Грант с женой тем не менее сняли Маргарету с корабля и сопроводили её на свою квартиру в деревне. Там, как расскажет Грант, она провела день в унынии: «Выпила ужасно много кофе, но совсем отказалась от еды». Около шести вечера компания погрузилась в поезд, следующий в Лондон, где Маргарету в конце концов передали главному инспектору Эдварду Паркеру.

В качестве примечания: Джанет Грант всегда будет утверждать, что они с Зелле стали довольно близки, конечно принимая во внимание обстоятельства их встречи, — примерно сорок лет спустя она всё ещё хранила крохотную стеклянную собачку, подаренную ей необыкновенной Матой Хари в знак симпатии.

Её продержали взаперти тринадцать часов, перед тем как начался первый круг допросов. Следователем был известный сэр Бэзил Томпсон, прославившийся позднее в связи с «Циммермановской телеграммой». Получив образование в Итоне и в Новом колледже в Оксфорде, сэр Бэзил был управляющим британских тюрем, прежде чем возглавил Скотленд-Ярд. Ему ко времени ареста Зелле исполнилось пятьдесят пять лет, и он был в зените своей власти.

Они встретились утром тринадцатого ноября в бетонной, лишённой окон комнате, поблизости от камер. Со времени ареста Зелле была одета в зелёную блузу и скромную синюю юбку с пиджаком. Сэра Бэзила сопровождал молодой служащий со стенографическим блокнотом. Она завтракала очень долго: варёным яйцом, хлебом и кофе.

Допрос начался по официальному образцу. Сэр Бэзил объяснил, что вменяется ей в вину, тогда как Зелле продолжала спокойно утверждать: она никогда не слышала о Кларе Бенедикс. Затем последовала серия вопросов, касающихся перемещений Зелле между Парижем и Нидерландами, и попытки разузнать, не бывала ли она в Южной Америке, где, как известно, действовала Клара Бенедикс. Зелле, к тому времени испуганная и утомлённая, продолжала твердить, что не виновна, но сражаться успешно у неё не было сил.

В тот день, после первого раунда допросов, она в камере набросала письмо, адресовав его в Голландское дипломатическое представительство в Лондоне. Оно было написано её смелым экстравагантным стилем, так часто не соответствовавшим тому, что она чувствовала.

«...Я обезумела, я заключена с нынешнего утра в Скотленд-Ярде и умоляю Вас прийти мне на помощь. Я живу в Гааге на Ньюве Ютлег, 16, и хорошо известна там и в Париже, где прожила долгие годы. Я здесь одинока, и, клянусь, всё абсолютно в порядке. Это только ошибка, но я умоляю Вас, помогите мне.

Искренне М. Г. Зелле».

Ночи проходили скверно, мешали звуки текущей воды и отпираемых замков, но по утрам было ещё хуже — будили взгляды через решётки. Днём ей разрешали двадцатиминутную прогулку в зарешеченном дворике среди кирпичных стен. Спала она, сколько могла. По большей части она лежала на кровати и вертела в руках кусок тесёмки. Ела очень мало. Временами она думала о Грее, стараясь направить свой ум, словно объектив фотоаппарата, так, чтобы припомнить какой-нибудь приносящий успокоение жест или замечание, но он виделся неясно...

Сэр Бэзил вернулся на второе утро и возвестил: его офис наконец удостоверился, что она не Клара Бенедикс. Но остаётся кое-что непрояснённым, и он приступил к допросу о её перемещениях между Парижем и Нидерландами. Она парировала его вопросы почти двадцать минут, прежде чем в конце концов признала:

   — Если честно, то я путешествую не сама по себе. Я путешествую по заданию французского правительства.

   — И кто посоветовал вам взяться за это задание?

   — Ладу, — ответила она. — Капитан Ладу из Второго бюро.

   — И какова цель этого задания?

   — Я не думаю, что я... ну, я не имею права это сообщить. — Она начала входить в роль.

   — Но, мадам, вы в настоящий момент находитесь не на свободе. — Он коротко улыбнулся, словно извиняясь за свою маленькую и безвкусную шутку.

Затем последовал обмен телеграммами: от сэра Бэзила к Ладу, от Ладу к сэру Бэзилу, от Данбара ко всем заинтересованным сторонам. Запись об этом, однако, скорее всего была подчищена; остался только отказ Ладу от того, что именно он первый завербовал её. НЕ ПОНИМАЮ, ответил он на запрос сэра Бэзила. И, в согласии с планом Данбара, продолжил: ОТОШЛИТЕ ЕЁ ОБРАТНО В ИСПАНИЮ.

Сэр Бэзил выждал три или четыре часа после получения телеграммы Ладу и вернулся к Зелле. Шёл уже четвёртый день, и она явно испытывала напряжение. Глаза покраснели от слёз, и появился сухой кашель. Она также жаловалась на желудочные колики, которые, говорила она, от плохого качества пищи. Когда сэр Бэзил сказал ей, что она может покинуть Англию, она смогла лишь кивнуть и тихо прошептать: «Спасибо».

Её освободили в тот же день, вернув драгоценности и багаж, и оставили одну на улице. И как бы ни хотел Скотленд-Ярд последить за ней, Данбар настоял — их агенты должны держаться в стороне, — он беспокоился, что может быть испорчен выход Ники Грея.

Итак, в некотором роде она вновь принадлежала ему: это случилось в воскресный день семнадцатого ноября, и по меньшей мере на какое-то время она опять была с ним. Он подошёл к ней в фойе «Савойя» с букетом роз и рассказом о том, как друг из Специального отдела рассказал ему о её аресте. Он говорил, а она продолжала смотреть на него, одной рукой сжимая розы, другая висела бессильно.

Пытайтесь исподволь внушить ей хорошее настроение, говорил Саузерленд. Дайте ей понять, что худшее позади.

Из фойе они перешли в её номер, продолговатую комнату, украшенную мягкими пастелями, развешанными на кремовых с позолотой стенах. Отсюда сквозь сетку ветвей вязов, растущих вдоль покрытого травою берега, открывался прелестный вид на саму реку. Рядом с кроватью лежали два или три романа, которые она никогда не прочтёт, и залистанная «Махабхарата». На крошечной лакированной тумбочке стояли две бутылки — шерри и джин, — она купила их по пути из тюрьмы.

Закажите шампанское. Пусть она знает, что ваше воссоединение истинно знаменательное событие.

Их первое общение наедине было угловатым, даже неловким. Она налила три стакана шерри и не знала, что делать с третьим. У окна она так дёрнула занавеску, что кусочки кружева остались в её руке. А затем она стала плакать, но молча, всё ещё глядя в окно.

Помните, должна быть вечеринка. Дайте ей понять, что хорошие времена только начинаются.

   — ...Что я могу сделать для тебя, Маргарета?

   — Ничего.

   — Не лучше ли тебе побыть одной?

   — Что? О... нет... нет...

   — Хочешь что-нибудь поесть?

   — Нет.

   — Что-нибудь меняется от того, что я всё ещё люблю тебя?

Тогда она упала в его объятия. Продолжая плакать.

Он думал, что она заснула.

   — Ники? — Потом ещё раз, так тихо, что могло показаться, донеслось из другой комнаты: — Ники! Мы должны поговорить.

Он поцеловал её в лоб — как прежде.

   — Нет, мы не...

   — Но ты не понимаешь.

Он поцеловал её ещё раз, теперь по-настоящему, уловив слабый аромат духов.

   — Нет, понимаю.

Она отшатнулась от него, превратилась в силуэт.

   — Ники, послушай меня, меня вовлекли в разные дела, опасные дела... в действительности я отчасти для того и отправилась в Амстердам... чтобы стать шпионкой. Это звучит странно, но...

   — Я знаю.

   — Ты знаешь? Откуда? Кто тебе сказал?

Он продолжал смотреть на неё молча ещё по крайней мере минуту, внезапно ощутив то самое безмятежное спокойствие, которое он всегда чувствовал, прежде чем лечь возле неё, или взяв в руки кисть, или нажимая на спусковой крючок.

   — Ники, кто тебе сказал?

А если она начнёт приближаться к истине, тогда, ради Бога, поменяйте предмет разговора.

   — Ники, я хочу знать, кто сказал тебе?

   — Те же люди, которые сначала тебя послали к Ладу, а теперь прислали меня.

Он ожидал, что она заплачет, и, как ни странно, почувствовал гордость, когда она не заплакала. Однако она стала пить — сначала ещё стакан шерри, затем джин. Свет из окна потускнел, из серого став синим. Коридоры наполнил шум постояльцев, спускавшихся в ресторан обедать.

   — Ты долго ждал меня? — спросила она.

   — Несколько недель.

   — И что они велели тебе делать? Они хотят, чтобы ты шпионил за мною?

   — Более или менее.

   — И спал со мною?

   — Если есть необходимость.

   — Женился на мне?

Он встал и подлил в её стакан джина, наполнил свой. Вновь послышались звуки с реки: лязг баржи, крики уток, тихий плеск весел.

   — Всё было подстроено, — сказал он. — Ничто с того момента, как ты выехала из Амстердама, не должно было происходить случайно.

   — И на кого, они считают, я работаю?

   — На Шпанглера... На Крамера...

   — Но я даже не виделась со Шпанглером. А Крамер... я думаю, он больше всего хотел переспать со мною.

Она стянула с руки браслет и принялась крутить его на столе. Они всё ещё не включали свет, но Грей и в темноте чувствовал её усталость.

   — Если они думают, что я работаю на немцев, почему тогда Ладу понадобилось посылать меня в Амстердам?

Браслет казался золотисто-синим.

   — Ладу просто старался доставить тебя сюда.

   — А зачем им понадобилось, чтобы я была здесь?

   — Чтобы я мог вступить в действие. Держать тебя под наблюдением.

   — Но почему ты?

   — Потому что я твой самый близкий друг.

Она заснула ненадолго, а он смотрел на неё из кресла, покуривая сигареты и потягивая джин. Раз или два он услышал, как она прошептала чьё-то имя или фразу, — но не мог разобрать. Когда она наконец проснулась, он стоял у окна. Она не сказала ни слова, но он почувствовал её взгляд.

   — Ты когда-нибудь видела Темзу? — спросил он.

   — Нет.

   — Это неплохая река, но на Сену не похожа. Лучше всего она в сумерках или на рассвете, но не ночью.

Она выскользнула из постели, накинув на плечи старое пальто. Послышался отдалённый звон колокольчиков, затем гудок очередной баржи.

   — Почему они отослали меня обратно в Испанию? — спросила она.

   — Потому что они считают, что ты приведёшь к людям, которые их интересуют.

   — Предполагается, что ты едешь со мною?

   — Да.

   — Чтобы шпионить?

   — Верно.

   — Заниматься со мною любовью?

   — Маргарета, послушай. Мы поедем в Испанию, проведём несколько недель в номере; я буду писать свои донесения, и наконец они поймут, что ты невиновна. Вот почему я взял на себя это задание. Чтобы помочь тебе доказать, что...

Она позволила пальто соскользнуть с плеч. Даже её неосознанные жесты были совершенными. Даже будучи в темноте, она двигалась, как танцовщица.

   — Ники, но как ты можешь быть уверен, что я согласилась сотрудничать с Ладу не потому, что я германская шпионка? Как ты можешь быть уверен, что я, как только мы достигнем Испании, не предам всё и вся?

   — О, Бога ради, Зелле, стань взрослой. Это не игра. Это — глупо, но ещё и опасно. Эти люди, уверяю, воспринимают себя серьёзно. Они смертельно серьёзны. Это — их жизнь. Теперь, пожалуйста...

Она, улыбаясь, отмахнулась от него:

   — Ники, Ники... Я играла в жизнь, как в игру, сколько себя помню. Так я живу и так выживаю. Ты, несомненно, можешь понять это...

Он подождал, пока она заснула, прежде чем спуститься в вестибюль. Если не считать ночных портье, никого не было. Он позвонил от конторки Саузерленду, представляя, как тот лежит в полудрёме на кушетке в своём кабинете, окружённый пустыми кофейными чашками и обрывками бумаг, касающихся Зелле.

   — Это я.

   — Да, где вы?

   — А как вы думаете?

Он мысленно увидел, что Саузерленд уже сидит, худой человек с синяками под глазами от недосыпания.

   — Как идут дела?

Грей мгновение колебался.

   — Прекрасно.

   — Нет непредвиденных трудностей?

   — Всё идёт прекрасно.

   — Есть что-нибудь, что бы вы хотели мне сейчас сообщить?

   — Нет.

   — Она обсуждала свои планы относительно Испании?

   — Она намерена ехать, если вы это имеете в виду.

   — И вы будете её сопровождать?

Грей вновь заколебался и представил себе, как Саузерленд с телефонной трубкой, всё ещё прижатой к уху, нащупывает зажигалку.

   — Да. Я собираюсь ехать с ней.

   — Тогда послушай меня, Ники. Нам необходимо видеть её в Мадриде. Вы понимаете? Если вообще она может принести нам какую-нибудь пользу, то только в Мадриде. Кроме того, именно там немцы столь активны.

   — Да, я понимаю. Мадрид.

Он должен был постоянно напоминать себе... если не он, будет кто-нибудь ещё. И конечно, это давало ему возможность оставаться рядом с ней.

Когда он вернулся в номер, она по-прежнему спала: её волосы на подушке казались тенью, одна рука свисала с постели. Перспектива казалась ясной, но после часа работы углём и карандашом он всё ещё не мог воспроизвести в точности это совершенство.

Чёрт её подери.