Сомма — спокойная река. Она кружит среди невыразительных берегов, заросших низким кустарником и клочковатой травой. Между меловых холмов протянулась ровная и широкая долина. Почва мягкая и ненадёжная. Ход жизни здесь всегда был нетороплив, с ежегодным сбором урожая сахарной свёклы и картофеля. Сельская местность довольно скучна на взгляд путешественника или солдата, который следует по дороге, построенной римлянами, севернее линий окопов.

Более пятидесяти кладбищ хранят память о мёртвых британцах. Почти все они содержатся безупречно Имперской комиссией воинских могил и расположены географически там, где полегли батальоны. Например, напротив Бомонт Гамеля разбит круглый сад, посвящённый 1-му Ньюфаундлендскому, погибшему через несколько минут после того, как покинул окопы. Над долиной Анкр вдоль заболоченной местности высятся несколько монументов, посвящённых Ульстерской дивизии. Особый интерес представляет бронзовый мемориал возле Ля-Буазеля, где Николас Грей с четырьмя батальонами тайнсайдских ирландцев пошёл в наступление и попал в странную и, как оказалось, бессмысленную резню.

В здешней битве[46] было восемь разных периодов, но когда Грей будет позднее говорить о Сомме, он в основном станет ссылаться на то первое июльское утро — шестьдесят тысяч убитых британцев, цвет империи. Его свидетельство пристрастно, как и любое другое. После внешне впечатляющего, но бессмысленного обстрела (бессмысленного потому, что взрыватель в снаряды ввинчивался так, что взрыв происходил сразу при столкновении, а не под землёй, где затаились германцы) он повёл два взвода на травянистые склоны. Они шли, потому что им приказали идти. Они несли свои винтовки слева, потому что им приказали так делать. Порой их загоняло в воронки от снарядов, но ряды оставались почти ровными на протяжении долгих изгибов пятнадцатимильного фронта. Первые признаки обороны казались такими безобидными: мягкое «так-так-так» в тысяче ярдов впереди. О солдатах, которые опускались на колени, думали, что они подбирают сувениры (особой популярностью пользовались снарядные гильзы). Но германская пулемётная тактика к тому времени удивительно усложнилась. Солдаты их расчётов уподобились искусным техникам, оперирующим высокоточными приборами. Работая с предопределённой механизированной меткостью, установленной при помощи винтов горизонтального прицела, они выкашивали британские ряды, как полосы пшеницы.

Молодые люди, согнувшись, молчаливо брели покорными рядами навстречу своей смерти. Грей, вспоминая этот день, всегда связывал его с историей Маты Хари, стараясь подчеркнуть: нации, претерпевшие военные бедствия, часто обращаются к тайным интригам.

Прошло три дня после атаки, прежде чем Грей смог вернуться в мир Маты Хари. Большую часть этого времени он провёл, оправляясь от ран, полученных на поле боя. (Те, о которых забыли, попросту залезали в воронки от снарядов и умирали.) Он потерял тогда всякую надежду выжить и загадал, что, если не упадёт во время следующего приступа, навсегда станет другим. Он также утратил всякое чувство времени, так что не знал, был рассвет среды или закат вторника, когда пришёл приказ, отзывающий его с фронта. Приказы развозил курьер на велосипеде, и не прошло и нескольких часов, как Грей обнаружил, что находится на пути в Англию.

Его сопровождал неуклюжий молодой капитан Хупер, который, наверное, считал: Грей должен прийти в экстаз, узнав, что покидает фронт. Грей встретился с ним во дворе разрушенного отеля на краю тыловой деревушки. Стоял тёплый день, ветер поднимал пыль с заброшенных полей. Чёрный «рено» с водителем ожидал под высохшими тополями, чтобы доставить их на станцию снабжения.

   — Не думаю, что вы мне собираетесь рассказать, ради чего всё это, — произнёс Грей.

Хупер усмехнулся:

   — Боюсь, что нет.

   — Почему бы, по крайней мере, вам не сказать мне, кто вас послал?

   — Простите.

   — А что, если я откажусь ехать?

   — В таком случае я должен вас арестовать.

   — А что, если я дам вам по вашей глупой роже?

Они провели ночь в трактире к западу от Сент-Омера.

Здесь все признаки войны были почти неприметными: госпиталь для контуженных, заброшенные грузовики да время от времени встречающийся калека. Отсутствовало освещение, и окрестности были чёрными, хоть глаз выколи. Еда, однако, оказалась сносной: сосиски, пиво и тушёная свёкла.

Сначала они обедали молча, уставив глаза в тарелки. Ещё до наступления вечера до Грея дошло, что, чем дальше он уезжает от фронта, тем менее значительным становится. По прошествии какого-то времени война сделалась единственной реальностью. Пятьдесят — шестьдесят миль от окопов, и ты едва ли вообще существуешь.

Хупер проговорил что-то (слабая попытка завязать разговор, поскольку он явно не мог выносить враждебного молчания Грея).

   — Я понимаю, вы до войны жили в Париже.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Грей хотя бы взглянул на него.

   — Да, я жил в Париже.

   — Художник, не так ли?

   — Да, художник.

   — Это, должно быть, было замечательно.

   — Хм?

   — Художник в Париже — вот это жизнь, верно?

Грей отложил нож и вилку. Глаза накачавшегося пивом Хупера походили на глаза-пуговки игрушечного медвежонка и поистине сияли от восторга.

Наконец Грей ответил:

   — Вы из Секретного отдела, не правда ли?

   — Из Секретного отдела?

   — Вы один из тех идиотов — из группы военной разведки.

Глаза-пуговицы чуть потускнели, рот немного сжался.

   — Слушайте, мы будем вместе ещё всего день. Не могли бы вы по крайней мере попытаться быть вежливым?

Они уехали вскоре после рассвета. Небо оставалось ровно-голубым до самого побережья, но над морем лежала пелена тумана. Они взошли на борт одного из торговых пароходов, серая громадина иной эпохи. Палубы были забиты перепуганными женщинами, разглядывавшими воду в поисках торпед.

После двух или трёх порций виски в баре второго класса Грей тоже поднялся на палубу. Лица большинства людей казались съёжившимися и искажёнными, но была одна довольно красивая девушка. Она стояла на корме, какое-то время наблюдая за ширящейся бороздой воды, затем ушла, но профиль её запечатлелся в памяти Грея. Он был почти столь же совершенным, как профиль Зелле. Зелле. Он ощущал её присутствие на воде, ощущал, как она нисходит с кружащимися чайками, — всё подтверждало то, что он подозревал годами. Зелле напоминала тропический шторм — лёгкие признаки затишья всегда предвещали её появление.

Они высадились в Дувре, где за таможней их ожидала очередная машина с шофёром. Водителем оказался тощий сержант с щербатым лицом, напоминающий Сайкса. Он тихо заговорил с Хупером, не обращая внимания на Грея. Вдоль берега сгущался туман, замедляя движение фабричных грузовиков.

Почти в сумерки они добрались до края города, в начале вечера прибыли к месту назначения. Дом стоял в лесистой долине, в стороне от основной дороги. Дубы обрамляли наполовину вымощенный переулок, ивы росли по травянистым склонам над ручьём. Листья ожили после недавнего дождя. Водитель остановился в круглом автомобильном дворе между заросшим садом и входом. В одном или двух окнах наверху горел свет.

   — Мы называем его «Домом Бентлея», — с благоговейным оттенком в голосе сказал Хупер.

Внутри были громадные затенённые помещения, пахнущие плесенью и влажным камнем. Над камином висело весло, потемневший пасторальный пейзаж над лестницей. За двойными стёклами находилась оранжерея с виднеющимся силуэтом огромного папоротника, пустой птичьей клеткой, обломками чёрной мебели: место, с которого он начнёт путь обратно к Зелле.

Приблизительно к полуночи появился Саузерленд. Грей отдыхал в спальне на втором этаже, в длинной узкой комнате со стилизованными нарциссами по стенам. Ещё четыре комнаты поджидали гостей, но Саузерленд приехал первым. Грей услышал его разговор с водителем на лестничной площадке, затем Саузерленд спросил Хупера в коридоре:

   — Вы обсуждали с ним что-нибудь особенное?

   — Нет, сэр, — ответил Хупер, — совсем ничего.

   — Он упоминал кого-нибудь, кто заслуживал бы интереса?

   — Нет, сэр.

   — Тогда о чём, чёрт побери, вы разговаривали?

   — Мы говорили очень мало. Он необычайно груб.

   — Груб? Вам повезло, что он не открутил вам голову.

Диалог начался утром. Грей поднялся рано, и после завтрака, состоявшего из кофе и сигарет, он обнаружил, что Саузерленд ждёт его в саду, устроенном без всякой системы, но напоминающем о чьём-то былом энтузиазме; теперь же сорняки вторглись на заброшенный газон, кусты потеряли форму. Украшенный орнаментом фонтан затянуло мхом столь густо, что при ходьбе по его каменным плитам ноги утопали в живом упругом ковре.

Саузерленд сидел на белой кованой скамье под чахлым дубом. На колене лежала газета, остатки печенья у ног. Он встал, когда Грей приблизился, но держал руки в карманах.

   — Привет, Ники. Как поживаете? — Не получив ответа, он поинтересовался, хорошо ли Грей спал: — Потому что, честно говоря, я всегда находил это место невыносимо сырым, необходимо что-то сделать с растительностью или, может, это из-за материала, из которого построены стены... Между прочим, хорошо бы, если бы вы нам сообщили, нет ли чего особенного, что вам нравится из еды: наш повар не лучший, но если вам что-то нравится...

   — Скажите, чтобы мне принесли крысиное мясо, — огрызнулся Грей, — и прекратите заигрывать. Я по горло сыт подобными вам. Я уже видел весь этот цирк.

Саузерленд опустился на скамью с тяжёлым вздохом.

   — А как танцовщица, Ники? Вы с ней также покончили?

   — Отстаньте!

Затем они немного посидели молча, наблюдая за пауком, снующим между листьями папоротника. Стоял ясный, классически летний день. Но со времени возвращения с фронта Грей обнаружил, что не любит открытых пространств. Он предпочитал теперь маленькие комнатки с толстыми стенами.

   — Как бы вы ни воспринимали мои слова, Ники, не я вызывал вас сюда. Это идёт сверху.

   — Сверху чего? Вашей организации хлыщей?

   — В действительности здесь участвует Адмиралтейство.

   — О Богафади, что она сделала? Спала с кайзером?

Саузерленд отложил газету и встал:

   — Необходимо что-то предпринять в связи с произошедшим на Сомме.

Через сад тянулись две дорожки, и Грей с Саузерлендом отправились по более тёмной, среди разросшихся кустов и переплетённых лоз. Позади прогнившей беседки лежали скелеты садовых стульев, а заросший теннисный корт напоминал о том, что война шла не всегда.

   — Сводки ещё не приходили, — мягко сказал Саузерленд, — но, насколько мы можем предполагать, счёт доходит до пятидесяти тысяч убитых и раненых. Сейчас нам, очевидно, не следует делать поспешных выводов, но ясно, что-то идёт не так.

Грей ухмыльнулся и точно так же мягко ответил:

   — О, я могу сказать вам, что идёт не так, старина. Вся затея с самого начала — мерзкая кутерьма. Сперва они клали снаряды на поверхность земли, затем пытались перерезать проволоку шрапнелью. Кроме того, никто не имеет ни малейшего представления, чем занимаются.

   — И всё-таки есть мнение, что если бы была сохранена секретность...

Грей остановился со странной улыбкой:

   — О, до меня дошло. Это и вправду чересчур. Вы собираетесь всё навесить на проклятого шпиона. Вы хотите возложить всё на Зелле.

   — Есть признаки, Ники...

   — О, я уверен. Я уверен, у вас их целый грузовик.

   — Она специфически упомянула это событие в разговоре с одним из наших людей в прошлом июне. То есть она говорила о наступлении на реке за три недели до атаки.

   — Что с того? Все знали, что это надвигается. Даже гунны знали, что это надвигается.

   — Да, в этом-то всё и дело!

Они подошли к загону и здесь тоже встретили забытые свидетельства лучших дней: в траве гнил теннисный мячик, с лавра свисала верёвка, разорванный платок.

   — Нас беспокоят мелочи, Ники. Цепь небольших событий в течение нескольких лет.

Грей швырнул горящую сигарету в траву. Если повезёт, весь мир вспыхнет огнём.

   — О чём вы?

Саузерленд сделал шаг к нему, спокойно говоря:

   — Почему, по вашему мнению, Шпанглер купил тот её портрет... прославленный портрет вашей работы?

Грей сердито нахмурился:

   — Какого чёрта я должен знать?

   — На память? Небольшое воспоминание о женщине, которая уничтожила его лучшего агента?

   — Может быть.

   — Или она его попросту тоже пленила? Освежите мою память. Как именно они встретились?

Грей накручивал лозу вокруг своего запястья, и кожа уже была исполосована красными рубцами.

   — Они встретились при посредстве Михарда.

   — Случайное столкновение?

   — Более или менее.

   — В таком случае это любовь с первого взгляда. Лихой германский офицер встречает экзотическую восточную танцовщицу. Внезапная страстная любовь оборачивается устойчивым влечением, и затем мы узнаем, он покупает её портрет из имения полковника. Это ваш рассказ, Ники? Так?

Грей стоял с ним лицом к лицу.

   — Слушайте, вы не можете судить о Зелле по мужчинам в её жизни. Вы просто не можете этого делать.

   — Неужели?

   — У неё... другие жизненные установки. У неё бывают любовные связи. Она оказывается втянутой в истории, но Бога ради, это не значит, что она шпионка.

Саузерленд подошёл и встал рядом с Греем, оба глядели на лужу застоявшейся воды, заполненную сорняками и гниющими клубнями.

   — Послушайте меня, Ники. Её имя есть у германцев в списках в Амстердаме.

   — Уходите, Мартин.

   — Ники, я вам не лгу. Они купили её за двадцать тысяч франков.

   — Оставьте меня в покое.

   — Офицер, дающий ей задания, опытный человек, Карл Крамер. Он платит ей по представлении документов.

   — Я сказал, оставьте меня в покое.

Днём они опять пошли вместе, сначала в решетчатый летний дом, затем по ближней дорожке, сквозь заброшенный кустарник и высокую траву. Между лаврами и оградой кто-то насадил огород, но поздние заморозки заставили стебли почернеть.

— Я должен быть искренним с вами, — начал Саузерленд. — Если бы это было только моё дело, я бы, возможно, забросил его. Хорошо, она заигрывает с немцами — едва ли это представляет существенную угрозу. Вот так я склонен рассматривать это. Однако есть те, кто смотрит на дело иначе.

Грей бросил на него взгляд:

   — Вы говорите о Чарльзе Данбаре, Мартин? О нём идёт речь?

Саузерленд вздохнул.

   — Да, это действительно обескураживает. Я завербовал человека, а теперь он, по существу, устраивает спектакль с этой кампанией против Маты Хари. Хотя то, как он перехватил вожжи, достаточно умно. Более или менее перехитрил Четвёртый этаж, заручившись поддержкой французов. И как только в игру вступили французы... всё стало расти, будто снежный ком.

   — Какой дьявол заставляет думать, что я соглашусь с существованием этого... кем бы он ни был, этого «шпиона-невидимки», которого вы подразумеваете?

   — Слушайте, Ники, всё уже устроено. Если не вы, тогда, боюсь, кто-то другой. Вы не считаете, что у неё появится больше шансов, если она будет с вами? И помните, как ни трудно вам это признать, но она просто может быть виновной... и даже вы, с вашими чувствами, не сможете этим пренебречь...

Грей провёл рукой по губам — всё ещё пахнут бездымным порохом.

   — Хорошо, Мартин, что делать?

   — Вы наблюдаете за ней. Вы приобретаете её доверие в той степени, в которой считаете нужным, и следите за ней, пока не узнаете точно, кто ею управляет, если кто-то управляет, разумеется.

   — А что я ей скажу?

   — О, я думаю, это вам решать...

   — Как я объясню ей, что я не на фронте?

   — Скажите, что немного глотнули газа или что-то в этом роде.

   — А если она почует во мне доносчика?

Саузерленд заколебался, изучая веточку, которую случайно обломил:

   — Что ж, и верно, задача. Полагаю, она верит вам, не так ли? Вы прежде всего, в отличие от прочих, всегда оставались её другом.

   — Да и сейчас им являюсь...

   — Сделайте ей лучше, Ники, убедите работать на нашей стороне, и я устрою так, чтобы она ускользнула через заднюю дверь. Достаточно честно?

Они пошли, огибая зеркальный пруд и грядки заброшенных роз. Впереди лежала тенистая поляна, заросшая пастушьей сумкой и огнецветом. В другой жизни — какой она казалась сейчас — Грей часами мог делать наброски этих долго не увядающих цветов, чтобы уловить их вневременность.

   — Когда мне отправляться?

Саузерленд покачал головой:

   — Я не вполне уверен. Видите ли, она полагает, что находится на пути в Голландию, работая на французов, а нам надо снять её с корабля.

   — О чём вы говорите, Мартин?

   — Мы просто чувствуем, что ваше внедрение пройдёт легче, если она будет выбита из колеи, в незнакомых условиях. То есть ей больше не к кому будет обратиться.

   — Значит, вы сделали так, что французы послали её с каким-то поручением, являющимся ловушкой?

   — Она считает, что находится на пути в Голландию, но мы снимем её с судна в Фальмуте. Сложности, возникающие с вашим внедрением в Париже, нежелательны. Вы знаете, как она... осаждена там старыми друзьями. Вы должны остаться только вдвоём.

   — И не упоминать того факта, что у вас имеются дополнительные доказательства, будто она германская шпионка, верно? Очевидно, она не согласилась бы помогать Франции, забыв обо всём остальном, если бы не была каким-то двойным агентом, правильно?

   — Я так не считаю, нет.

   — Но Данбар считает.

   — Думаю, да.

На краю поляны стояли садовые стулья, обвалившийся столик и остатки тента. Грей сел и сунул в рот сигарету, позабыв прикурить.

   — Чего ещё вы мне не сказали, Мартин?

Саузерленд тоже отыскал стул, сел на него, сгорбившись, как бы в изнеможении.

   — То, что вы не первый, кого мы пытались внедрить.

   — О чём вы?

   — Об одном из людей Данбара. Некто Меррик. Он обычно присматривал за ней в Париже.

   — Господи.

   — Это было временным решением. Она приехала в Париж из Голландии внезапно. Нам был необходим кто-то, кто находился бы с ней рядом, и Меррик оказался под рукой.

Грей поднялся со стула, сделал несколько шагов, потом внезапно остановился и повернулся:

   — Он спал с ней?

   — Ники, вы должны понять, что...

   — Он спал с ней?

   — Да.

Грей отбросил незажжённую сигарету:

   — Когда Данбар прибудет сюда?

   — Завтра.

   — Я хочу поговорить с ним наедине.

   — Конечно.

   — Я не собираюсь работать с ним, но я хочу с ним поговорить.

   — Я понимаю.

   — И если кто-то из вас причинит боль Маргарете, не важно, какого рода, я убью вас. Вы меня поняли?

Дождь лил всю ночь и продолжал идти, когда на следующее утро прибыл Данбар. Грей сначала мельком увидел из окна второго этажа, как Данбар вышел из лимузина и пошёл по мокрым плитам дорожки. Даже сквозь спутанный плющ отсюда можно было сделать отличный выстрел. Пуля бы резко пошла вниз и разнесла в куски череп.

Они встретились в библиотеке, в комнате, обитой тканью в широкую полоску времён Регентства и с тяжёлым запахом кожи. Здесь по стенам тоже висели пейзажи и рисунки военных кампаний: Трафальгар, Крым, нападение конницы на африканский вельд. Данбар, когда Грей вошёл, сидел за столом, но немедленно поднялся и протянул руку:

   — Приятно видеть вас, Ники. Чертовски приятно вас видеть.

Но он боялся смотреть в глаза и всё время направлял взгляд на окружающие предметы: на авторучку с золотым пером, пачку бумаги, перетянутую красной резинкой, бутылку скотча на буфете.

   — Я полагаю, неплохо бы сначала прояснить ситуацию, — сказал он. — Поэтому, если есть что-то, что бы вы хотели узнать о происшедшем в Берлине, пожалуйста, чувствуйте себя свободно.

   — Нет, Чарльз, я не хочу говорить о Берлине.

   — Очень хорошо, как насчёт происходящего вокруг? Есть проблемы? Какой-нибудь особый вопрос?

   — Да, полагаю, такой имеется.

   — И какой же, Ники?

   — К дьяволу, кого вы думаете одурачить?

Скотч был разлит, и они пили молча, пока Грей рассматривал бледную, написанную маслом картину — пони под тёмными небесами.

   — Кажется, мне довелось видеть одну из ваших гравюр сухой иглой у Тати, — сказал Данбар.

   — Сомневаюсь, что мою.

   — О, ну, тогда это была Национальная галерея. — Он положил на стол пачку сигарет, сам закурил и перешёл к окну. — Ники, я не собираюсь вступать в полемику, но искренне считаю, что вы неверно судите о наших намерениях.

   — Что с того?

   — Я даже думаю, вы до некоторой степени недооцениваете эту женщину.

   — Её зовут Маргарета. Вы некогда любили её, Чарльз, вы помните? Поэтому прекратите играть. Её зовут Маргарета.

   — Очень хорошо, её зовут Маргарета. Однако остаётся фактом то, что, полагаю, вы сильно недооцениваете её. Например, помните истории, которые она имела обыкновение рассказывать? О том, как муж избивал её и тому подобное, привязывал к спинке кровати и избивал.

   — И что?

   — Ещё бывали истории, равным образом нелепые, о том, как храмовые жрецы секли её, приковывали к стене и били по бёдрам ивовыми прутьями.

   — Слушайте, давайте перейдём к сути дела.

   — Неужели вы не считаете занятным, что она всегда говорила о том, как скверно мужчины обращаются с ней? Давайте на мгновение предположим, что подсознательно она обижена на мужчин. Давайте далее предположим, что эта обида исходит из глубоко затаившегося страха перед ними, из боязни власти над ней, их явного физического превосходства. Да, конечно, это лишь предположения, но не думаете ли вы, что, возможно, я прав, и в действительности она всегда презирала мужчин? Особенно тех, кем она могла манипулировать и кого могла предавать?..

   — Боже, — сказал Грей, — неудивительно, что она вас бросила.

...Дождь прекратился, что позволило им выйти в сад: Данбар в классическом тяжёлом пальто, Грей в одолженном макинтоше. Ветер тоже стих, превратив водосточные канавы в зеркала. Они шли тем самым путём, который Грей выбрал днём раньше, но только до летнего домика. Там по всему кустарнику копошились птицы, в основном воробьи и синицы.

   — Я не собираюсь убеждать вас в её виновности, — сказал Данбар. — Но я полагаю, вы, по крайней мере, должны учитывать её намерения на данный момент.

Грей сделал глубокий вздох.

   — О чём вы?

   — Давайте предположим на мгновение, что вы солдат, вернувшийся с фронта. Вы заходите к Маргарете в номер, желая провести приятный вечер. Во что, вы полагаете, она одета? Наверное, во что-то восточное?

   — Бросьте!

   — Она наливает вам выпить, может, шампанского. Вы недолго болтаете. Она говорит вам, что ужасно беспокоилась о вашей безопасности. Может, она даже видела тревожные сны. Пытаясь успокоить её, вы начинаете рассказывать ей о том, каково там. Сначала это всё почти бессодержательно. Вы говорите о еде, о ваших друзьях. После нескольких стаканов вы обнаруживаете, что рассказываете о районе наступления, о мощности соединения, батальона...

   — О, ради Бога, оставьте это!

Данбар пожал плечами и подобрал ржавеющую ложку, ещё одно доказательство, что место забросили внезапно.

   — Очень хорошо, Ники, давайте попробуем иной путь. Давайте просто скажем, что нас чрезвычайно интересуют её нынешние связи.

   — Вроде её связи с Мерриком?

   — Меррик, как вам сказано, был временным решением. Нам нужен был кто-то в Париже, кто бы приглядывал за ней, покуда я координировал весь план.

   — И кто представляет весь план? Я?

   — Ники, вы должны осознать, Маргарета — только ступенька лестницы. Мы интересуемся не столько ею, сколько людьми вокруг неё, людьми, которых она даже может не знать.

   — Людьми, подобными Шпанглеру?

   — Мы полагаем, намного крупнее, чем Шпанглер. Вся германская сеть, нацеленная прямо в наше сердце. — Он говорил без улыбки.

Грей опустился на стул.

   — Слушайте, давайте прекратим всё это. Где и когда, предполагается, я должен её встретить?

Данбар тоже отыскал место, чтобы сесть.

   — Боюсь, всё не так просто. Тут присутствуют другие факторы, которые следует учитывать...

   — Вроде лягушатников?

   — Да, французы ассистируют нам.

   — Что это значит? Они тоже хотят насадить её голову на пику?

Данбар отбросил ложку — первый жест, выдавший его раздражение.

   — Несмотря на то что вы думаете, Николас, я на самом деле провожу расследование с... ну, с перевесом в её пользу. В министерстве действительно есть такие, которые считают, что я совершенно сошёл с ума, предполагая, будто эту женщину можно заставить изменить намерения... мне стали меньше доверять.

Грей покачал головой:

   — Я уверен, она будет вечно благодарна вам, Чарльз, за всё, вами сделанное.

   — Очень хорошо, Ники. Считайте как хотите. Но факт остаётся фактом, я, может быть, спасаю её жизнь... и вашу...

Грей поднялся, постучав пальцем по виску.

   — О, понимаю, маленькая игра, в которую мы играем, чтобы находиться подальше от окопов.

   — Пожалуйста, сядьте, Николас.

   — Конечно. Поймаем шпиона и спасём наши жалкие шеи.

   — Сядьте.

   — И самое смешное то, что она никогда не любила вас, Чарльз. Она часто чувствовала к вам жалость, потому что считала вас глупым. Но она недооценивала вас. Мы все недооценивали. Кто мог предположить, что вы можете быть столь мстительным...

Данбар только отмахнулся, как бы отметая бредни солдата, слишком много времени пробывшего на фронте.

Тем вечером, несмотря на рано наступившую жару, накрыли обильный ужин, по-видимому, чтобы укрепить сотрудничество. Затем, когда они уединились с Саузерлендом в гостиной, ему предоставили отпечатанные на машинке заметки по делу... очередная демонстрация доверия. Бумаги неплотно уложены в картонной папке и закреплены тесёмкой. Но даже, не тронув заметки, он увидел, что и там есть фотографии.

   — Вам нет необходимости изучать всё, — сказал ему Саузерленд. — Только ознакомьтесь с основной схемой её связей.

Грей взял папку.

   — Её связей?

   — С немцами, конечно.

Кроме того, здесь оказались ещё и деньги, две сотни фунтов в бледно-голубом конверте с гербом его величества.

   — Очевидно, это просто для того, чтобы пережить период затишья, — сказал Саузерленд. — Я прослежу, чтобы вы получали больше, когда начнётся операция.

   — И когда предполагается её начало?

Саузерленд пересёк комнату, чтобы налить второй стакан бренди.

   — Нам сообщили: она на корабле, идущем из Виго в Амстердам. Мы наметили арестовать её в Фальмуте и продержать несколько дней, допрашивая в Скотленд-Ярде.

   — По какому обвинению?

   — По подозрению в чём-либо, как бы приняв за другую... Цель — снять её с корабля, задержать и до того, как она снова сядет на корабль, ввести вас в действие.

   — А затем?

   — Послать её обратно на континент и наблюдать.

   — А если я ничего не обнаружу?

По стенам стояли книги, превосходно переплетённые в овечью кожу. Саузерленд наугад вытащил одну из них, посмотрел на форзац и отложил в сторону.

   — Послушайте, Ники, я буду с вами предельно честен. Вполне вероятно, вся эта история с Матой Хари только цирк, устроенный Чарльзом Данбаром. Тем не менее дело привлекло внимание некоторых очень влиятельных людей. И как результат, мы с вами должны какое-то время играть роли ловцов шпионов. Если она действительно замешана, тогда мы изо всех сил будем пытаться переманить её на нашу сторону. Если она невиновна, тогда мы превосходно убьём время за счёт налогоплательщиков. Честно говоря, я не могу представить более приятный способ вести эту войну, а вы?

Он улыбнулся, явно довольный собой.

Они оставили его наедине с ней по меньшей мере на шесть часов: сигареты на столике возле кровати, скотч на столе, дождь вперемешку с темнотой, встающей стеной, так, чтобы никто не мог помешать им. Долгое время он просто лежал неподвижно, уставившись на клочок неба, виднеющийся между занавесками. Наконец он обратился к досье. Тут были два классических этюда «ню» времён её пребывания в Мадриде — на первом она стояла в полный рост спиной к зрителю, так, что он не мог видеть её лица, только её стройные бёдра, маленькие ягодицы и гриву тёмных волос; на втором она сидела, сцепив за головой руки, открыв гладкие подмышки. Она, казалось, улыбалась кому-то за фотоаппаратом; её глаза светились ошеломляющей нежностью.

Зелле. О Господи, Зелле.