Возвращался домой Арсен Звенигора вместе со своими хуторянами. Остались позади Чигиринские руины, политые кровью бужинские поля. Впереди, в синем мареве, мерцала серебряная ленточка Сулы, широкие, слегка пожелтевшие луга и знакомый лес под горой. Конь чувствует скорый отдых, прядает ушами и устремляется быстрее вперед. Но Арсен придерживает его. Ему не хочется удаляться от воза, на котором лежит раненый Роман.
Несколько молодых казаков галопом помчались в хутор, и там уже, наверное, знают об их прибытии – выходят на околицу.
Все торопятся. Подстегивают усталых коней. Особенно не терпится Иванику. Он впервые в жизни так долго не был дома и скучает по детишкам, да и, что греха таить, по жене. В турецком лагере он успел-таки нахватать разного добра: одежды, посуды, обуви, несколько сабель и ятаганов – и хотел поскорее выложить все это перед своей Зинкой. Ехал с гордым видом и всю дорогу рассказывал односельчанам, как беспощадно он бил турок. Поначалу казаки посмеивались над ним, но когда Арсен подтвердил, что Иваник действительно спас его от смерти, а капторгу самого визиря лично передал гетману, примолкли. Одни удивлялись, другие прониклись уважением. Некоторые молодые казаки даже перестали называть его Иваником, а начали величать дядькой Иваном, таким он с особенным удовольствием рассказывал о своих подвигах.
– И вдруг гляжу – прет на меня аж пять турок! – заливал он, забыв, что вчера было четыре, а позавчера только три. – Матушки мои! Все черные да здоровенные, как бугаи! Выставили сабли торчмя – целят человеку прямо в живот… А мне ж еще надо доглядывать, как там Звенигора и Рожков справляются, тоже, прям сказать, не последние казарлюги! Ведь недосмотри – не дай бог – убьют которого, всю жизнь совесть мучить будет… И тогда я ка-ак размахнусь, да одним махом…
– Всех пятерых? – опережает кто-то серьезным тоном.
– Да нет – сначала только двоих… Потом и еще с одним управился. А те два, увидав, что шутки плохи, так и дали деру! Только пыль столбом!.. А я – на помощь хлопцам!.. Смотрю, аж…
Арсен, только краем уха слушавший Иваника, который уже не раз повторял свои побасенки, снисходительно улыбнулся в небольшие темные усы, отросшие за время войны, и поскакал в голову обоза. Сейчас – только спуститься с горы – и Дубовая Балка. За ним поскакали и другие казаки. Позади поспешали погонщики и пешие сердюки.
На выгоне уже стояла толпа. Завидев казаков, выскочивших на конях из лесу, она всколыхнулась и двинулась навстречу. Послышались крики. Кто-то всхлипнул, запричитал: прискакавшие раньше успели сообщить, кто ранен, а кто и убит.
Арсен сразу узнал своих. Здесь были все, кроме пана Мартына. «Неужто помер?» – сжалось сердце, но Арсен отогнал тревожную мысль и пришпорил коня.
Навстречу вырвались Златка и Стеша. Как ласточки, метнулись они к нему. Арсен сразу подхватил обеих на руки, поцеловал в тугие, загоревшие на солнце щеки.
– Милые мои!..
Так и ехал с ними до самой толпы, чувствуя, как от радости сердцу тесно в груди. Только когда Яцько схватил коня за уздечку, а мать, вскрикнув, вытерла слезы счастья, опустил девчат на землю, соскочил с коня и очутился в объятиях родимой. К нему теснились, хлопали по плечу, жали руки дедушка, воевода Младен, Якуб.
Если на свете бывает счастье, то, без сомнений, вершина его – возвращение воина домой и встреча с самыми дорогими и любимыми людьми. Именно такое счастье испытывал сейчас Арсен. Видя вокруг себя радостные, дорогие лица, он подумал, что ради этой минуты стоило вытерпеть все: и злоключения в неволе, и тяготы военных походов, и раны, и муки.
Одно омрачало: не все разделяли эту радость, это счастье. Тот, кто потерял на войне сына, отца, мужа или брата, немел от острой боли, захлебывался слезами от горя. Поэтому сейчас на хуторском выгоне слышались горестные крики и причитания. Правда, вскоре они затихли, ибо люди привыкли прятать свое горе, переживать его наедине. Так, каждый, кто узнавал о гибели близкого человека, спешил домой и там, в родных стенах, давал волю своему чувству.
Совсем неожиданной оказалась встреча Иваника с женой.
Приближался к толпе он с немалым страхом. Еще спускаясь с горы, перестал разглагольствовать, а внизу и совсем затих, пригорюнился. Ждал взбучки от Зинки. За что – и сам не ведал, но годы совместной жизни научили, что женское сердце никак не понять. Да еще Зинкино!.. Боялся, что снова, как прежде, она сделает его посмешищем всего хутора, а этого теперь он, герой, не перенесет!
Потому и придерживал поводья, чтобы хоть немного отдалить встречу. А глазами шарил между людьми – где же Зинка? Хотя была она дебелой молодицей и стояла с двумя малыми детками на виду, от сильного волнения Иваник ее так и не заметил, пока она не окликнула его:
– Ива-а-ник!
И тут же какая-то могучая сила сняла его с коня и понесла, как ребенка, на руках. У бедного Иваника от страха душа в пятки ушла. Он зажмурился, ожидая крепкой затрещины. Но внезапно почувствовал такой жаркий поцелуй, какого сроду не знал, даже в первый год после свадьбы. А слух ласкали слова:
– Иваник! Родимый! Милый!
Он открыл глаза: ему улыбалась Зинка. А он – у нее на руках, как когда-то давно-давно у мамы… Снизу к нему тянулись детские ручонки:
– Тятенька!
На радостях он чмокнул Зинку в румяную обветренную щеку, высвободился из могучих объятий и спрыгнул на землю.
– Живой! – не отставала от него жена, все еще не веря в свое счастье. – Турки не убили! Слава Богу!..
– Чуть было не убили, – согласился Ив аник, распрямляя хилую грудь. – Как налетело на меня восемь турок… Матушки! Что делать? Все черные да здоровенные… Саблями так и целят человеку прямо в живот…
– Ой! – побледнела Зинка.
– А я же не один. Со мной и Звенигора, и Рожков… Надо и за ними присматривать, чтоб – не дай бог – не убило которого, – входил понемногу в роль Иваник, поняв, что все его опасения оказались напрасными, а главное – его слушают. – Да я не лыком шит! Ка-ак развернулся!..
Вокруг Иваника начала собираться толпа: каждому интересно было послушать, что расскажет о войне бывалый человек.
Арсен, улыбаясь, покачал головой и перестал прислушиваться к выдумкам хвастливого казачка. Как раз подъехали подводы с ранеными, и он помог Роману слезть с воза. И тут же заметил, как его друг переглянулся со Стешей и как она сразу побледнела, заметив запекшуюся черную кровь на повязке, закрывавшей чуть ли не полголовы Романа. «Гм, и когда это они успели?» – подумал Арсен, а Златка, конечно, не была лишена наблюдательности, но ее, понятно, занимали совсем другие чувства, – она не сводила глаз со своего любимого. Лицо ее светилось радостью.
Наконец Арсен отважился спросить:
– А где же пан Мартын?
– В хате. Плох пока, – ответил Якуб.
– Так пошли же к нему!
В хатенке, украшенной зеленью свежего манника, пахучими травами и ветвями деревьев, на белых подушках лежал Спыхальский. Его трудно было узнать – исхудал, пожелтел, глаза лихорадочно блестели. Увидев Арсена, попытался приподняться, но не смог и только болезненно, виновато улыбнулся.
– Пан Мартын! Друг, ну как ты тут? – кинулся к нему Арсен, пожимая лежащие поверх одеяла похудевшие руки.
– Живем, брат! – прошептал пан Мартын, и в его глубоко запавших голубых глазах блеснула слеза. – Еще живем…
В хатенке жизнь боролась со смертью. На стороне жизни стояло могучее здоровье пана Мартына, знания и мастерство Якуба и деда Оноприя, заботы Златки, Стеши и Яцька, отцовская поддержка Младена и материнское сердце Звенигорихи. На стороне смерти – одна маленькая, круглая, как лесной орешек, свинцовая пуля, застрявшая где-то глубоко в груди пана Спыхальского и настойчиво толкавшая его к могиле. Эти две силы были брошены на чаши весов – которая перетянет?
Пан Мартын чувствовал себя совсем плохо. Часто горлом шла кровь. Чтобы не стонать от острой боли, он прикусывал губы так, что они чернели. Его непрерывно бил озноб и мучила жажда. Яцько то и дело приносил из погреба холодный резко-кислый квас, и пан Мартын, цокая зубами о глиняную кружку, тяжело дыша, жадно пил. Почти ничего не ел, только пил.
– А, черт побери, чем только человек живет! – пробовал шутить, съедая за день две-три ложки жиденькой пшенной каши с молоком.
Стеша и Златка ни на минуту не отходили от него. Целыми днями попеременно сидели возле, подбивали подушки, меняли окровавленные и загрязненные сорочки и рядна под ним. Яцько дежурил ночью.
Дед Оноприй с Якубом ходили по-над Сулой, по рощам и оврагам – искали целебные травы и коренья. Потом варили ароматные настои, которыми трижды на день поили раненого, готовили мази.
Но все это мало помогало. Пану Мартыну становилось все хуже и хуже. На спине, под лопаткой, образовался большой нарыв. Сначала он был красный, потом посинел, наконец стал багрово-сизым и жег, как огнем. Пан Мартын, не имея отдыха от нестерпимой боли ни днем, ни ночью, извелся вконец.
На второй день после приезда Арсена, видно потеряв терпение, он взмолился:
– О добрейший пан Езус, спаси меня или забери скорей мою душу! Умоляю – не мучь больше!.. Сам видишь: чем такое лихо человеку, лучше – конец!..
Якуб долго осматривал нарыв, потом начал молча копаться в своих вещах. Из кожаного мешочка вытащил тонкий блестящий ножичек с острым, как бритва, лезвием.
– Надо резать, – сказал тихо.
Дед Оноприй сокрушенно покачал лысой головой.
– Ай-яй, это ж не трухлявый пень, Якуб, а живое тело. Подождем, пока само прорвет… Разрезать никогда не поздно, ваша милость. Зашьешь ли потом? Подождем, говорю тебе!
Якуб заколебался. Но Спыхальский лихорадочно зашептал:
– Режь, Якуб! Режь до дзябла! Все едно смерть!..
– Но это будет очень больно, дружок, – начал отговаривать его дед Оноприй.
– И так не легко… Уж вшистко[174] силы истратил, терпя… Но надеюсь, что едну минутку злой боли переживу, черт побери!
Арсен взял его на руки – вынес во двор. Здесь было солнечно, тепло. Гудели на пасеке пчелы. От Сулы веял душистый осенний ветерок. Пан Мартын вдохнул его полной грудью и закашлялся. Капли крови упали на широкий деревянный топчан, на котором он сидел, поддерживаемый Арсеном.
Пан Мартын ничего не сказал. Только по изможденной желтой щеке медленно покатилась одинокая слеза и исчезла в давно не стриженных обвислых усах.
– Ну, держись, друг Мартын! Да укрепит тебя Аллах!
В руках Якуба сверкнул нож.
Женщины убежали в хату. Яцько сморщился и, часто моргая, выглядывал из-за дверей. Арсен крепче прижал к себе друга, положил его голову себе на плечо. У деда Оноприя в руках – наготове кусок белого полотна и горшочек с мазью.
Якуб стиснул зубы, твердо провел ножом по нарыву. Спыхальский вскрикнул. Из раны хлынула густая черная кровь. Что-то гулко стукнуло о топчан.
– Аллах экбер! Пуля?! – удивленно и радостно воскликнул Якуб. – Это же чудесно, Мартын-ага! Пуля вышла! Смотри!
Он вытер тряпкой окровавленную пулю, подал Спыхальскому. С лица Якуба не сходила радостная улыбка. Пан Мартын тоже улыбнулся. Взял пулю, подержал на ладони, оглядел со всех сторон, а потом крепко зажал в кулаке.
– А треклятая! Теперь ты у меня в руке, а не в груди! Выживу – привезу в подарок пани Вандзе… Скажу: «На, женка, подарок от турецкого султана, чтоб он пропал! Это вшистко, что заработал на каторге агарянской…» Ух, как мне любо стало! Уж не печет под лопаткой… Дзенкую бардзо[175] тебе, пан Якуб… Если и помирать придется, то не страшно… Легко мне стало… Поживем еще, панове, поживем!
– Слава Богу, ему полегшало, – прошептал дед Оноприй, намазывая кусок полотна коричневой мазью и прикладывая к ране.
Спыхальский облизнул пересохшие губы и вытер ладонью вспотевший лоб. Ему и вправду сразу стало легче. И впервые за многие дни в его сердце загорелась искорка надежды. Он попросил, чтобы его отнесли снова в комнату. Ему вдруг захотелось спать.
Спокойствие, радость и дух влюбленности поселились в беленькой хатке над тихой Сулой. Оба раненых – и Роман и пан Мартын – постепенно поправлялись. Прозрачная медвяная осень с багряным золотом лесов, бабьим летом и неповторимыми запахами опят, кисло-терпкой калины и приятного горьковатого дымка на огородах долго стояла теплой, сухой и способствовала поправке больных. Роман быстрее встал на ноги, а пан Мартын до самых Филипповок[176] лежал на кровати. Но живой блеск глаз и, главное, усы, начавшие неведомо какой силой вновь приобретать свой прежний огненный, особенно на заостренных, поднятых кверху кончиках, цвет, неопровержимо свидетельствовали о том, что дела бравого поляка пошли на поправку.
Он даже влюбился… в Стешу. Понимал, что безнадежно, но ничего не мог поделать с собой. Невольно с нежностью поглядывал на девушку, выпячивал грудь, подкручивал усы. Красота Стеши не на шутку встревожила впечатлительного и влюбчивого шляхтича. Однако девушка будто не понимала всего этого и не замечала пламенных, как думал сам пан Мартын, взглядов. Ее глаза искали васильково-синие глаза Романа и с радостью встречались с ними.
Тогда пан Мартын обиженно отворачивался от Стеши и начинал беседу со старой Звенигорихой и дедом Оноприем. Излюбленной темой их разговоров были приключения Арсена в Турции и других далеких краях. Об этом Спыхальский умел рассказывать красочно и захватывающе. Конечно, если дома не было Арсена.
– Ваш сын, пани-матка, есть первейший на свете рыцарь! – восклицал пан Мартын. – В одном бою возле турецкой реки Кызыл-Ирмак мы с ним уложили не менее сотни янычаров! Арсен набрасывался на них, как лев, как тигр, – и крошил, бил, рассекал их саблей до пояса, нех буду проклят, если брешу!.. А на море! О, если б вы видели, как он справлялся с разбушевавшейся стихией! Трое суток не выпускал из рук руля, пока не привел корабль к берегу… Потом нас всех освободил из неволи агарянской, нечестивой… Привел к родной земле и тутай, под Чигирином и на Днепре, храбро бился с нехристями, прославился среди товариства как непобедимый воин. Правду говорю, як Бога кохам!
Звенигориха всхлипывала, радуясь и страшась за сына. Дед Оноприй гладил покрасневшую от волнения лысину. А Стеша вся светилась от восхищения. Вот какой у нее брат!
Но как только Спыхальский снова обращал на нее нежный взгляд, девушка отворачивалась или даже выходила из комнаты.
Роман тоже отворачивался, чтобы пан Мартын не уловил в его глазах веселых искорок смеха. «Ну и пан Мартын, пан Мартын, – думал дончак. – Славный ты человечище! И удачлив во всем: и врага бить, и горилочку пить, и доброе слово впопад молвить… А вот засматриваться на Стешу – тут тебе, пан Мартын, зась![177] Тут ты останешься с носом, ей-богу! Вот только поднимусь на ноги, тут же зашлю сватов к Стеше… Славная дивчина!.. И никуда я уже от Сулы не пойду: ни на Дон, где у меня ни кола ни двора, ни в родное сельцо под Тулой, где Трауэрнихт с меня живого шкуру спустит!» И он украдкой нежно поглядывал на Стешу, любуясь ее красотой.
Арсен большую часть времени проводил со Златкой и Младеном. Младен уж совсем поправился и рвался в Болгарию. Но многие причины все задерживали его: сначала рана, потом хотел дождаться Арсена с войны, теперь – все вместе решили, что поедет он после того, как Арсен и Златка обвенчаются и отгуляют свадьбу. Свадьбу же откладывали из-за болезни Спыхальского.
А когда Младен особенно остро тосковал по Болгарии, по своим побратимам по оружию и стремился домой, Арсен говорил:
– Еще успеешь, воевода, скрестить сабли с Гамидом!
– Ты же скрестил! – подкалывал Младен в ответ.
– Не все то можется, что хочется.
– Я не укоряю, Арсен. Даже рад, что Гамид остался живой. Отомстить ему – мое право!
Они долго и много говорили о будущей жизни Златки, о возможности встречи с Младеном. Старый воевода обещал, что через несколько лет, когда рука уже не в силах будет держать янычарку, насовсем приедет в Дубовую Балку, где ему очень понравилось. Вспоминали Ненко, и каждый невольно думал о том, выжил ли бюлюк-паша в многочисленных штурмах Чигирина, или, может, сложил голову. А чаще всего вспоминали Анку, и эти воспоминания, грустные и светлые, еще больше сближали их.
В жизни Златки и Арсена это было счастливейшее время. Миновали, канули в прошлое тяжелые испытания и опасности, которые встречались на их пути. Отшумела, как грозовая ночь, опустошительная кровавая война… Их чувства, нежные, сильные, красивые, которые они не таили, переполняли молодые сердца. Златка от любви расцвела еще ярче. Глаза ее, теплые, синие, как летнее море, искали глаза Арсена и, встретив, не могли оторваться от них. Шутливо и с грустью она грозила милому, что поедет в Сечь и выпишет его из запорожского реестра, чтобы он всегда был с ней.
– Женщин в Сечь не пускают, – улыбался Арсен.
– Ничего, ничего. Я и до самого кошевого доберусь…
Но в Запорожье пришлось выехать Арсену, а не Златке, и к тому же очень поспешно.
Неожиданно на хутор прискакал гонец и сообщил, что все запорожцы должны прибыть в Сечь на раду.
– Это ненадолго, – утешал Арсен Златку.
– Вдруг опять что-нибудь опасное…
– Ну какая там опасность! Выберем нового кошевого. Наверняка им опять будет Иван Сирко, если только старина не заболеет… Выпьем на радостях горилки да меду – и по домам…
Златка ничего не сказала. Только васильковые глаза потемнели от тревоги за любимого.
Через несколько дней в Дубовую Балку заехали запорожцы из Лубен и Лохвицы, и Арсен с Романом отправились вместе с ними. Спыхальский тоже порывался, но был еще слаб, еле бродил по хате. Печальным взглядом провожал всадников, сокрушался:
– Най бы меня шляк трафил, какое лихо постигло человека! Ни тпру ни ну! Сиди, пан Мартын, на лежанке, как пес на привязи… Тьфу!