1

Шла третья неделя осады Чигирина. Московские и украинские войска, переправившись возле Бужина на правый берег Днепра, в решительном бою отбросили турок и татар за Тясмин, захватили Московский мост и установили связь с осажденными. Но, несмотря на то, что турки потеряли двадцать восемь пушек, множество возов с порохом, табуны скота и коней, несмотря на то, что в истоптанном бурьяне остались лежать сотни воинов падишаха, великий визирь Мустафа располагал еще достаточными силами, чтобы не впасть в отчаяние и не повторить прошлогодней ошибки Ибрагима-паши – сняться без генеральной битвы с позиций и бежать.

Когда «защитники ислама» остановились на укрепленном правом берегу Тясмина, а урусы, как донесли лазутчики, не проявляли намерения форсировать реку и с ходу напасть на них, Кара-Мустафа приказал всем пашам собраться на военный совет.

Большой роскошный шатер визиря еле вместил всех высших военачальников.

Кара-Мустафа сидел мрачный, насупленный, черный, как головешка. Паши молча переглядывались, ожидая страшной взбучки за поражение. В самом дальнем углу притаился бледный и молчаливый, с потухшим взглядом Юрий Хмельницкий. Только надменный и хитрый хан Мюрад-Гирей держался независимо, давая всем почувствовать, что за его спиной – пятьдесят тысяч всадников.

Но визирь заговорил в необычном для себя тоне – тихо, без раздражения:

– Доблестные воины падишаха, Аллах покарал нас за то, что мы принесли сюда, в дикие сарматские[163] степи, мало ненависти в своих сердцах к неверным, мало мужества и желания прославить великую державу османов, солнцеликого падишаха и себя… Вот уже наступает четвертая неделя осады, а мы никак не можем взять этот проклятый город! А вчера и сегодня вынуждены были показать спины воинам гетмана Самойловича и Ромодан-паши… Позор нам!.. И я хочу спросить вас, прославленные полководцы, – и тебя, Ахмет, паша египетский, и тебя, Суваш, паша константинопольский, и тебя, Курпаша, и тебя, Чурум-паша, и всех вас, воинов, в чьей доблести я никогда не сомневался, – почему мы, имея больше войска, чем у урусов, позорно бежали с поля боя? Ну?

Наступило тяжелое молчание.

Кара-Мустафа застыл подобно черной статуе.

Первым поднялся Ахмет-паша. Шелковым шарфиком вытер пот со лба. Начал негромко:

– Великий визирь и все доблестное воинство, после долгих размышлений я пришел к заключению, что по неведомым мне причинам Аллах отступился от нас и перестал одарять своих защитников милостью своею… Ничем иным я не могу объяснить гибель многих воинов ислама и потерю пушек… Мое войско уменьшилось на треть. А к урусам прибыли с севера свежие силы… Я не вижу возможности продолжать эту затяжную и опасную для славы нашей войну. Я никогда не был трусом, но сейчас в мое сердце закрадывается страх. Аллах отступился от нас, и неверные могут взять верх над нами… Поэтому я за немедленное почетное отступление, иначе и наше непобедимое войско погибнет, и все пушки потеряем. Утрачена будет честь державы до самого воскресения мертвых, а мы за это будем прокляты на веки вечные!

Ахмет-паша поклонился и сел.

Все молчали, хмурые, удрученные. Каждый понимал, что если до сих пор, почти за месяц, двухсоттысячное войско не смогло взять Чигирин, на стенах которого до вчерашнего дня оставалось не более семи-восьми тысяч вконец измученных, изможденных стрельцов и казаков, то теперь, после того как урусы стали на левом берегу Тясмина и имеют свободный доступ в город, только чудо может помочь туркам и татарам добиться победы.

Наконец молчание нарушил Кур-паша. С большим усилием поднял свое тяжелое тучное тело, перевел дух, словно взобрался на высокую гору.

– Великий визирь, силы войска исчерпаны. Ни подкопы, ни мины, ни апроши, ни беспрерывный обстрел из пушек, ни сражение на самих стенах – ничто не помогло сынам Магомета взять осажденный город. Мы ощущаем недостачу во всем: мало хлеба, не хватает пороха, лишь на один-два штурма бомб и ядер. Зато много убитых, раненых и больных.

– Чего же хочет Кур-паша? – спросил визирь.

– Почетного отступления.

– Такого, как в прошлом году? Тогда мы почетно отступили…

Хан Мюрад-Гирей порывисто вскочил с места. Злобно глянул на Кур-пашу черными раскосыми глазами.

– Великий визирь, славные и мужественные воины Магомета! Достоинство веры и державы нашей, а также честь правительства падишаха требуют от нас одного – победы!.. Я помню, как в прошлом году, почти в это самое время и на этом же месте, мой предшественник хан Селим-Гирей на совете у Ибрагима-паши[164] говорил то же самое, что говорят сейчас Ахмет-паша и Кур-паша. Кто забыл, я напомню. Вот его слова: «Войско исламское, находящееся в лагере и окопах, не сможет сейчас выстоять против неверных. Если осада продлится еще дня два, то и победоносное воинство, и снаряды, и пушки наши – все погибнет, а мы будем покрыты позором. Благоразумнее всего вывести из окопов войско, вытянуть пушки и возвращаться, сохраняя силы, по спасительному пути отступления…» Разве не то же самое сегодня говорят славные паши? Но я вас спрашиваю: где сейчас хан Селим-Гирей и великий визирь Ибрагим-паша?

Все молчали, понурив головы, опустив глаза. Хан напомнил им о тяжкой и далеко не завидной участи прошлогодних полководцев.

А Мюрад-Гирей говорил дальше, все более распаляясь:

– Они, как презренные рабы, брошены на остров Родос… Лишены богатства, чинов и заслуг, издыхают от голода в позоре и бесчестье… Неужели и вам, паши, хочется такой же участи?.. Нет, я не хочу! Мои воины готовы и завтра, и послезавтра, и сколько понадобится – нести все тяготы войны, чтобы добиться славной победы!.. Да поможет нам Аллах!

Слова хана произвели большое впечатление на всех. Теперь уже никто не решался подать голос за почетное отступление. Все притихли.

Кара-Мустафа сухими длинными пальцами, на которых кровавыми отсветами вспыхивали рубины в перстнях, ударил по сверкающему эфесу сабли:

– Я внимательно выслушал всех. Большинство из вас заботится не о величии Османской державы, не о славе Аллаха и ислама, а о своем спокойствии, о спасении собственных голов, что недостойно воинов падишаха! Ваш боевой дух ослабел. Но он воспрянет в бою, в победах! Поэтому властью, данной мне падишахом, приказываю немедленно начать подготовку к генеральному штурму Чигирина! Этот город я сотру с лица земли, а над Чигиринским замком собственноручно подниму знамя ислама!..

Паши понимали состояние визиря. Два года подряд все турецкое войско не могло захватить Чигирин, не говоря уже об окончательной победе. Престиж Османской державы среди других государств Востока и Запада катастрофически падал. Султан неистовствовал. И Кара-Мустафа, хорошо помня о горькой доле Ибрагим-паши, жаждал лишь победы. Победы любой ценой! Только падение Чигирина могло спасти его положение в войске и при дворе, а возможно, и голову. Что будет потом, удастся ли Порте удержать захваченные земли Украины или нет, это его совсем не интересовало и не волновало. Речь шла о более важном для него – о собственной жизни и собственном благополучии. А в этом – паши знали – у визиря колебаний никогда не было. Больше того, он знал, что падение Чигирина, вопреки надеждам султана, вовсе не принесет желаемой победы, но спасет честь войска и его собственную честь. Поэтому и стоял на своем с такой твердостью.

– Я хотел бы знать, высокочтимый хан Мюрад-Гирей, – произнес после паузы визирь, – привезли ли твои нукеры[165] из Бахчисарая сына Ромодан-паши?

– Привезли, великий визирь.

– Пусть приведут его ко мне!.. А сейчас все идите и готовьтесь к новому наступлению, да поможет вам Аллах!

Паши, молча кланяясь, стали выходить из шатра.

2

Объехав стороною Павлыш, захваченный татарами, отряд запорожцев с пленным капудан-пашой повернул на северо-запад. У Арсена под жупаном похрустывал свежий бумажный свиток – письмо Сирко гетману Самойловичу.

Запорожцы ехали быстро и надеялись быть под Чигирином на следующее утро. Между двух коней, в брезентовой попоне, обложенный подушками, лежал Спыхальский. Арсен вез его в Дубовую Балку. Там, как он надеялся, Якуб сможет поставить казака на ноги.

Всюду виднелись следы турецко-татарского нашествия. Опустошенные сожженные села. Вытоптанные нивы. Скелеты коров и лошадей у дороги, а кое-где – человеческие. Одичавшие собаки выли по-волчьи, скрываясь при приближении всадников в сухом бурьяне.

Арсен выслал вперед дозорных: по степи рыскали вражеские разъезды.

Под вечер один из дозорных, ехавший слева, вдруг развернул коня и галопом помчался к отряду.

– Турки! – еще издали крикнул он. – Скачут сюда!

Арсен понял, что их заметили. Теперь надежда только на быстрых казацких коней. Но они без отдыха преодолели расстояние от Чертомлыка почти до Тясмина! Не близкий свет! И все же…

– Вперед! – крикнул встревоженно.

Загудела под копытами земля. Зашелестел, зашумел сухой типчак. Казаки повернули к далекому лесу, видневшемуся на горизонте.

А турки гнали наперерез. Их было с полсотни. Арсен узнал темный наряд спахиев. Все, как один, на черных конях, они выглядели красочно и грозно. Казалось – летят черные призраки.

Запорожцы выхватили сабли – плашмя ударили коней по крупам. Бедные животные прижали уши, вытянули шеи и еще быстрее рванулись вперед. Но расстояние между ними и преследователями все уменьшалось. Турецкие рысаки упорно догоняли убегавших.

– Батько Корней, гоните к лесу! Спасайте пана Мартына! Везите прямо в Дубовую Балку… А пашу – гетману! – крикнул на ходу Арсен. – А я с хлопцами задержу врага!

– Погибнешь, Арсен!

– Судьбу на коне не объедешь… Гоните!.. Кто со мной – оставайся!

Большая часть отряда замедлила бег.

– Разворачивайся лавой! Бейте, братья, супостатов! Вперед!

Запорожцы ринулись навстречу спахиям, вихрем летевшим на них. Через минуту на равнине оба отряда сшиблись друг с другом. Вздыбились кони, протяжно и тревожно заржали. Засверкали сабли. Упали первые убитые и раненые.

Арсен подбадривал товарищей:

– Хлопцы, не посрамим казацкого оружия! Бьемся до последнего!..

Спахиев было больше. На каждого казака налетало сразу двое, а то и трое. Гремели выстрелы из пистолетов. Свистели сабли. Брызгала кровь, хрустели перерубленные кости. Взаимная ненависть была так велика, что даже раненые, упавшие с коней, набрасывались на противников, выбитых из седла, и вместе умирали под копытами коней.

Арсен сражался с яростью и самозабвением обреченного: отбивал удары, обрушивавшиеся на него, сам наносил ответные удары, защищал товарищей. Его сильный конь, послушный малейшему движению всадника, нес своего хозяина в самое опасное место и там, осатанев, налетал грудью на врагов и рвал их зубами. А тем временем сабля Арсена продолжала сверкать над головами врагов. Сколько спахиев отведали уже ее острого жала!

– Шайтан! Шайтан! – вопили они, стараясь издали или сзади нанести казаку смертельный удар. Однако Арсен счастливо избегал его. И неизвестно, что его спасало: удача или опытность и смелость.

Но силы были неравны, и запорожцы один за другим падали с коней. Вот их уже пятеро. Бежать нельзя, да и некуда. Со всех сторон они окружены врагами. Больше того – из степи к спахиям прибыло подкрепление: примчался еще один отряд, и свежие воины с ходу вступили в бой. Упали еще трое казаков. Арсен остался вдвоем с Пивнем. Но к ним нельзя было подступиться. Оба сильные, неутомимые и отважные, они своими саблями будто описали вокруг себя невидимую границу, переступить которую не решался ни один из спахиев.

Несколько вновь прибывших воинов сунулись было к ним, но, не выдержав могучих ударов казацких сабель, кинулись врассыпную.

Их остановил голос аги, сидевшего на красивом сером жеребце.

– Куда, трусливые шакалы? Рубите гяуров!

Арсен даже на стременах приподнялся – узнал голос Гамида. Так вот чей отряд прибыл на помощь спахиям! Размахивая саблей, ага возвращал беглецов и поощрял других воинов попытать счастья в бою с двумя казаками.

– Эй, Гамид-ага, презренный пес! Выходи со мною на поединок! Один на один! Не прячься за спинами воинов! – крикнул Арсен.

Гамид тоже узнал казака. Обрюзгшее лицо его налилось кровью, карие глаза с желтоватыми белками едва не вылезли из орбит.

– Звенигора! Неверная свинья! – Ага задохнулся от злобы и радости, охвативших его. – Сдавайся!

– Выходи! Померяемся силами, Гамид! Как подобает настоящим воинам! – Арсен надеялся оскорбить агу, задеть за живое, чтобы вынудить его на поединок. – Хотя я давно знаю, что ты трус! Ты не выйдешь, ибо не уверен в себе! Ты давно уже не воин, а жирный евнух! К тому же коварный, как шакал!

Спахии в замешательстве перестали нападать на казаков, окружив их кольцом. Ждали, что ответит Гамид. По правде сказать, они обрадовались такому повороту дела – никто не хотел лезть под сабли этих шайтанов.

Но Гамид рассудил иначе.

– Бросайте арканы! Берите их живьем! – закричал он воинам. И обратился к are первого отряда: – Джаббар-ага, это твоя добыча, но заклинаю тебя Аллахом – отдай этих гяуров мне! Один из них – мой бывший раб!

– Я с удовольствием отдаю их тебе, Гамид-ага, – ответил молодой красивый Джаббар-ага.

– Благодарю тебя, Джаббар-ага. Пускай Аллах осуществит все твои желания!.. Эй, воины, вперед! Кидайте арканы!

Над головами казаков прошелестело несколько арканов. Они перерубили их саблями. Тогда Гамид вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в Пивня.

– Ах, проклятый! – воскликнул молодой казак, падая с коня.

Арсен остался один против сотни врагов. В кольце – как в западне. Снова взвились над его головой арканы. Два из них он успел перерубить. Но вдруг в глазах потемнело: страшная петля сжала горло, вырвала из седла. Выпустив саблю, казак тяжело упал на землю.

Его тут же подняли, ослабили на шее аркан.

Гамид спрыгнул с коня, остановился перед ним:

– И все-таки ты не убежал от меня, раб!

Арсен не отвечал. Для чего? Разве впервые смерть смотрит ему в глаза? Привык… Беспокоила мысль: успеют ли товарищи добраться до леса? Взглянул через головы спешившихся спахиев – заметил вдали маленькое, чуть заметное в предвечерней мгле облачко пыли. Уйдут! Даже если сейчас спахии кинутся в погоню – уйдут!.. Но турки или не заметили беглецов, или же удовлетворились кровавой победой и не торопились садиться на коней. Одни перевязывали раненых, другие добивали казаков, а третьи, окружив агу и плененного запорожца, с интересом наблюдали, что будет дальше.

– Повесьте собаку! – без долгих раздумий указал Гамид на одинокое дерево, которое росло поблизости на холме.

Всем это понравилось.

– Повесить! Повесить! – раздались голоса.

Двое наиболее прытких помчались к дереву с арканом в руках. Другие потащили казака следом. Кто-то толкнул его в спину кто-то, выскочив вперед, дернул за жупан, да так сильно, что отлетели пуговицы.

Из-за пазухи выпал белый свиток бумаги.

– Да у него письмо! – воскликнул молоденький безусый спахия, нагибаясь и поднимая свиток.

– Письмо? – Гамид схватил бумагу, развернул и, увидев, что написано не по-турецки, поднял глаза на казака. – Кому?

– Великому визирю Мустафе, пусть бережет его Аллах! – ответил не задумываясь Арсен.

– Что?! – Гамид явно оторопел. Повертел бумагу в руках, бессмысленно взглянул на Джаббара, который был поражен не менее Гамида. – От кого?

– От кошевого атамана Сирко. От Урус-шайтана, как вы его зовете.

Спахии молча переглянулись, их озадачило письмо, которое так неожиданно изменило всю ситуацию, а особенно удивила правильная турецкая речь казака. Не совершили ли они роковую ошибку, разгромив казацкий отряд и схватив посланца самого Урус-шайтана? Кара-Мустафа скор на расправу! Слава Аллаху, хоть в последнюю минуту о письме узнали и оно будет вручено по назначению.

И Гамид, и Джаббар молчали. Джаббар побледнел: это он приказал преследовать и уничтожить отряд запорожцев. Ему и отвечать перед визирем.

Наконец Гамид нарушил молчание:

– Что пишет Урус-шайтан?

Голос его дрогнул. Гамиду лучше, чем кому-либо из присутствующих, было известно, что султан хотел привлечь на свою сторону запорожцев и что они ответили отказом. А вдруг они изменили свое решение? От этих сорвиголов всего можно ожидать! Гамид сразу понял, что Звенигора снова выскальзывает у него из рук. Эх, почему он стрелял в того, другого, а не в этого проклятого гяура!.. Страх и злоба терзали его сердце, и он еще не знал, какое чувство пересилит.

– Ну, так что же пишет Урус-шайтан?

– Я не имею права читать письмо, предназначенное визирю! – отрезал Арсен, почувствовав, что расстояние до дерева, на котором его хотели повесить, значительно увеличилось. – За это визирь прикажет снять головы и мне, и всем вам! Запорожцы решили служить солнцеликому султану, и кошевой, видимо, оповещает об этом великого визиря.

Гамид крякнул, от страха у него отнялся язык, а злоба лишила разума.

– Ты врешь, гяур! Зачем же убегал тогда? Зачем рубился с нами?

– А что нам оставалось делать? Не мы же напали на вас, а вы на нас. Мы только защищались!

– Я сам передам письмо визирю! – вдруг твердо заявил Гамид, решившись на отчаянный поступок. – А ты, собака, должен поплатиться за смерть стольких воинов, которых ты убил вместе со своими разбойниками. Эй, люди, ведите его к дереву! Да подтяните повыше, чтобы скорее предстал перед Аллахом!

– Не троньте! – воскликнул, выступая вперед, Джаббар. – Гамид-ага, шайтан помутил твой разум, несчастный! Что ты надумал? Визирь и так разгневается на нас. А что он скажет, когда ему станет известно о том, что мы, зная уже, кто этот казак, казнили его?.. На коней! На коней! И в ставку визиря! Положимся на его милость, и пусть бережет нас Аллах!

3

Кара-Мустафа был в отчаянии. Еще один «генеральный» штурм Чигирина потерпел неудачу. Тысячи сынов Магомета сложили сегодня головы в апрошах, во рвах под стенами и на самих стенах города. О походе на Киев и на Левобережье, о чем лелеял глубоко в душе надежду визирь, нечего и думать. Наступает осень. Заканчиваются припасы. А обоза с Корабельной все нет и нет…

Проклятый город! Остались одни руины да крепость на горе, а держится! Думал, сегодня никакое чудо не спасет его от падения… Так нет же – выстоял! Гяуры-урусы умирают, но не сдаются! Ромодан-паша и гетман Самойлович могут радоваться победе… Радоваться? Нет, рано! Одному из них он, визирь, нанесет удар в самое сердце! Такой мучительный и страшный удар, от которого и сам шайтан содрогнется!

Визирь хлопнул в ладоши. В шатер вошел чорбаджия охраны.

– Привезли уже пашу Андрея, сына Ромодан-паши?

– Да, великий визирь. Ханские нукеры только что прибыли с пленным.

– Приведите его сюда!

Два аскера ввели закованного в кандалы желтого, измученного пленника. Почти десять лет назад попал юный Ромодановский в полон к крымчакам. Хан, под нажимом Стамбула, не отпускал его, хотя воевода Ромодановский предлагал за сына большие деньги или знатных крымских мурз, находящихся у него в плену.

Визирь повел бровью – аскеры, кланяясь, вышли.

– Ты понимаешь по-турецки?

– Немного, – слегка поклонился пленник.

– Ты знаешь, что твой ата[166] – воевода войска урусов под Чигирином?

– Знаю.

– Завтра ты будешь свободен, если напишешь ему, чтобы он сдал Чигирин… То есть получишь волю после того, как воевода сдаст город!

– Я этого не напишу, великий визирь.

– Я заставлю тебя сделать это!

– Даже Аллах не заставит! Извини меня великодушно, великий визирь.

– Тогда ты умрешь страшной смертью!

– Значит, умру. Все мы смертны.

Визирь с удивлением посмотрел на Андрея. Юродивый или фанатик?

В это время откинулся полог шатра, и чорбаджия охраны, поклонившись, доложил:

– Великий визирь, отряд спахиев захватил в поле казака-запорожца с важным письмом от Урус-шайтана Сирко.

– О чем письмо?

– Как будто о том, что запорожцы желают служить нашему наияснейшему султану.

– Введи казака!.. Погоди – кто его захватил?

– Джаббар-ага и Гамид-ага.

– Пусть тоже войдут.

Чорбаджия хлопнул в ладоши – в шатер ввели Звенигору. Потом вошли Гамид и Джаббар. Поклонились визирю до земли.

Арсен был со связанными руками и поздоровался с визирем легким поклоном головы.

– Почему посланец связан? – нахмурил брови визирь.

Джаббар хотел что-то ответить, но его опередил Гамид. Это он настоял, чтобы казак был связан.

– Я не доверяю ему, великий и высокочтимый визирь. Это мой бывший раб, невольник, который поднял восстание, сжег мое поместье, а потом сбежал. Я прошу, великий повелитель правоверных, отдать потом его мне, чтобы я мог свершить над ним справедливый суд, – сказал Гамид и поклонился еще ниже.

Кара-Мустафа выслушал его рассеянно.

– Где письмо?

Джаббар подал белый свиток.

– Но кто же мне прочитает его? Позовите драгомана![167]

– Я прочитаю, – выступил вперед Арсен.

– О, ты понимаешь по-турецки?

– Да, великий визирь.

– Развяжите ему руки!

Блеснул ятаган – и веревка упала вниз.

– Читай! – приказал Кара-Мустафа.

Арсен взял бумагу. На миг замялся, соображая, как быть? Переводить дословно или продолжать обманывать и визиря, как обманул Гамида с Джаббаром? Если сделать первое, то, без сомнения, лишишься головы, зато и визиря поразишь в самое сердце известием о падении Кызы-Кермена и разгроме турецкой флотилии… Обман же оттянет приговор на какое-то время, пока придет драгоман и переведет письмо правильно… А потом… потом – все равно смерть!.. А-а, пан или пропал – читай, как есть, Арсен!

Он расправил бумажный лист и начал громко переводить, следя за выражением лица визиря. Сначала Кара-Мустафа слушал с недоумением, потом начал багроветь. Падение Кызы-Кермена! Флотилия с припасами! Это была страшная новость. Как гром среди ясного неба…

– «…Июля 12 дня против Краснякова, – читал Арсен, – в устье Корабельной, ударил на те все суды, овладел ими, одно только судно парусами и многими гребцами ушло… Вызволены все невольники, взято пятьсот полоненников, семь пушек, тридцать знамен и все продовольствие, а такожды корабельного пашу… Ясырь, предназначенный для тебя, ясновельможный гетман, оставил под стражей в Кардышине… Пашу с верными людьми посылаю к тебе с тем, чтобы ты отправил его в подарок его царской милости государю московскому… А сам с товариством иду на Буг к турскому мосту и заставе, которую, даст Бог, погромлю… Кошевой атаман Сирко».

– Что все это значит? – воскликнул визирь. – Ты меня обманул, гяур?

– Нет, великий визирь, я обманул не тебя, а своего злейшего врага Гамида. А тебе я прочитал настоящее письмо кошевого…

– А ты знаешь, что тебя ожидает?

Вперед выступил Гамид.

– Великий повелитель правоверных, позволь мне расправиться с собакой! Прошу даровать мне такую милость, мудрейший советник властителя трех материков!

Раздраженный Кара-Мустафа, кажется, только сейчас вспомнил, что в шатре находятся посторонние люди, которым не следовало слышать такие горькие для турок вести из Запорожья. Он вспыхнул:

– Прочь все отсюда! И забудьте о том, что здесь слышали!

Гамид, Джаббар, а также стражники, пятясь и беспрерывно кланяясь, бесшумно скрылись за пологом.

Князь Андрей коснулся плеча Арсена, сказал тихо:

– Спасибо, казак, за добрые вести. Утешил мое сердце.

– Кто ты такой? – с сочувствием посмотрел Арсен на закованного в кандалы невольника.

– Князь Андрей Ромодановский.

– Что?! – не смог скрыть изумления Арсен. – Ты сын боярина Ромодановского?

– Да. А ты знаешь моего отца?

– Еще бы! Я недавно встречался с ним и разговаривал.

Визирь молча следил за их беседой. Не перебивал. Вслушивался в чужую речь и о чем-то напряженно думал. Глаза его горели. На высоком темном лбу собрались тугие складки.

Неожиданно он хлопнул в ладоши. Вошел чорбаджия.

– Увести невольника!

Князя Андрея вывели из шатра.

Визирь встал, подошел к Арсену. Долго сверлил его пронизывающим взглядом узких черных глаз. Наконец произнес:

– Ты родился под счастливой звездой, гяур! Благодари Аллаха!

Арсен недоуменно глянул в колючие глаза визиря, не понимая, к чему тот клонит. А визирь продолжал:

– Ты знаешь, кто этот невольник?

– Знаю. Несчастный сын воеводы Ромодановского.

– Да, сын Ромодан-паши… Его судьба сегодня тесно переплелась с твоей!

– Как?

– Сейчас я напишу письмо Ромодан-паше. А ты – отнесешь.

– Значит…

– Да, ты будешь свободен. Мои люди выведут тебя к самому стану урусов.

Кара-Мустафа прошел в глубину шатра к походному столику, на котором в подсвечнике горела свеча, взял длинное белое перо, задумчиво посмотрел в маленькое слюдяное оконце. Потом порывисто кинул перо на стол и повернулся к казаку:

– Нет, писать не буду! Передай Ромодан-паше устно… Слово в слово!.. Слушай внимательно!

4

– Невероятно! – воскликнул боярин Ромодановский, вскакивая с изящного, обтянутого красным бархатом стула. Он гостил у гетмана, а тот любил роскошь и уют – даже в походах возил за собою дорогие вещи: кресла, кровати, наряды. – Невероятно! Ты видел моего сына? В шатре самого Кара-Мустафы? Значит, татары все же поддались настояниям турок!.. Выдали им Андрея. Что же говорил визирь?

Ромодановский был взволнован. Непрерывно дергал себя за бороду, тяжело дышал. Подошел, положил руку на плечо Арсену:

– Говори! Все говори, ничего не скрывая! Я догадываюсь, что нелегкую весть ты принес мне сегодня… Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь!

– Боярин, мне тоже нелегко решиться передать слова визиря. Но я должен. Так что прости ради Бога, когда мои слова причинят тебе боль, – потупился Арсен.

Ромодановский молча кивнул головой, а Самойлович, нахмурив седоватые брови, кинул строго:

– Говори же!

– Визирь хотел написать письмо, но передумал. Хитрый. Побоялся доверить бумаге свои мысли… Потому велел передать на словах: «Скажи Ромодан-паше, что его сын в моих руках. Ты видел его и можешь подтвердить это боярину, чтобы он поверил мне… Андрей – еще молодой человек и хочет жить. Ромодан-паша имеет возможность спасти сына, если любит его… Но для этого он должен сдать Чигирин!.. Я не требую, чтобы Ромодан-паша и гетман сдавались мне с войском. Знаю, что на это они никогда не пойдут. Это была бы чересчур высокая плата за головы даже трех сыновей!.. Но Чигирин, в котором уже нечего защищать, они могут сдать без ущерба для себя. А мне нужно взять хотя бы руины города, ибо я не хочу разделить участь Ибрагим-паши!..» Так сказал визирь Мустафа.

Арсен замолк. Ромодановский с усилием поднял голову:

– Что еще сказал визирь? Все говори!

– Он сказал: «Если я завтра к полудню не вступлю в Чигирин, то прикажу с головы живого Андрея содрать кожу, набить соломой и отвезти старому Ромодан-паше в подарок!..» Прости, боярин, я повторяю слова проклятого басурманина.

Ромодановский стиснул руками виски, застонал:

– Боже, за что посылаешь мне такое страшное испытание!..

Самойлович обнял его за плечи, посадил на кровать. Поднес кружку вина:

– Григорий Григорьевич, дорогой, успокойся! Все будет хорошо! Ты только вдумайся в слова визиря… Ведь в них признание того, что турки потеряли веру в победу. Кара-Мустафа отступил бы и сегодня, но боится гнева султана. Ему нужно хотя бы на один день вступить в Чигирин… Ну и пускай берет его!

Заметив напряжение и недоумение на лице казака, гетман махнул ему рукой, чтобы вышел, а потом, закрыв за ним тяжелый полог, продолжил свою мысль:

– Чигирин дотла разрушен. С каждым днем его все трудней и трудней оборонять…

– Однако турки не могут его взять! – возразил князь. – Сегодняшний штурм закончился, как и все предыдущие, отступлением… К тому же – разрушен только город, а крепость почти не повреждена! В ней много пушек, пороха, припасов…

– Однако ж, боярин, подумай и о сыне… У меня самого сердце кровью обливается при одной только мысли, что Чигирин надо сдать. Но что поделаешь… Чигирин – не Украина и не Москва! Мы взорвем крепость, подожжем город – и пусть тогда Кара-Мустафа въезжает на белом коне на чигиринскую Каменную гору! Не велика для него будет честь!

– А что скажет царь Федор Алексеевич! – воскликнул боярин.

Видно было, что в душе он был согласен с доводами гетмана о том, что вступление турок в Чигирин никак не означало бы покорения османами Украины, а тем более Москвы. Но он боялся, что эта сдача, которая спасла бы жизнь Андрею, будет расценена и на Украине и в Москве как поражение.

– А что скажет царь, если турки отступят? – настаивал на своем Самойлович. – В том, что они отступят, я уверен! Уже сейчас они едят одну конину. Запорожцы перерезали все дороги, захватили флотилию – подвоза почти никакого! У нас сто двадцать тысяч войска, много ядер, пороха, продовольствия… Визирь знает об этом. Ему остается один путь – бежать на юг, в Турцию. А это означает, наконец, что победили мы! И войско нам спасибо скажет, ибо этим мы сохраним тысячи стрелецких и казацких голов… Ну, решай, Григорий Григорьевич!

Ромодановский долго молчал. Потом вздохнул и сказал глухо, сквозь слезы:

– Гетман, я ценю твою доброту ко мне. Однако согласиться с твоими рассуждениями не могу… Завтра или послезавтра Кара-Мустафа начнет новый штурм, и мы должны быть готовы к тому, чтобы отбить его! Поэтому я сегодня же введу в Чигирин свежий стрелецкий полк, а тебя прошу подкрепить гарнизон полком сердюков.

У Самойловича опустились руки. Этот приказ – смертный приговор для Андрея. Гетман сокрушенно покачал большой седоватой головой, подошел к боярину – обнял его.

Ромодановский долго стоял неподвижно, закрыв ладонями лицо, потом горестно застонал и хрипло прошептал:

– Сын мой, прости меня!..

5

Выйдя из шатра воеводы, Арсен некоторое время постоял на песчаном холме, откуда был виден Чигирин и турецкие шанцы по ту сторону Тясмина. Синяя вечерняя дымка поднималась над лугами и медленно обволакивала все вокруг. Стояла необычайная тишина. Ни одного выстрела. А всего час назад земля дрожала от пушечной пальбы и взрывов бомб, от топота и криков десятков тысяч воинов.

Арсен старался рассмотреть сквозь дымку дом коменданта. Там где-то Роман. Жив ли он?.. Когда шел к князю Ромодановскому, хотел еще раз попросить его за друга, но не до того теперь старому воеводе…

Напрямик, пологим песчаным косогором, направился Звенигора к Калиновому или Московскому мосту.

Чигирин тех времен – довольно-таки большой город. Он привольно раскинулся на покатой равнине под крутой Чигиринской, или Каменной, горой. Земляной вал с палисадами тянется от Тясмина до самого южного края Каменной горы, на которой высится мощный замок, построенный из рыжеватого тесаного песчаника.

Несмотря на ночь, в городе шумно. Горят костры. Снуют черные тени стрельцов и казаков. Изредка проскачет всадник.

Арсен с Гривой и Кузьмой Рожковым остановились у костра, разложенного прямо посреди площади. Вокруг костра – большая группа воинов. В кругу, на сосновой колоде, сидит кобзарь. Красноватые отсветы падают на его темное морщинистое лицо, белые волосы, остриженные «под горшок». Кобзарь не спеша перебирает струны кобзы – плывут нежные мелодичные звуки. Они заворожили слушателей. Воины замерли. Кто сидит на земле, кто на бревнах у изгороди, кто стоит, задумавшись и подперев голову рукою.

Тихо, с щемящей болью и смиренно-тревожной печалью летит в темную ночь грустная песня:

Задумались воины. Один, теребя усы, смотрит влажными глазами на малиновое пламя, другой в мыслях далеко отсюда – думает о самом заветном, третий чуть слышно подтягивает кобзарю. А над ними – на фоне темного звездного неба – виднеется крутая Каменная гора.

Не над ней ли летали белые голуби? И не здесь ли при дворе гетмана Хмельницкого, когда Чигирин стал столицей Украины, жил тот кобзарь-слепец, сложивший эту задушевную песню, которой суждено было пережить века и своей тихой печалью и глубокой мудростью тревожить людские сердца? Не на этом ли самом мосту через Тясмин, меж берегами, покрытыми густыми, непролазными зарослями калины, кто-то пытался на конях вороных догнать свои впустую прожитые годы, заклинал их вернуться к нему хотя бы ненадолго?

Арсен стоял у огня вместе с Кузьмой Рожковым и высоким нескладным Гривой. Слушал – и удивлялся: какую силу имеет песня! Несмотря на грусть, что окутала сердце, она окрыляла душу, будоражила глубинные силы, которые, как подземные воды, до поры до времени сдерживаемые холодными тяжелыми глыбами камня, вдруг вырывались на поверхность и бурлили мощным водоворотом.

Песня навеяла воспоминания о Златке. На казака глянули темно-синие с искорками глаза, словно кусочки звездного неба перед восходом луны. Только печальные и далекие-далекие… Почему?.. Арсен вздрогнул. Неужели теперь, когда до счастья – один шаг, неумолимая война разрушит его, проведет между ним и Златкой черту, которую не в силах переступить ни один смертный?.. Златка, Златка, теперь, когда ты такая близкая и в то же время такая далекая, ты стала еще желаннее, еще роднее! Ты вошла в сердце как песня и как песня останешься в нем навсегда!

А песня кобзаря будила уже новые мысли и чувства.

Где-то там, в темноте, совсем недалеко, за городскими стенами, притаился хищный враг и, может, в это самое время роет подкопы, чтобы с восходом солнца посеять смерть и убить эту песню!.. Затоптать ее в землю вместе с душою людской! А саму землю потом назвать своею…

Нет, нельзя допустить этого! Нельзя позволить убить песню и живое слово, ибо и в слове и в песне – душа народа, его прошлое, настоящее и будущее! А что такое тело без души? Живой труп! Бессловесное животное! Навоз, которым удобряют чужую ниву! Или, в худшем случае, – плоть, в которую подлые люди вдохнут отравленную душу изменника-янычара!

У Арсена сердце оборвалось. Нет! Нельзя допустить этого! Нельзя позволить ордам султана катиться от Карпат до Дона и истреблять все живое на своем пути! Нужно здесь, под этой каменной Чигиринской горой, остановить их, отбросить прочь за море!

Он посмотрел на суровые лица воинов. Давно не бритые, исхудавшие, прокопченные дымом, они казались высеченными из камня, вытесанными из мореного дуба. Такие не отступят. Не сдадутся.

На душе у Арсена стало легко. Нет, не затопить турецкому нашествию зеленых берегов Днепра! Не пить татарскому коню его воды!

Стихла, замерла песня. Кобзарь сидел, прислонив седую голову к грифу кобзы, а стрельцы, драгуны и казаки молчаливо стояли вокруг. В их сердцах все еще звенели извечные задушевные звуки…

Арсен, Рожков и Грива осторожно вышли из круга и, крадучись задворками, по руинам и пожарищам, приблизились к двору коменданта. Свернули на соседнее гумно и вскоре оказались между чудом уцелевшей хатой и разрушенной взрывом бомбы ригой.

– Сюда, – шепнул Рожков, показывая на крутой вход в погреб.

Двери распахнуты настежь. Снизу повеяло застоявшимся воздухом, запахло трухлявым деревом, сырой землей.

Все трое молча спустились вниз и прикрыли за собой двери. Рожков высек огонь – зажег свечку.

На земляном полу, в углу, лежала большая груда глины. В одной из стен зияло черное отверстие. Возле него – вымазанные в глине топор и лопата.

– Большую часть подкопа мы уже прорыли, – сказал Рожков. – Еще локтей пять или шесть.

– Успеем за ночь?

– Успеем, если работать напеременку.

– Тогда не будем терять времени, – заторопился Арсен и, схватив лопату и топор, нырнул в узкую дыру.

С первых же ударов он понял, как тяжело им придется. Глина сухая и твердая, как камень. В тесноте не размахнуться, не ударить как следует топором. А отбитую глину нужно насыпать в корзину и, пятясь назад, вытягивать из глубокой норы.

Но ничего не поделаешь. Где-то здесь, совсем уже рядом, изнемогает в темнице Роман, и его во что бы то ни стало сегодня же надо освободить.

Глухо тукает топор. Бухает лопата. Шуршит, осыпаясь, глина. Потрескивает сальная свеча, наполняя пещеру чадным смрадом.

Долго, томительно долго тянется время. Арсена сменяет Грива, а того – Рожков. Чем дальше, тем чаще приходится сменять друг друга. Пот заливает глаза. Нечем дышать. Землекопы напрягают все силы…

Сгорела одна свеча, потом – вторая.

Потные, усталые, грязные, они набрасываются на твердую желтую глину, как на смертельного врага. Нехотя, понемногу глиняная стена отступает, отступает… Когда совсем нечем стало дышать, открыли двери, и в погреб ворвался свежий поток прохладного воздуха, который охладил разгоряченные тела.

Но двери вскоре пришлось закрыть: начинало светать. И тогда, наконец, лопата ударилась о камень.

– Добрались! – сообщил товарищам Арсен. – Ломаю стену!

Он топором расковырял шов, вывернул несколько кирпичей. Они глухо упали на землю, и тотчас же сквозь пролом из тьмы соседнего погреба глянули Романовы глаза, освещенные мерцающим огоньком свечи.

Дончак протянул руки:

– Арсен! Брат!

Руки их сплелись в крепком пожатии.

6

Рожков, Грива, Роман и Арсен, оставив позади полуразрушенный город, по крутой дороге поднялись на Чигиринскую гору, к главным воротам замка. Не без основания они считали, что Трауэрнихт быстро обнаружит побег, но ему вряд ли придет в голову искать Романа и его товарищей на валах, среди защитников крепости. Несмотря на раннее время, здесь уже было шумно. Сердюки полковника Коровки и стрельцы полковника Гордона готовились к бою: одни торопливо завтракали, другие подносили к пушкам ядра, бомбы и порох, третьи строились, чтобы идти к своим местам на стенах. Никто не обращал внимания на усталых и грязных донельзя друзей, которые быстро пересекли просторный двор замка и остановились у длинной коновязи.

– Поначалу, братцы, умоемся, – сказал Рожков, набирая из корыта для водопоя коней полную пригоршню холодной ключевой воды. – А то мы похожи на чертей из преисподней.

Они вымылись, затем из деревянного ведра, прикованного к журавлю, который заглядывал в темный каменный колодец, вволю напились вкусной воды, вытрясли одежду и только после этого присели возле большого казана с горячим кулешом. Здесь их и увидел полковник Гордон.

– Кузьма, где тебя носит? Ты должен был ночью стоять на посту!

Рожков вскочил, виновато заморгал. Арсен, Воинов и Грива тоже подскочили, стали рядом с товарищем, готовые заступиться за него.

Гордон внимательно оглядел казаков, заметил и следы глины на одежде, и осунувшееся, заросшее русой щетиной лицо Романа, и всклокоченную копну пшеничных волос на его голове. По этой копне он и узнал дончака.

– Ба, ба, ба! Теперь я понимаю, Кузьма, где ты пропал! – засмеялся шотландец. – За друга – в огонь и в воду, как вы говорите? Ха-ха! Одобряю! Одобряю!

Рожков облегченно вздохнул: пронесло! У казаков тоже отлегло от сердца. Но Гордон сразу посуровел:

– Ну, вот что, молодцы, сегодня будет очень жаркий день. Кара-Мустафа поклялся бородой пророка, что к вечеру его бунчук взовьется на Чигиринской горе. Он собрал под городом сорок тысяч войска и почти все пушки. Штурм уже начался. А вы, я вижу, без оружия…

– За этим дело не станет, – мрачно сказал Грива. – На валах и нашего и турецкого оружия достаточно. Скажите только, где нам быть.

– Рожков пойдет со мной. А вы не моего полка…

– Мы хотели бы вместе, – сказал Роман.

– И правда, гуртом даже батьку бить легче, – вставил мрачно Грива.

– Зачем же батьку, – усмехнулся полковник. – Турка бейте, молодцы! Турка!.. А если хотите вместе, тогда будете при мне. Но знайте: я там, где тяжелей всего. Вы пока вольные птицы – выбирайте!

– Что нам выбирать, – сказал Арсен. – Смерти не боимся! Бог не захочет – свинья не съест!

– Ха-ха-ха, прекрасно сказано! Прекрасно! Тогда – за мной, молодцы! После вчерашних потерь мне каждый отважный воин дорог. За мной!

Сухощавый высокий полковник, придерживая рукой тонкую шпагу, бившую его по ногам, быстро направился к южной башне замка. За ним поспешали Кузьма Рожков и его товарищи.

Вокруг все уже гудело, ухало, трещало. Над головами пролетали ядра и бомбы. К стенам бежали запоздавшие воины, по лестницам и земляным ступеням, укрепленным сосновыми плахами, взбирались наверх. Здесь же лежали первые за сегодняшний день убитые и раненые. Свежий утренний ветерок отдавал дымом и кровью.

Полковник Гордон быстро взбежал на стену и осмотрел турецкие позиции. По серой, испещренной окопами земле к городу приближались густые ряды янычар. Тысячеголосое «алла» неслось над полем.

Рядом с полковником смотрели на орды врага Рожков и его друзья-запорожцы.

7

Ромодановский стоял со свитой на песчаном холме на левом берегу Тясмина, напротив Чигирина. Поминутно к нему подъезжали гонцы, сообщая о ходе битвы.

У боярина был очень утомленный вид. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Обычно аккуратно расчесанные, приглаженные борода и усы сегодня были взъерошены, как у больного лихорадкой. Никто из свиты не знал истинной причины такого состояния главнокомандующего.

Однако приказания его были, как и всегда, четкими, обдуманными, а голос – твердым, решительным. Припухшие от бессонницы глаза смотрели внимательно, видели далеко – от максимовских лугов до субботовских круч, – охватывали все поле сражения.

Вражеское наступление вдоль Тясмина началось одновременно со штурмом Чигирина. С восходом солнца загрохотали турецкие и татарские тулумбасы, призывно заиграли зурны, затрубили рожки. От тысяч конских копыт и человеческих ног застонала земля. Разноцветные отряды акынджиев, янычар, спахиев тучами переправлялись через Тясмин и с ходу бросались на стрелецкие шанцы и редуты. На левом фланге крымская орда в конном строю атаковала казачьи полки.

Все огромнейшее войско османов перешло в решительное наступление. На тясминских лугах, на песчаных холмах левого берега, в чигиринской дубраве и на опушках Черного леса с самого утра завязались тяжелые бои.

Особенно сильный натиск турки оказывали на Чигирин и прилегающие к нему окраины. Ромодановский понимал, что прежде всего противник намерен отбросить его войска с Черкасской дороги и тем самым отрезать Чигирин, окружить его со всех сторон. Тогда участь города была бы окончательно решена: пришлось бы сдаваться на милость победителя. В руки врага попало бы много пороха, бомб, ядер, продовольствия. Поэтому воевода с самого утра кинул сюда Белгородский стрелецкий полк – свою опору и гордость.

Озабоченный и удрученный, Ромодановский сначала не заметил гонца и, лишь когда перед ним возникли три татарских мурзы, пристально посмотрел на казака:

– От гетмана?

– Да, ваша светлость. Гетман приказал доставить письмо и пленных.

– У самого пленных достаточно, – сказал утомленно боярин, разворачивая бумагу.

Гетман писал: «Посылаю тебе, Григорий Григорьевич, знатного татарского мурзу Саферелея. Оный мурзишка зятем доводится хану Мюрад-Гирею… Напугай его хорошенько! Скажи, что отрежешь его поганую голову и пошлешь в подарок тестю, сиречь хану, ежели тот позволит визирю Мустафе учинить насильство над твоим сыном. Вместе с ним посылаю еще двух захудалых мурз – пусть сам Саферелей немедленно отправит их к хану как своих посланцев. Двух – для большей верности…»

– А, вот оно что! – воскликнул боярин и обратился к гонцу: – Спасибо тебе, казак! Ты принес мне какую-никакую надежду…

Он быстро подошел к низкорослому Саферелею, которого поставили перед ним на колени со связанными сзади руками, произнес тихо, но твердо:

– Мурза, хан Мюрад-Гирей поступил необдуманно, передав моего сына князя Андрея туркам. Визирь Мустафа грозит ему смертью. Он сообщил мне, что сдерет с головы живого князя Андрея кожу, набьет ее соломой и пришлет мне в подарок, если сегодня до полудня я не сдам Чигирин… Я буду защищать этот город, пока у меня хватит сил! Значит, визирь может выполнить свою гнусную угрозу… Но клянусь, я найду способ отомстить хану за моего несчастного сына! Я прикажу заживо освежевать тебя – тоже содрать с твоей головы кожу, набить соломой и отослать хану…

Саферелей побледнел. У него пересохло во рту. Он хрипло произнес:

– О Аллах, спаси бея Андрея!

– Ты поможешь Аллаху, мурза!

– Я?

– Если хочешь носить голову на плечах, передай хану через своих соплеменников, – Ромодановский кивнул головой в сторону двух пленных мурз, что стояли поодаль, – чтобы спас моего сына! Иначе…

– Якши, якши[168], – быстро залопотал Саферелей. – Я сделаю так, как приказывает визирь урусов… Однако все в руках Аллаха…

– Безусловно. И прежде всего твоя жизнь, мурза.

Ромодановский отошел, а Саферелей начал все объяснять мурзам, и те согласно кивали головами:

– Якши! Якши!

8

С рассвета начав обстрел Чигирина, турецкие пушки весь день не прекращали огня. Пылающие бомбы и раскаленные ядра, прочерчивая на затянутом дымом небе огненные следы, летели в город со всех сторон. Рушили уцелевшие в предыдущих штурмах дома, поджигали все, что еще могло гореть.

Взрывы сотрясали истерзанную, обугленную, пропитанную кровью землю, рвали ее в клочья. Дым, пыль, горячая зола вздымались высоко вверх, наполняя воздух горячим смрадом.

Замок откликнулся с Каменной горы залпом сорока пушек, послав в поле смертоносные чугунные бомбы и ядра. Пушкари, по приказу полковника Гордона, набили в пушки в полтора раза больше пороха, рискуя быть разорванными вместе с ними. Но пушки выдержали. Зато в турецком лагере вспыхнули шатры, вздыбились, обрывая поводья, ослепленные ужасом кони, страшно заревели верблюды, закричали раненые.

Дым черно-бурой тучей окутал Чигирин. Сквозь него проглядывало грозное кроваво-багровое солнце.

Атаки турок продолжались целый день. Тысячи янычаров, спахиев, ордынцев, размахивая саблями, с криками, с перекошенными от ярости и страха лицами, с пиками, знаменами, подбадриваемые завыванием зурн и грохотом барабанов, шли и шли на приступ. В полдень взлетела на воздух сторожевая башня Крымских ворот. Не обнаруженный вовремя подкоп причинил страшные разрушения в стене. Плотные колонны янычаров ринулись туда.

Второй взрыв потряс весь Нижний город. Разлетелась в прах часть стены на восточном, низком, берегу Тясмина. В пролом, как вода в половодье, хлынули четыре тысячи воинов Каплан-паши. За ними врывались все новые и новые турецкие отряды.

Комендантский дом – бывший дорошенковский больверк[169] – был разрушен прямым попаданием бомб. Комендант, окольничий Ржевский, душа обороны, все время находился со стрельцами на стенах. Заметив, что в пролом ринулись турки, он, во главе горстки воинов, бросился навстречу врагам, чтобы выбить их из крепости. Но вдруг впереди сверкнул огонь – и горячий осколок врезался ему в лицо. Залитый кровью, окольничий замертво упал наземь.

С этого момента защитники Нижнего города, не сумев отбросить атакующих и забить проломы в стенах мешками с землей, начали сдавать врагу одну улицу за другой. К вечеру стало ясно: Чигирин не удержать… И тогда случилось самое страшное: остатки стрелецких полков и полков сердюков покатились к Калиновому мосту. Их было немного, но, собранные в одном месте, они еще могли бы некоторое время сдерживать врага. Однако страх и безысходность уже овладели сердцами воинов. К тому же все командиры, в том числе комендант Ржевский, полковники Рубан и Коровка, были либо убиты, либо тяжело ранены. Сотни людей, утратив веру в то, что Чигирин еще можно отстоять, кинулись к мосту. За ними погнались янычары. Старый подгнивший мост не выдержал тяжести множества людей, их неудержимого бега – с треском развалился, погребая под своими обломками в глубине Тясмина тех, кто только что находился на нем. Крики отчаяния, ужаса раздались у моста! Люди прыгали в реку и пытались вплавь добраться до противоположного берега. Одним посчастливилось это сделать, другие, особенно раненые и те, кто не умел плавать, тонули на глубине. Но и это жуткое зрелище не могло остановить задних: страх перед янычарами был сильнее смерти в воде.

Гордон с уцелевшими воинами своей дивизии и сердюками полковника Коровки, перешедшими под его командование после ранения их командира, опасаясь окружения, оставили Верхний город и заперлись в замке. Наступили последние часы героической обороны Чигирина.

9

Воевода Ромодановский видел в подзорную трубу, какого мужества, каких усилий и крови стоило защитникам Чигирина с утра до ночи отбиваться от все новых и новых янычарских полков. Казалось, люди, которых к тому же было во много раз меньше, чем нападающих, не могли выдержать такого напряжения. Взлетали на воздух стены, рушились дома, взрывались, поднимая в небо черную землю, турецкие бомбы и мины, дым клубился, заволакивая все, как осенний туман… Но Чигирин не сдавался – стоял! Из замка то и дело гремели залпы пушек и гаковниц, трещали выстрелы мушкетов и тульских пищалей, на башнях развевались знамена: малиновое – казацкое, голубое, с ликом святого Георгия, – дивизии Гордона.

Вечером турки подтянули пушки – начали обстреливать замок. К воротам подвезли таран – и глухие удары, долетавшие даже за Тясмин, сотрясли могучие стены. Тысячи янычаров взбирались по крутой Каменной горе вверх, к замку.

Но Чигирин все же стоял!

Однако в сердце воеводы закралась неясная тревога. Она не уменьшилась и после того, как всюду, кроме Чигирина, прекратились бои и военачальники доложили, что все позиции удержаны. Следовало бы радоваться: выдержать и отбить такой бешеный натиск – это большая победа!.. Но откуда тревога? Неужели случилось несчастье с Андреем? Неужели хан обманул его, прислав гонца с известием о том, что он договорился с визирем об отсрочке казни Андрея? Неужели Кара-Мустафа исполнил свою страшную угрозу, и вот-вот явится черный гонец с кровавой торбой за плечами?

Нет, о сыне он перестал думать в полдень, то есть в час, назначенный визирем для сдачи города. До боли сжал зубы и заставил себя следить за ходом боя. «Все в руках Божьих, – прошептал он при этом. – Уповаю на тя, Господи!»

Ему стала понятной причина тревоги после приезда Самойловича, который рассказал о том, что хан совершил отчаянную попытку обойти левый фланг и ударить в тыл стрелецким и казацким полкам.

Тыл!

Вот что начало беспокоить воеводу с тех пор, как защитники Чигирина стали бежать из Нижнего города. Пока визирь Мустафа прилагал все усилия, чтобы овладеть Чигирином, пока половина его войска окружала город, можно было не беспокоиться о тыле. Но что будет, если Чигирин падет? Прежде всего султанский главнокомандующий и хан постараются отрезать московские и украинские войска от Днепра, перекрыть дороги для подвоза боеприпасов и продовольствия, а потом начнут постепенно сжимать тиски. Тем более что большой перевес в людях позволит им это сделать.

Вечерело, но было еще достаточно светло, чтобы видеть всю панораму Чигирина. Разоренный дотла город весь был в клубах дыма. Возле разрушенного моста несколько сот казаков и стрельцов сдерживают натиск врага, в то время как их товарищи вплавь перебираются через Тясмин. Без сомнения, янычары сбросят их в реку или уничтожат, и тогда крепость будет полностью окружена и отрезана от своих войск. Надо что-то предпринимать.

– Как думаешь, гетман, долго продержится крепость? – тихо спросил воевода.

– Думаю, недолго. Но главное сейчас не в крепости. Нужно думать о войске. Меня тревожит наша ненадежная позиция. Пока держался Чигирин, мы стояли прочно. А теперь…

– Да, теперь мы вынуждены отступить к Днепру, – продолжил его мысль боярин. – На Бужинских высотах, на наших старых позициях, мы сможем с успехом противостоять туркам!

– А крепость? Бог мой, неужели ты, боярин, надумал бросить ее на произвол судьбы? Там же много наших воинов!

– Людей надо вывести, а крепость взорвать. И сделать это немедленно, завтра будет поздно!..

– Тогда скорее шли гонца!

– Легко сказать! Вокруг крепости турки… Да если и проберется на гору, кто ему откроет ворота?

Гетман на миг задумался:

– Есть тайный ход. По нему проникнет…

10

Защитники крепости не заметили, как на землю опустился вечер. Луна еще не взошла, но на стенах было светло как днем. Кровавое зарево пожаров и огненных взрывов освещало все вокруг.

Бой не утихал ни на минуту. От ударов ядер, взрывов бомб, от пушечной пальбы, которую вели стрельцы и казаки, от рева тысяч глоток, скрежета сабель и свиста пуль над Каменной горой стоял неумолкающий гул. Дрожали стены крепости, содрогалась земля.

Гордон стоял на южной башне. В руке – длинная тонкая шпага. На шее – пестрый шарф. Высокий и прямой, как жердь, он не кланялся ни ядрам, ни пулям турецким, свистевшим над головой. Свежий ветер трепал его рыжий чуб – где-то в бою он потерял свою шапку. Одежда на нем – грязная, закопченная, разорванная во многих местах. Но самого полковника не тронула ни сабля спахии, ни янычарская пуля.

Внешне он был спокоен. Внимательно следил за лавами турецких сейменов, которые грозными валами катились из темноты к стенам крепости, наблюдал за пожарами в Нижнем городе и посматривал на далекие огоньки в русском стане за Тясмином. Он был уверен, что сможет продержаться не меньше недели, потому как крепкие стены надежно защищали от врага, а в погребах было достаточно пороха, ядер и продовольствия. Неглубокий, выдолбленный в камне колодец обеспечивал весь гарнизон крепости вкусной ключевой водой. Что еще нужно для обороны?

По обе стороны от Гордона, возле узких бойниц, наблюдали за врагом Кузьма Рожков, Арсен Звенигора, Роман Воинов и Грива. Так вышло, что они, без чьего-либо приказа, не сговариваясь, стали в этот день его личными телохранителями. Сначала, опасаясь преследования со стороны людей Трауэрнихта, держались возле полковника, надеясь на его защиту, а потом, восхищенные отвагой шотландца и отрезанные в замке от своих войск, решили быть с ним до конца. Это оказалось нелегко: полковник с невероятной для его возраста скоростью передвигался по стенам и действительно всегда ухитрялся находиться там, где тяжелее всего. Его появление в самой гуще битвы поднимало дух воинов, увлекало их снова вперед, на врага, а его тонкая сверкающая шпага поражала врагов, как молния.

Четверо друзей не отставали от шотландца, который пренебрегал опасностью, и их сабли не раз спасали его от верной гибели.

Турки не прекращали штурмовать крепость. После взятия Нижнего города они подвезли все имеющиеся у них пушки на Чигиринскую гору и начали яростно обстреливать южную башню и главные ворота замка. Замок отвечал не менее сильным огнем. Ожесточенная пушечная дуэль продолжалась больше часа. От взрыва бомбы во дворе крепости загорелась конюшня – едкий пороховой дым смешивался с густым дымом пожара и выедал глаза.

Под прикрытием пушечного огня янычары подтащили к воротам стенобитную машину. Тяжелый, окованный толстым железом таран забухал в дубовые ворота. Затрещало дерево, задрожала высокая надвратная башня.

Гордон указал вниз шпагой:

– Стрельцы, перебейте этих псов!

Прогремел залп из мушкетов и пищалей. Часть аскеров у стенобитной машины упали на землю. Остальные вмиг попрятались за толстые брусья или попятились к глубокому рву, которым был перекопан перешеек между крепостью и полем.

Таран замер. На стенах послышались радостные крики:

– А-а, получили, собаки!

– Отведали коржей с маком!

– Ну, кто еще хочет – налетай!

Грива поднял от теплого мушкета худое, закопченное дымом лицо, хмуро глянул налитыми кровью глазами на трупы янычаров. Зловещая улыбка исказила его запекшиеся губы.

– Мало! Ой мало! – прошептал он, насыпая порох из пороховницы в дуло мушкета.

Адский огонь, вспыхнувший в его сердце на пепелищах Канева, не утихал ни на миг. Бархатный кисет с золой, в которой, как думалось ему, были истлевшие косточки его детей, нестерпимой болью жег грудь, призывал к мести. За все дни осады Чигирина казак видел немало смертей врага, но утешения от этого ие испытывал.

– Ой мало!.. – скрежетал он в исступлении зубами.

Если бы он мог, то перебил бы без малейшего сожаления все вражье войско, хотя чувствовал, что и тогда не погасил бы пламя, которое жгло его сердце. Душевная боль и жажда мести были так велики, что распирали его, как хмель – бочку. В самую гущу боя бросался казак в поисках добычи для своей сабли. Во весь свой гигантский рост шел он навстречу врагам, не думая, что какая-нибудь горячая пуля может пронзить грудь или кривая турецкая сабля раскроит ему голову. А может, он и искал для себя смерти-избавительницы?

Забив в дуло мушкета тугой заряд, Грива припал к бойнице. Долго выбирал цель и еще дольше прицеливался. Наконец нажал курок. Среди грохота боя выстрел почти не был слышен, но по тому, какая злобно-радостная улыбка озарила его измученное, закопченное лицо, не трудно было догадаться, что под стенами крепости еще одним янычаром стало меньше.

– Еще один! – воскликнул Арсен, желая подбодрить товарища и хотя бы немного развеять его мрачное настроение.

Но тот мрачно покачал головой:

– Мало! Глянь, сколько их прется сюда!

Из темноты появлялись новые и новые лавины. Янычары шли медленно, перегруженные оружием, штурмовыми лестницами, вязанками соломы и хвороста, предназначенными для того, чтобы защитить их от пуль. Протяжный грозный крик «алла!» ширился, нарастал, катился к крепости, охватывая ее со всех сторон. Подбодренные помощью, зашевелились возле стенобитной машины и аскеры, оставшиеся в живых. Они нехотя выползали из своих убежищ и, подгоняемые злыми окриками чорбаджиев, тащились к тарану. Вот он качнулся раз, второй – и тяжелый удар вновь потряс ворота.

Тем временем не переставали бить турецкие пушки. Ядра с треском ударялись в каменные стены крепости, в башни, бойницы, в каменный зубчатый парапет и с грохотом рассыпались на мелкие осколки.

С громовым раскатом взрывались круглые чугунные бомбы, сея вокруг себя смерть.

Гордон отдал приказ заряжать пушки картечью, подтянуть плетенные из лозы корзины с камнями, приготовиться к рукопашному бою.

Когда вражьи лавы приблизились на пушечный выстрел, он взмахнул шпагой, резким высоким голосом крикнул:

– Огонь!

Десять пушек южных ворот ударили залпом. Частая картечь огненными брызгами плеснула в лица янычарам, вырывая многих из их рядов. Но это не остановило вражьи полчища. На место убитых и раненых тут же вставали другие, подхватывали лестницы и уже бегом мчались вперед.

Пушкари торопливо заряжали пушки. Они успели еще дважды ударить картечью. Потом, когда янычары оказались в мертвом пространстве, оставили ненужные теперь пушки и схватились за гаковницы, пищали и мушкеты, а также стали к корзинам с камнями, чтобы вместе с пехотой отбивать вражеский натиск.

Турки тоже прекратили пушечный обстрел, чтобы не попасть в своих. Зато таран забухал чаще и сильнее. А янычары уже приставляли к стенам высокие лестницы и, поддерживая друг друга, лезли по ним, становились на узкий карниз, стреляли из пистолетов в бойницы, цеплялись пальцами за малейшие выступы, чтобы взобраться на стену, и, срываясь, падали вниз.

– Кидай камни! – кричал Гордон, пронзая шпагой грудь янычара, который высунулся из-за парапета. – Отталкивайте лестницы! Смелее, друзья, смелее!

На стенах было жарко. Освещенные заревом пожаров, янычары, как черные призраки, поблескивая саблями и ятаганами, лезли вверх, как тесто из кадки. Стрельцы и казаки-сердюки еле успевали сбрасывать их вниз. А по лестницам быстро поднимались другие и тут же вступали в бой.

Роман Воинов поднял тяжеленную корзину с камнями, высыпал их на головы нападающих. Несколько янычаров сорвались с лестницы и с криком полетели на тех, кто подпирал их снизу. Кто-то сыпанул ведерко песку прямо в черные, выпученные от страха глаза, в разинутые рты, оравшие свое страшное «алла». Арсен вскочил на каменный парапет и саблей рубил бритые головы, вытянутые вверх руки с кривыми ятаганами.

Кузьма Рожков и Грива схватили толстый деревянный рожон с развилкой на конце, подцепили им лестницу – и вместе с десятками янычаров оттолкнули от стены. Лестница описала огромный полукруг и грохнулась на землю. Дикие вопли донеслись из кровавой полутьмы…

Повсюду на стенах шла ожесточенная резня. Дрались кто чем мог: саблями, пиками, ятаганами, стреляли из пистолетов и мушкетов, кидали камни, сыпали песок, лили растопленную смолу, били по головам, рукам, спинам увесистыми рожнами. Крики, брань, стон и хрипение умирающих, посвист сабель, глухие удары тарана в ворота, нестройная стрельба – все это одним ужасающим ревом катилось с Чигиринской горы в тревожную темную ночь.

Судя по тому, с какой яростью турки шли на приступ, было ясно, что Кара-Мустафа задался целью взять сегодня не только город, но и замок. Не жалея людей, он гнал все новые и новые штурмовые отряды на стены замка.

Защитники крепости потеряли чувство времени и реальности. Им казалось, что бой длится очень долго, всю ночь, хотя было еще далеко до полуночи. Казалось, что этому аду никогда не наступит конец. Ни усталости, ни страха никто не ощущал. Отчаянный порыв, охвативший всех, желание во что бы то ни стало отстоять родные стены придавали воинам новые силы и невероятную стойкость. Даже тяжело раненные, кто еще держался на ногах и имел здоровую руку, чтобы рубить врагов, дрались наравне со всеми.

Труднее всего приходилось защитникам южной башни. Турки направили против нее главный удар. Уже сотни вражеских трупов устилали залитую кровью землю, и янычары мостили из них ступени, по которым взбирались вверх. Их рубили, сбрасывали, они падали назад на эти ступени, и их, еще теплых, полуживых, топтали ноги уцелевших товарищей.

В одной из горячих стычек, когда османским воинам удалось взобраться на стену и завязался ожесточенный бой, был ранен Роман Воинов. Дрались в такой тесноте, что убитые не могли упасть и качались меж бойцами, как живые. Один из таких убитых янычаров навалился сзади на Романа, и казак, думая, что турок хочет схватить его, отвернулся на миг от противника, с которым сцепился врукопашную, тот немедленно этим воспользовался и его сабля опустилась на голову дончака.

Роман охнул и пошатнулся. Кровь залила глаза.

Его подхватил Арсен, оттащил назад. Сердце Арсена сжалось от боли, когда он увидел, как мертвенная бледность разливается по лицу товарища.

– Роман, брат! – закричал изо всех сил.

Роман вяло улыбнулся.

– Это ты, друже?.. Я почему-то не вижу тебя.

Арсен вытер ему кровь с лица. Потемневшие глаза Романа заблестели от радости: он вновь увидел багровый свет и склонившееся над ним лицо товарища.

– Перевяжи меня, – прошептал тихо. – И я сейчас встану.

– Постой, постой! Куда тебе! – Арсен рванул на себе сорочку, туго обвязал Роману голову. – Иди вниз. Я помогу… Пошли!

Но Роман возразил:

– А ты пошел бы?.. Нет, Арсен, наше место тут!.. Глянь, как напирают, окаянные!

Он медленно поднялся и сжал в руке саблю. Шагнул вперед. Арсен покачал головой и двинулся за ним…

В полночь стало ясно, что турецкая атака выдыхается. Еще гремели выстрелы, лезли на стены янычары, блестели в кровавом свете пожарищ сабли и хрипели умирающие, но у врага уже не было того боевого порыва, как вечером. Люди устали. Сеймены не так быстро лезли по лестницам, как-то вяло рубили саблями и, что более всего поражало, перестали кричать свое назойливо-дикое протяжное «алла».

В это время к Гордону подбежал молодой сердюк. Он был потный, запыхавшийся, без шапки.

– Пан полковник, пан полковник!

– Ну, что тебе? – повернулся к нему Гордон.

– Приказ главнокомандующего Ромодановского…

– Ты из ставки? Как ты сюда пробрался?

– Тайным ходом. Еле пролез…

– Какие же добрые вести принес ты, казак?

– Главнокомандующий приказал немедленно вывести войска за Тясмин, а пушки и крепость взорвать, пан полковник! – И он подал пакет.

– Что?! – воскликнул Гордон. – Ты в своем уме, казак?

Сердюк вспыхнул:

– Это приказ главнокомандующего…

Но разъяренный шотландец уже не обращал на него внимания. Быстро сломал восковую печать, пробежал глазами письмо Ромодановского. Гнев вздымал ему грудь.

– О святая Мария! Это же безумие! Мы здесь еще долго сумеем оказывать туркам сопротивление! Как можно сдать крепость, за которую пролито столько крови! Ну?.. Еще не остыли трупы наших товарищей! Янычары повсюду отбиты… Нет, нет, я не верю! Это ошибка! Роковая ошибка!

Отсутствующим взглядом он обвел окружающих.

Сердюк хмуро взглянул на него, еще раз повторил:

– Это приказ главнокомандующего. И князь просил не медлить с его выполнением!

Гордон молчал. Молчали, пораженные услышанным, и защитники крепости. Роман, опираясь на саблю, подошел к Арсену, обнял за плечи. На белой повязке чернело кровавое пятно.

– Как же это, Арсен? – прошептал Роман. – Сдавать замок? После всего, что мы тут сегодня пережили?

Арсен тоже весь дрожал от негодования.

– Дело не в нас… Сердце кровью истекает: пропал Чигирин! От города ничего не осталось – турки все сожгли, все разрушили. А теперь и замок… своими руками… поднять на воздух… Сдать… Боже, что люди скажут!

Все выглядели удрученными, подавленными. Рожков сжимал кулаки. Грива зло посматривал исподлобья.

Ждали, что скажет полковник.

Наконец он тряхнул головой, произнес:

– Ну что ж – раздумывать нечего. Приказ есть приказ!.. Передайте по стенам: пушки немедленно заклепать и сбросить на головы янычарам! Всем отходить к северной башне!.. Пороховые погреба взорвать после того, как выйдут люди! – Он обвел взглядом закопченные лица воинов. – Рожков, поручаю это дело тебе… Послужи, голубчик, еще раз отчизне! Но если не хочешь…

Рожков выступил вперед. Глухо сказал:

– Благодарю, полковник!

Рядом с Рожковым стал Грива. Мрачно сверкнул глазами.

– Дозволь и мне вместе с Кузьмой, пан полковник. Одному несподручно, двоим лучше: все может случиться…

– Хорошо. Идите.

Рожков и Грива молча пожали друзьям руки, быстро исчезли за внутренним парапетом стены.

Приказ о сдаче замка и отступлении за Тясмин молниеносно разнесся среди защитников крепости. Отряды сердюков и стрельцов быстро снимались со своих мест и торопились к северной башне, под которую уже закладывались пороховые мины.

Казалось странным, что на стенах не гремят пушки, не трещат мушкеты и самопалы, не орут тысячи человеческих глоток. Только ворота вздрагивали от мощных ударов тарана, – это янычары, ободренные тем, что урусы почти не стреляют со стен, возобновили свои усилия.

Пушкари, заклепав пушки, сбросили их вниз, на тех отчаянных смельчаков-сейменов, которые продолжали настырно взбираться по лестницам на стены. В ответ раздался ужасный вопль.

От взрыва мины взлетела на воздух северная башня и часть стены возле нее. Гурьба стрельцов и казаков ринулась в пролом, смяла на своем пути оглушенных и напуганных взрывом янычаров, покатилась по крутому склону вниз, к Московскому мосту.

В то же время затрещали ворота южной башни. Не выдержали крепкие дубовые брусья могучих ударов тарана – поддались. Разбитые ворота упали на землю. В замок хлынула темная волна нападающих.

Арсен схватил обессилевшего Романа под руки, потащил к пролому. Успеют ли? Он оглянулся – янычары заполняли площадь, растекались по темным закоулкам замка, догоняли замешкавшихся и не успевших вовремя уйти стрельцов и казаков и рубили их своими кривыми саблями.

Горящая конюшня освещала все вокруг.

В трепетно-кровавом свете пожара Арсен заметил Гордона. Долговязый худой шотландец быстро бежал к пороховым погребам.

«Сумасшедший! Погибнет!» – мелькнула мысль, и, оставив Романа возле пролома, он со всех ног кинулся наперерез полковнику.

К погребу они подбежали почти одновременно. Гордон распахнул прикрытые двери. Внизу копошились две темные фигуры.

– Кузьма, чего медлишь! Быстрей! – заревел шотландец. – Янычары вот-вот будут здесь!

В погребе вспыхивали голубые искры: это Грива отчаянно бил огнивом о кремень, но трут никак не загорался.

Гордон выругался и помчался к пылающей конюшие. Арсен хотел остановить его, но не успел, тот выхватил из огня горящую слегу и так же быстро побежал назад. Его заметили янычары. Большая орава их понеслась за ним.

Вскочив в двери, полковник крикнул:

– Бегите! Поджигаю! Турки близко!

Навстречу ему метнулась страшная черная фигура Гривы.

– Не смей, черт! – заорал он и вырвал из рук полковника пылающий факел. – Кузьма, выведи отсюда этого шального!

От неожиданности Гордон оторопел. А Рожков, не церемонясь, схватил его за плечи и насильно вытолкнул в двери. Увидев Арсена, крикнул:

– Забери его! Бегите живее!

Тем временем янычары заполнили весь двор замка.

Арсен потянул полковника к широкому пролому в стене, где виднелась поникшая фигура Романа.

Рожков хотел вернуться в погреб, но Грива загородил ему дорогу:

– Беги, пока не поздно! Зачем двоим пропадать? У меня с басурманами свои счеты!..

Видя колебания Рожкова, Грива огрел его по спине горящей слегой:

– Беги, сатана!..

Турки были уже в нескольких шагах. Еще мгновение и вправду будет поздно.

Рожков вихрем помчался вслед за Арсеном. Он видел, как запорожец, толкнув в пролом Гордона, схватил в охапку Романа и кубарем покатился с ним по крутому склону… Тогда, не долго думая, Рожков и сам юркнул в спасительный пролом, в мыслях умоляя всех святых спасти его, пока он будет катиться вниз. Но вдруг почувствовал, как страшная сила подняла его вверх и швырнула в бездонную тьму, покрывшую подножие Каменной горы…

…Тем временем Грива, проводив взглядом стрельца, крепче зажал в руке факел и бросился назад в погреб. За ним, распаленные боем, не соображая, куда лезут, погнались янычары.

Слыша за собой их топот, Грива сбежал по ступеням вниз и остановился на противоположной стороне узкого прохода, по обеим сторонам которого в глубоких деревянных закромах чернел порох.

Десятки янычаров, спотыкаясь, бежали к нему. Они еще не смекнули, где очутились. Видели перед собой безоружного казака и, думая, что загнали его в тупик, приближались к нему с вытянутыми вперед саблями…

Их отрезвил безумный, дьявольский смех казака. Пораженные этим ужасающим смехом, передние янычары вдруг заметили вокруг себя груды пороха и мгновенно остановились.

– Ха-ха-ха! – продолжал хохотать Грива. – Ха-ха-ха! – И его лицо, освещенное красноватым огнем, перекошенное от напряжения, злорадно исказилось.

Янычары ринулись было назад. Бежать! Но бежать некуда: узкий проход сплошь забит воинами.

– Ха-ха-ха! – еще громче захохотал Грива и швырнул пылающий факел в закром.

Страшный взрыв потряс Чигиринскую гору. Всколыхнулась земля. Яркое пламя взмыло высоко в небо, осветило весь город и его окраины. Содрогнулись мощные стены и башни крепости и рухнули всей своей тяжестью на уцелевшие дома и конюшни.

И тотчас же начался пожар. Его отблески далеко осветили все вокруг…

…Подхваченный могучей взрывной волной, Кузьма Рожков тяжело упал на кусты терна, росшие под горой, и покатился вниз. Терн исколол его, поцарапал, но спас от смерти. Внизу стрельца подхватили чьи-то сильные руки, подняли. Это был Гордон. Рядом с ним стоял Арсен. Роман лежал на земле.

– Рожков! Живой! – воскликнул полковник и крепко прижал его к груди.

– Живой, – тихо ответил Рожков и печально добавил: – А… Грива…

Все склонили головы, помолчали, отдавая последнюю дань тому, кого уже не было с ними. Потом медленно побрели к Тясмину.

На месте Калинового моста торчали сваи. В воде чернели мокрые балки и доски. Между ними барахтались воины. Одни плыли к противоположному берегу, другие, ухватившись за скользкие бревна, с завистью смотрели на тех, кто умел плавать. Третьи, нахлебавшись воды, отчаянно барахтались, умоляя о помощи, и шли на дно.

Увидав, как бесславно погибают его воины, Гордон вскочил в воду, закричал:

– Братцы, что же вы! Помогите им! Не дайте тонуть!

Его никто не слушал. Позади все ближе слышались крики турок, которые опомнились после взрыва в замке и начали преследование. В воду, между тонущими, плюхнулись первые раскаленные ядра. Янычары начали обстреливать переправу.

Гордон схватился за голову. Разве мог он еще час назад подумать, что его дивизия и полк сердюков погибнут не в бою, а в холодных водах Тясмина? Невыносимое отчаяние, словно клещами, сжало ему горло. Из многолетнего военного опыта он знал, что никакие приказы, никакие просьбы не помогут сейчас охваченному паникой войску. Но это уже, собственно, было не войско, а объятые ужасом и единственным желанием спастись толпы людей, без оружия, без старшин, которые растеряли своих воинов в этой страшной кутерьме. Теперь каждый заботился только о себе и стремился к единственной цели – добраться до противоположного берега.

Его поразила неожиданная мысль: неужели перед ним те же самые люди, которые только что так храбро сражались, самоотверженно защищали замок, бились с врагом, с презрением смотрели смерти в глаза?.. Да, те же самые люди. Но они утратили боевой дух, веру в победу, утратили, наконец, чувство локтя товарища и поэтому бесславно погибали…

Кто же повинен в этом?

В мыслях он проклинал все на свете: Ромодановского – за его необдуманный, поспешный приказ, себя – за слепое исполнение этого приказа, турок, темноту, Тясмин, ставший преградой…

Вблизи разорвалась бомба – обдала горячим жаром, осветила все вокруг. Гордон покачнулся и упал в воду. Кузьма Рожков подхватил его, помог подняться. К счастью, полковника даже не ранило.

Натыкаясь на сломанные сваи, на плавающие в воде доски от разбитого моста, на тонущие тела, они вместе поплыли к противоположному берегу…

За ними вошли в воду и Арсен с Романом.

На берегу появились янычары. Их резкие гортанные крики пронеслись над кроваво-темными волнами реки. Лишь несколько шагов отделяло их теперь от беглецов, но никто не пожелал броситься вплавь за ними. Только те, у кого оказались заряженными янычарки, выстрелили несколько раз. Пули с плеском шлепнулись в воду.

Поддерживая Романа, Арсен порывисто загребал правой рукой, вкладывая в нее и всю свою силу, и надежду на спасение. Мокрая одежда мешала двигаться, тянула вниз. Путалась в ногах прицепленная к поясу сабля. Взбаламученная тысячами рук и ног вода заливала рот. Роман потерял много крови, ослаб и, хотя шевелил ногами, еле держался на поверхности. Арсен потихоньку тянул его за собой, минуя обессиленных пловцов, которые, теряя надежду, все еще барахтались среди роголистника, обросших тиной свай и ослизлых холодных бревен.

Не широка речка Тясмин, но глубока, и уже не одному стрельцу и казаку она стала могилой. Не одной матери посеребрила тоской голову, не одну сотню маленьких деток осиротила, не одну любимую разлучила с милым…

Роман совсем обессилел. Даже не мог уже сам держаться на воде, не то что плыть. Арсен тоже терял последние силы. Берег был недалеко. С него до самой воды свисали ветви чернотала и калины. Казалось, стоит протянуть руку – и ухватишься за них. Но не тут-то было! Здесь, на повороте реки, течение было быстрым и сносило в сторону, а водоворот затягивал на дно.

Несмотря на то, что ночная вода была прохладной, Арсену стало жарко. Неужели суждено утонуть? И никто никогда не расскажет Златке, где погиб ее любимый, не покажет его могилы. Не принесет матери в Дубовую Балку весть о последних минутах сына.

Он стиснул зубы и плыл по-собачьи, отчаянно бултыхая ногами и свободной рукой. Иначе уже не мог. Боялся, что если на миг опустит ноги вниз, то уже не сможет плыть дальше, они потянут его в холодную бездну, на темное илистое дно.

Берег медленно приближался. К нему – на всем протяжении, сколько мог видеть глаз, – тянулись мокрые растопыренные руки тех, кто доплыл раньше. Но не всем удавалось выбраться на него. Арсен видел, как некоторые тщетно пытались дотянуться до ближайшей ветки-избавительницы, а потом опускались под воду и больше не появлялись на поверхности.

Он еле-еле доплыл. Уцепился коченеющими пальцами за ободранную ветку калины, а сил, чтобы вылезти из воды, уже не было. Ноги не доставали дна. Обрывистый берег отвесно уходил вниз. Изо всех сил сжимая в руке спасительную ветку, Арсен подтянул к себе Романа. Перевел дух. Выплюнул изо рта воду с тиной. Нащупал коленом узкий уступчик, вымытый течением, и встал на него. Сердце билось в груди, как у больного лихорадкой. Всем этим он был так угнетен и утомлен, что даже не ощутил радости от спасения.

Кто-то протянул ему руку. Сначала он приподнял Романа, потом уже вылез сам. Романа положили на берегу, и он в изнеможении застонал, Арсен сел под вербой, опершись спиной о ее корявый ствол, скорбно смотрел на Чигирин. Видел, как багровые отблески выхватывали из тьмы руины Нижнего города и мрачную громаду Каменной горы.

Среди пожарищ сновали темными призраками янычары.

Арсен тяжело вздохнул и вздрогнул от внезапного холода, охватившего грудь и сжавшего, как тисками, сердце. Неужели все это произошло в действительности? Неужели он собственными глазами видит страшные руины Чигирина?.. Арсен провел ладонью по мокрому лицу, смахивая невидимые в темноте слезы, и впервые пожалел, что его не сразила сегодня вражеская пуля или не затянул водоворот в холодную бездну Тясмина.

11

Самойлович и Ромодановский отдали приказ войскам отступать к Бужинской гавани на Днепре.

Под покровом густого предутреннего тумана стотысячное московское и украинское войско тихо снялось с позиций на левом берегу Тясмина. Все были подавлены: позади, у врага, оставались руины Чигирина, оставалась половина украинской земли – Правобережье. И хотя военачальники, рядовые казаки и стрельцы понимали, что это еще не поражение, ибо пока существует боеспособное войско, можно надеяться на успешное завершение войны, но все же каждый чувствовал вину перед отчизной, перед погибшими товарищами за это отступление.

Рано утром хан Мюрад-Гирей пронюхал, что урусы отступили. С крымской и ногайской ордами кинулся вдогонку и, надеясь на легкую добычу, напал на правое крыло казачьих полков. Но, встретив шквальный огонь из мушкетов и пистолетов, татары, вооруженные преимущественно луками и саблями, отхлынули назад, потеряв немало воинов, а с ними – надежду поживиться богатым обозом противника.

На помощь хану вскоре прибыли спахии, янычары и отряды легкой конницы акынджиев. Внезапными налетами они теребили арьергарды отступающих. То здесь, то там вспыхивали короткие кровопролитные стычки. Обе стороны несли чувствительные потери. Весь путь от Тясмина до Днепра был усеян трупами.

Позади с главными силами спешил Кара-Мустафа. Окрыленный взятием Чигирина, он надеялся наголову разбить урусов и победоносно закончить этот тяжелый поход на север. Из Стамбула его уже торопили, подгоняли, так как надвигалась большая война с Австрией.

К вечеру оба войска остановились. Московское и украинское, опираясь флангами на берега Днепра, начало поспешно окапываться на высоких холмах. Турки попытались с ходу сбросить урусов в реку, но, встретив решительный отпор, отступили немного и с сумерками боевые действия прекратили.

В обоих станах воцарилась напряженная тишина. В тылах вспыхнули костры: кашевары готовились варить ужин и одновременно завтрак на утро. Фыркали уставшие кони. На взгорках виднелись часовые.

Стрельцы, драгуны, казаки и вся военная прислуга – ездовые, фуражиры, маркитанты, цирюльники – всю ночь копали шанцы[170], устанавливали на возвышенностях пушки, перед шанцами вбивали в землю острые колья, чтобы захлебнулась атака вражьей конницы, подвозили порох, ядра. Ни один воин не ложился спать. И хотя никто не подгонял, все работали до седьмого пота. Знали: судьба каждого зависит от того, насколько удастся укрепить свой стан.

Казаки, кроме всего, по своему обыкновению, нарыли волчьих ям, а позади шанцев плотно поставили возы с нацеленными вперед оглоблями и дышлами. Для конницы это были почти непреодолимые укрепления. Да и пехота штурмовала их с большим трудом.

К утру стан превратился в мощное укрепление.

С восходом солнца османское войско пошло в наступление. Бужинские поля и приднепровские кручи вдруг всколыхнулись от рокота пушек. Черные бомбы с тлеющими фитилями тяжело падали на землю и разрывались со страшным грохотом, вздымая вверх столбы огня, земли человеческих тел.

Кара-Мустафа направил главный удар против Лубенского полка, стоявшего на стыке с войсками Ромодановского, рассчитывая прорвать оборону ненавистных урусов именно здесь.

Тысячи вражеских пехотинцев с диким ревом кинулись на штурм земляных укреплений.

Лубенцы лежали в шанцах в три ряда: в последнем ряду заряжали мушкеты, казаки среднего – передавали передним, а также постепенно заменяли убитых и раненых, а передние вели беспрерывный огонь по наступающим. Янычары падали, скошенные пулями, проваливались в волчьи ямы, натыкались на острые колья. Все больше и больше их корчилось в предсмертных муках.

Но сзади напирали новые полчища. Блестели на солнце сабли и ятаганы, шелестели на ветру знамена, призывно распевали рожки и зурны, тревожно гремели тулумбасы. А над всем несся нечеловеческий крик: «Алла! Алла-а-а!»

Оставив Романа в полковом госпитале, разместившемся внизу, на берегу Днепра, Арсен присоединился к своим землякам-лубенцам и теперь лежал в переднем ряду, как раз на стыке с дивизией Гордона. Его соседом слева был дядька Иваник, а справа – Кузьма Рожков. Освобождение Романа и героическая смерть Гривы сблизили запорожца со стрельцом, и они, воспользовавшись соседством своих частей, залегли в шанце бок о бок. Хорошо иметь в бою смелого и верного товарища!

Первые янычарские атаки захлебнулись. Бросив убитых и раненых, янычары откатились назад.

Иваник потирал руки, радовался:

– А, чтоб вам пусто было, тикаете! Задали вам перцу, знаешь-понимаешь! Попробуйте еще разок сунуться сюда, черти плешивые, – тут вам и каюк! – Он погрозил маленьким кулачком. – Не на таких напали!

Арсен и Рожков добродушно посмеивались над задиристым казачком. Неизвестно еще, как поведет себя хилый Иваник в рукопашном бою, а стреляет он, прямо сказать, неплохо.

После короткой передышки турки снова пошли в наступление. Ударили тулумбасы – и темные вражеские лавы неистово понеслись на сердюцкие шанцы, захлестнули их бешеной злобой, как морским прибоем. Залп из мушкетов не остановил их. Завязался рукопашный бой.

Озверевшие янычары с визгом налетали на сердюков. В шанцах, на холмах, между возами тысячи людей, побросав мушкеты, рубились саблями. Лубенцы стояли бесстрашно, не отступали ни на шаг. Рядом с ними – стрельцы Гордона.

Сердце Арсена кипело яростью и местью. Его сабля взлетала без устали. Он видел перед собой врагов, которые безводной полуденной степью тащили его на аркане, издевались над ним и избивали, как скотину. Теперь они пришли сюда, чтобы сделать то же самое со всеми его близкими, со всем его народом… Нет, скорее он костьми ляжет на этих лысых приднепровских холмах, нежели увидит, как басурманская сыромятина свяжет белы руки Златки и Стеши!..

Бой кипел по всему полю. Но каждому бойцу казалось, что именно на него налетали самые отчаянные янычары, что именно он отстаивает сейчас честь всего войска.

Рядом с Арсеном дрались Иваник и Кузьма Рожков. Маленький сердючок оказался на редкость бесстрашным человеком. Он не мог дотянуться своей сабелькой до врагов, но нападал на них так яростно и самоотверженно, что те, пораженные неожиданным напором и особенно пронзительным визгом, с которым набрасывался на них «Малый шайтан», отступали. Но они не могли уйти от сабли Звенигоры. Никогда еще не дрался запорожец с таким неистовым подъемом, как сегодня. Весь холм, на котором турки окружили их троих, был покрыт телами убитых и раненых янычаров.

– Арсен, стерегись! – вдруг крикнул Ив аник.

Тот оглянулся. На него мчался, страшно выпучив глаза, янычарский ага. Длинная кривая сабля высоко занесена для удара. Еще миг – и она рассечет голову Арсену. А здесь, спереди, наседают сразу трое… Спасения нет!

Это понял и Иваник. Его маленькое тело собралось в тугую пружину и метнулось клубком под ноги турку. Янычар споткнулся и упал. Оба покатились по земле. Блеснула сабля Рожкова и спасла Иваника от неминуемой смерти.

Иваник вскочил, пнул ногой еще теплое тело аги:

– С тебя хватит, т-турчина! Отвоевался, знаешь-понимаешь! – И снова, схватив саблю, кинулся на врагов.

На выручку лубенцам подошел Миргородский полк во главе с самим гетманом. Миргородцы обогнали Самойловича, ворвались на позиции лубенцев и ударили с ходу… Тысячеголосое «слава» всколыхнуло воздух. Янычары дрогнули. Отступили. Старались задержаться в предполье, но натиск был таким сильным, что бежали они до своих шанцев.

На второй и третий день Кара-Мустафа направил огонь всех своих пушек на курские и московские стрелецкие полки. После жесточайшего обстрела, длившегося от рассвета до заката, янычары, спахии, сеймены в пешем и конном строю непрерывно, до самого вечера, атаковали эти полки, пытаясь прорвать оборону урусов. Но и здесь успеха не имели. Заполнили телами раненых и убитых все шанцы, обильно полили кровью рыжие крутые возвышенности – и снова отступили.

А в ночь на 18 августа 1678 года московские и украинские войска перешли в решительное наступление по всему Бужинскому полю.

Бой начался одновременно на всех направлениях. Скрытно подобравшись апрошами к вражеским позициям, стрельцы и сердюки густой лавиной ворвались в турецкие шанцы. На левом крыле конные казачьи полки с ходу глубоко вклинились между Крымской и Буджакской ордами.

Ночь была тихая, лунная. В безоблачном темно-синем небе летающими светлячками мерцали огромные серебристые звезды. Внизу, под холмами, голубым хрусталем блестел под луною Днепр.

И ночь, и приднепровские холмы в один миг содрогнулись от топота, крика, пушечной пальбы и мушкетной трескотни. Гигантской подковой – на несколько верст – забурлило, загудело, заклокотало неистовое кровавое сражение.

До самого рассвета битва бушевала с переменным успехом. Янычары и ордынцы отчаянно сопротивлялись. Силы противников были почти равными.

Но вот Самойлович и Ромодановский ввели в бой два свежих пехотных полка. Потрепанные турецкие воины не выдержали стремительного удара и – покатились назад. Стрельцы и сердюки перемахнули через вражеские шанцы, врезались в толпу беглецов, нагоняя на них страх и панику.

Арсен с Рожковым и Иваником оказались в самом центре боя. Резервные полки стрельцов и сердюков наступали как раз через их позицию и вовлекли и их с собой в прорыв, образованный в турецкой обороне. Они бежали вместе со всеми, кричали, взмахивали саблями и рубили темные фигуры, появлявшиеся из предрассветной мглы.

Когда взобрались на холм, увидели, что слева и справа турки остались далеко позади. Перед ними – шагах в ста – на кургане виднелся большой шатер, возле которого на высоком толстом шесте колыхался бунчук. Перед шатром – большая группа людей. В серой дымке нельзя было разобрать, кто это, но какое-то предчувствие подсказало Арсену, что перед ними – сам визирь Кара-Мустафа со свитой… Какой превосходный случай захватить его в плен! Еще один рывок – и…

Но тут запорожец замыслил иное. Вспомнил, как не раз повторял ему старый Метелица: «Если хочешь меньшими силами одолеть сильного врага, придумай что-нибудь такое, чтобы заронить в его сердце страх. Убей в нем веру в победу!» И время сейчас самое подходящее, чтобы подорвать боевой дух османских воинов.

Арсен остановился, поднес ко рту сложенные рупором ладони и громко, пересиливая шум боя, закричал по-турецки сначала в одну, а потом в другую сторону:

– Ойе, правоверные, урусы обошли нас! Хан Мюрад-Гирей, да будет проклято имя его навеки, позорно бежал с поля боя! Ойе, вай, вай! Верные сыны падишаха, будем стоять насмерть на этой земле сарматской, но не отступим ни на шаг! С нами Аллах!..

Громкий голос казака гулким эхом прокатился над землей, над тысячными полчищами, что неистовствовали в вихре смертельного боя. Страшные слова об отступлении и бегстве хана, о том, что урусы обошли их и вот-вот ударят с тыла, стократ повторенные десятками, а то и сотнями уст, мгновенно разнеслись по турецкому войску. Пусть не все поверили им, пусть аги и паши опровергают их – дело сделано! Эти слова, как шашель, подточат боевой дух воинов, заползут холодным липким страхом в их сердца, поколеблют стойкие до этих пор янычарские ряды.

А теперь – вперед!

Арсен догнал Кузьму и Иваника.

Они повернули немного левее, где на фоне утреннего неба виднелся увенчанный золоченым шаром с полумесяцем бунчук. За ними ринулись десятки воинов. Впереди, шумя и галдя, беспорядочно отступали поредевшие сотни спахиев. На холме, возле шатра, несколько янычаров из свиты визиря, заметив, как на них неудержимо катится вал стрельцов и казаков, пронзительно закричали:

– Урусы!

Их крик всполошил визиря и его свиту. Турки поспешно садились на коней.

– Ура-а! – вдруг во всю глотку завопил Кузьма Рожков. – Ребята, хватай Кара-Мустафу!

Стрельцы – а их все больше и больше врывалось в прорыв – бросились к шатру. Навстречу им стали разворачиваться лавиной конники. Остро блеснули сабли. Еще мгновение – и склоны холма обагрятся кровью.

Но свита и стража визиря не приняли боя. Чей-то резкий окрик заставил их повернуть коней назад и, прикрывая всадника в белом тюрбане, умчаться прочь.

Арсен подбежал к шатру, рубанул саблей по тонкой высокой жерди, на вершине которой, на позолоченной перекладине, развевалось пять пышных конских хвостов, украшенных самоцветами, парчовыми кистями и разноцветными лентами.

Пять бунчуков!

Значит, он не ошибся. Это действительно ставка пятибунчужного паши – великого визиря и сераскера[171] Кара-Мустафы!

С другой стороны рубанул Кузьма Рожков.

Шест качнулся и переломился. Описав в утреннем бледно-розовом небе большой полукруг, бунчук тяжело шлепнулся наземь.

Тем временем расторопный Иваник шмыгнул в шатер и минуту спустя выбежал оттуда радостно-возбужденный, с небольшой, но богато инкрустированной золотом и драгоценными камнями коробочкой в руках.

– Братцы! Арсен! Во! Поглядите, знаешь-понимаешь, что я достал!.. Вот обрадуется Зинка, когда привезу ей такой подарок!

Арсен взял коробочку – раскрыл. Это была капторга[172], в которой хранился не менее роскошно изданный и украшенный Коран – священная книга мусульман.

– Зинке эта штукенция ни к чему, Иваник. Не станет же она молиться, как туркеня… Подари лучше полковнику, а то и самому гетману – спасибо скажут!

Иваник на миг задумался, а потом хитро улыбнулся и пустился в рассуждения:

– А что – это мысль, знаешь-понимаешь!.. Нам с Зинкой и впрямь это ни к чему – ни в печь, ни к порогу!.. А гетману – знатная цацка!.. Подойду да и скажу: «Вот, ясновельможный пан гетман, молитвенник самого великого визиря… В бою добыл… С почтением дарю его тебе, ваша милость…» А гетман от удовольствия прищурит глаза и ответит: «Спасибо, ерой! Чем же наградить тебя?» А я ему: «Чем изволишь, пан гетман». Гетман мне: «Дам тебе семь пар волов». А я ему: «Зачем мне семь пар волов? Я и с одной парой управлюсь на своем поле… Лучше вели, ясновельможный гетман, за верную службу дать железный панцирь и шлем». Удивился бы он: «А для чего тебе?» – «Да как же, пан… Это – наилучшая защита от жинкиного макогона[173]. Как только двинется на меня, я панцирь на себя, шлем на голову, а тогда – лупцуй, клятая, покуда силушки хватит!»

Стрельцы захохотали. Те, кто порасторопнее, потрошили шатер визиря. Арсен и Рожков осматривали с высоты кургана поле боя.

На востоке светало.

Страшный, тревожный крик пронесся по турецкому войску. Не видя бунчука над шатром визиря, охваченные смертельным страхом, воины пришли в смятение. Значит, правда, что урусы обошли! Правда, что татары бежали! Турецким войском овладела паника.

Над Бужинским полем клубились черные дымы. Ржали кони. Стонали раненые. Нарастали протяжные победные крики – ура, слава!

Турки отступали. Бросая на произвол судьбы раненых, пушки, возы, шатры, табуны скота, они все быстрей и быстрей катились по степи на юг, к Тясмину, преследуемые победителями. И снова войско падишаха, как в прошлом году, пошло «по спасительному пути отступления».

Это была полная победа!

Арсен на радостях ударил шапкой оземь, завертелся, как мальчишка, на одной ноге, сгреб в объятия Иваника и Рожкова, крепко прижал их к груди.

– Победа, братья! Победа! Го-го-го-о!.. Бегут турки! Бегут, проклятые!..

Он оглянулся. Сколько охватывал взор, огромные волны людей и коней быстро откатывались с приднепровских высот и растворялись в голубоватом утреннем тумане. Уже исчез из глаз всадник в белом тюрбане – визирь Кара-Мустафа, исчезла его свита. Изо всех сил старались не отстать от визиря паши со своими отрядами.

Арсен представил, как среди этого разномастного и разноликого скопища завоевателей бегут, если еще живы, Гамид и Сафар-бей, Свирид Многогрешный и тщедушный бесталанный Юрась Хмельниченко… Связанные на жизнь и смерть с войском визиря, они мчатся вместе с ним без оглядки в серую мглу безвестности… Арсену безразличны теперь и Сафар-бей, и Многогрешный… Гамид! Вот с кем хотелось бы ему встретиться, чтобы скрестить сабли! До сих пор не остыл в его сердце адский гнев, вызванный жестокостью и коварством спахии. Да нет! Разве найдешь его среди этой бешеной круговерти? Теперь, должно быть, навеки разошлись их дороги, и судьба никогда не сведет их на этой бескрайней земле.

Его раздумья нарушил голос Иваника:

– Арсен, айда со мной! Видишь, турки обоз бросили. Будет чем поживиться!

И он первым быстро сбежал с холма и, проворно перебирая маленькими ножками, помчался к покинутому врагами лагерю.