Письмо запорожцев дошло до султана. Разъяренный неудачными походами на Чигирин, Магомет Четвертый просто обезумел от неслыханной наглости, по его мнению, каких-то бродяг, голодранцев, которые посмели так зло высмеять его, самого наместника Аллаха на земле. Драгомана из бывших полоненных казаков, который прочитал и перевел письмо, велел немедленно казнить, а свиток желтоватой плотной бумаги бросил под ноги, в ярости топтал его, а потом сжег над свечкой.
– Я уничтожу Запорожье!.. – кричал в исступлении.
Истошный крик разнесся по всем уголкам огромного султанского дворца. Испугалась дворцовая стража. Побледнели паши и чауши, упали ниц все, кто был в тронном зале, ожидая выхода своего повелителя.
– Сровнять с землей эту гнусную Сечь! – еще громче визжал султан, оглядывая мутными от гнева глазами согнутые спины подданных.
Визирь, паши, великий муфтий, ученые муллы, чауши эхом откликнулись:
– Воля падишаха – воля Аллаха!
В конце декабря, зимней студеной ночью, крымский хан, выполняя приказ султана, с сорокатысячною ордою и пятнадцатью тысячами янычаров и спахиев, присланных по морю из Турции, тайными дорогами, известными только опытнейшим проводникам, подходил к Сечи.
Еще в Бахчисарае он вместе с мурзами и гениш-ачерасом[178] Мурас-пашой обдумали, как уничтожить гнездо гяурских разбойников – Запорожскую Сечь. Все согласились с тем, что запорожцев надо застичь внезапно, когда они не ждут нападения и когда их в Сечи поменьше. Известно, что на зиму запорожцы расходятся по зимовьям, оставляя лишь шестьсот-семьсот человек для охраны крепости. Поэтому хан и надумал напасть в ночь на второй день Рождества, рассчитывая, что запорожцы перепьются в праздник, будут спать как убитые и их легко будет перерезать, как куропаток.
Хан горбится в седле, кутаясь в теплый тулуп. Но мороз щиплет за нос и щеки, а свирепый северный ветер забирается под суконный башлык и вгрызается в тело.
Орда пробирается степью тихо. На последнем привале воины вволю накормили коней, чтобы не ржали, приладили, приторочили все оружие, чтоб не было слышно бряцанья. Только глухой гул несется над землей от тысяч копыт, но и его ветер относит прочь от Сечи в ногайские степи.
Из темноты вынырнули два всадника. Подъехали к хану, поклонились. Хан натянул повод, остановился. Узнал мурзу Али из улуса Ширин-бея. Второй всадник держался позади.
– Великий хан, – сказал Али, – в двух фарсахах отсюда Днепр. На той стороне – Сечь. Наш друг Чернобай говорит, что здесь должна быть казачья застава. Я приказал передовому отряду остановиться…
– Хорошо. Но не будем же мы стоять здесь бесконечно. Возьми полсотни воинов, Али, проберись незаметно вперед, найди заставу. Чтоб ни одной души не выпустили! Мы должны подойти к Сечи незамеченными! Пусть Чернобай покажет дорогу.
– Повинуюсь, великий хан!
Всадники развернули коней – помчались в холодную темень ночи.
Вскоре все войско собралось в глубоком овраге. Али с Чернобаем отобрали самых ловких воинов, спешились и тихо, друг за другом отправились вперед. На вершину холма выбрались, прижимаясь к земле, притаились в зарослях сухой, полузанесенной снегом полыни. Дальше Чернобай пополз один.
Снег набивался ему в рукава, голенища. Поземка секла лицо. Но он не обращал на это внимания. Как хищный зверь, раздвигал острым лицом бурьян, принюхивался к морозному воздуху.
Вдруг замер: запахло дымом. Приподнял голову над сугробом, осмотрел все кругом. На холме виднелась черная сторожка. Возле нее, на фоне темно-серого неба, вырисовывалась треногая вышка.
Бекет![179] Запорожская застава!
Чернобай тихо свистнул. К нему подполз Али. Позади него, в сухих заснеженных стеблях бурьяна, темнели лохматые малахаи татар.
– Али, застава… – прошептал Чернобай, показывая пальцем на сторожку. – На вышке никого нет. Холодно, все попрятались… А может, и спят… Возьми трех самых сильных батыров – пойдем с ними впереди. Остальные пусть двигаются следом!
Пять фигур направились к сторожке. Зажав в руке ятаган, Чернобай полз первым. Еще издалека он заметил часового, который в тяжелом овечьем тулупе дремал под навесом. Оттуда доносилось тихое конское ржание.
Чернобай подал Али знак, чтобы тот остановился со своими сейменами, а сам обошел сторожку с противоположной стороны. Осторожно выглянул из-за угла. Убедился, что часовой спит. Тогда смело вошел под навес, схватил казака за ворот и вонзил ятаган в спину. Часовой захрипел и упал лицом в снег.
В минуту татары окружили сторожку. Чернобай приоткрыл дверцу, пригнулся и шагнул вниз. За ним полезли Али и его батыры. Изнутри потянуло теплом и запахом хлеба с чесноком. Справа от двери на дощатых нарах вповалку спали четыре казака. Слева, в небольшой печке с лежанкой, тлел малиновый жар.
Один из казаков поднял голову:
– Это ты, Прокоп?
– Я, – ответил Чернобай, надвигаясь.
– А кто это с тобой?
– Куренной замену прислал…
– Замену? – В голосе казака послышалось удивление. – На кой черт нам замена? Мы и сами до утра додежурим!
Продрав глаза, казак глянул на людей, которых все больше набивалось в тесную землянку. Почему их так много?.. Но тут – наверное, от притока свежего воздуха через открытые двери – в печурке вспыхнуло пламя и осветило сторожку. Казак вытаращил от страха глаза, отпрянул к стене, пытаясь вытянуть саблю…
– Братья! Татары! – успел крикнуть он и тут же рухнул на пол. Чернобай ятаганом перерезал ему горло.
Татары навалились на ошалевших казаков, которые так и не поняли, откуда на них свалилось лихо.
– Берите живьем! – приказал Али.
Казаков загнали в угол. Кто-то подбросил в огонь сухого бурьяна. Пламя осветило черные закопченные стены землянки, кровавым отблеском упало на серые лица полоненных.
Чернобай толкнул одного из них в плечо:
– Хорь, ты?
Тот вздрогнул, съежился. Но, узнав своего прежнего хозяина, рванулся вперед и упал на колени.
– Пан Чернобай! Пан Чернобай! – залепетал. – Неужто вы? Сам Бог послал мне вас…
– Вставай, вставай, Хорь!
Хорь поднялся.
– Ты сделал то, что я приказал?
– Нет, но у меня… Мне Бог пошлет удачу…
– Удачу, удачу!.. Мерзкий трус!.. Ты уже полгода в Запорожье!.. Ну, об этом я тебя попозже спрошу… Говори, как пробраться в Сечь?
Сообразив, что буря пока пронеслась, Хорь сразу оживился.
– С ними? – кивнул на татар, молча стоявших с обнаженными ятаганами и саблями.
– Конечно.
– Есть одна лазейка… Небольшая тайная калитка, через которую запорожцы воду носят с Днепра. Она не запирается…
– Хорь! – крикнул казак, стоявший справа от предателя. – Ты что надумал? Иуда проклятый!
Хорь презрительно ухмыльнулся:
– Заткнись, Товкач! – И, обращаясь к Чернобаю, добавил: – Однако, пан, одни вы ее не найдете. Я покажу!
Он боялся, что, открыв тайну, станет ненужным Чернобаю и тот прирежет его в этой землянке. Но не знал Хорь, что и так был на волосок от смерти. Обычно неповоротливый Товкач молниеносно кинулся на него, схватил руками за горло. Хорь захрипел. Тут бы ему и конец, если бы Чернобай не полоснул Товкача ятаганом по руке. Товкач вскрикнул и выпустил свою жертву. Перепуганный Хорь шмыгнул под нары. В землянке завязался неравный бой. Раненый Товкач здоровой рукой с силой оттолкнул Чернобая и схватил саблю со стены. Замахнуться в низкой землянке невозможно, и он воткнул ее в ближайшего татарина. Тот с визгом упал под ноги своим одноплеменникам. Татары кинулись на Товкача.
– Савва, бей их, собак проклятых! – заревел Товкач.
Но Савва и сам уже метнулся на помощь товарищу. Сорвав со стены полку, с которой посыпались на пол глиняные горшки с пшеном, миски и ложки, он огрел ею по голове толстомордого батыра. Тот захлопал глазами и повалился навзничь, перегораживая собой дорогу к казакам.
Использовав замешательство врагов, Товкач нанес еще один удар ближайшему татарину. Им оказался мурза Али. Острие сабли скользнуло по густой шерсти кожуха, вошло в горло. Мурза захрипел и рухнул, как сноп, на руки своим сейменам.
В то же мгновение упал и Товкач: окровавленный ятаган Чернобая пронзил ему грудь.
Казак Савва ненадолго пережил товарища. Разъяренные смертью своего мурзы, ордынцы накинулись на него стаей, как волки. Пригвожденный несколькими ятаганами и саблями к деревянной стене, он так и умер, стоя с полкой в руках.
– Ой, вай, вай! – поднялись вопли над мурзой. – Какой славный батыр погиб от рук этих нечестивых собак-гяуров, гнев Аллаха на их головы!
– Что скажет хан, когда узнает, что мы не уберегли своего мурзу! Ой, вай, вай!
– Хватит голосить! – гаркнул Чернобай, вытирая об одежду Товкача ятаган. – Великий хан ждет вас! Айда! Мы свое дело сделали – заставу уничтожили, получили проводника, который проведет нас незаметно в Сечь… За это хан наказывать не станет. А мурза уже в райских садах Аллаха… К чему печалиться о нем!
И правда, хан воспринял известие о смерти Али довольно спокойно. Когда Чернобай сказал, что пленный казак – его бывший слуга – знает тайный ход в Сечь, он обрадовался, сочтя это и удачей, и счастливым предзнаменованием. Тут же было решено изменить прежний план нападения. Вместо штурма крепости хан предложил потихоньку войти в нее янычарам и спахиям, которые внезапным ударом уничтожат всех запорожцев. Орде поручалось окружить крепость так, чтобы и мышь из нее не проскочила.
Мурас-паша согласился с ханом, и войско в полной тишине тронулось дальше.
К полуночи Хорь провел нападающих через замерзший Днепр и быстро разыскал в стене замаскированную калитку.
Мурас-паша собрал начальников.
– Первым войдет в крепость Сафар-бей со своими воинами, – распорядился он. – Если казаки не обнаружат нас раньше времени, боя не начинать – пусть сначала войдут внутрь все отряды. Я сам подам знак для атаки… Айда! Смерть гяурам! Пусть славится имя пророка!
Хорь и Чернобай первыми прошмыгнули через калитку в Сечь. Убедившись, что куда ни глянь – нигде ни души, казаки спят по куреням, подали знак. Сафар-бей начал пропускать своих людей.
Лезли по одному, придерживая оружие, чтоб не звякнуло.
– Быстрей! Быстрей! – подгонял Сафар-бей.
К нему подошел Гамид. Толстый, закутанный в теплую бекешу и островерхий башлык, он походил больше на купца, чем на воина. В поход его послали потому, что он уже бывал в Сечи, а это могло оказаться полезным для нападающих. С ним был небольшой, но хорошо вымуштрованный отряд спахиев.
Вид у Гамида был встревоженный. Его одутловатое темное лицо при лунном свете отливало старой бронзой, в движениях чувствовались торопливость, неуверенность. Возможно, ему нелегко говорить с Сафар-беем, который, несмотря на все старания спахии, решительно не желал сделать ни шага к примирению. Не исключено, что Гамид и впрямь испугался. Как-никак приходилось лезть в самое пекло, к самому Урус-Шайтану! Вопреки надеждам хана и гениш-ачераса на легкую победу, рядовые чорбаджии и аскеры в глубине души очень сомневались в безопасности этой затеи – разбить и уничтожить запорожцев в самой Сечи, где казаки чувствуют себя как рыба в воде. Правда, все складывается так, что запорожцам не помогут и родные стены. Но все же при одной мысли, что очутишься в самом логове этих хорошо известных сорвиголов, отчаянных забияк и, надо отдать должное, прославленных и храбрых рыцарей, поразил бы их Аллах, всем становилось жутко. Поэтому и Гамид чувствовал себя прескверно.
– Сафар-бей, свет очей моих, забудем взаимные обиды, – произнес он тихо, чтобы услышал только бюлюк-паша. – Не до этого теперь!.. Не нравится мне эта западня, в которую нас загоняют хан и гениш-ачерас. Не верю я тем двоим гяурам…
– Мне они тоже не внушают доверия, но им верят те, кто поставлен над нами. Мы ничего не можем поделать!
– Надо быть настороже и, в случае чего, выручать друг друга.
– Не бойся, ага, все будет хорошо. У нас пятнадцать тысяч. А казаков всего пятьсот-шестьсот человек. К тому же, как сообщили лазутчики, они пьяны… Мы перережем их быстро! К рассвету все будет закончено! Да поможет нам Аллах! – сухо ответил Сафар-бей.
Гамид понял, что и теперь примирение не состоялось. И ему стало досадно, ибо он верил в счастливую звезду Сафар-бея, в то, что молодой и решительный ага достигнет высокого положения в империи и сможет во многом быть ему полезным.
– Хорошо, если так, – буркнул кисло. – Да будет Аллах милостив к нам!.. Но, откровенно говоря, тоскливо у меня на сердце…
Сафар-бей промолчал и пошел к лазу, нырнул в него. Гамид поежился, глубоко вздохнул и стал следить, как один за другим исчезают в темном отверстии его люди.
И вот, наконец, все воины гениш-ачераса в Сечи. Хан с половиною орды остановился на берегу Днепра. Вторая половина окружила крепость со стороны Чертомлыка и поля.
Зловещая тишина нависла над Сечью. Не было слышно даже дыхания многих тысяч аскеров. Не дымились над куренями обмазанные глиной широкие трубы. Спали под теплыми кожухами в высокой башне казаки-часовые.
Янычары и спахии запрудили весь сечевой майдан и плотной толпой растеклись между куренями. Их было так много, что все стояли вплотную друг к другу. Ждали приказа – ворваться в курени. Но приказа почему-то все не было. В тесноте чорбаджии потеряли связь. Каждый боялся произнести хоть слово, чтобы не всполошить запорожцев. Куда-то запропастился гениш-ачерас.
Сафар-бей со своими людьми оказался напротив длинного выбеленного куреня. Там, за сплетенными из лозы и обмазанными глиной толстыми стенами, спали, не подозревая о смертельной опасности, казаки. Бюлюк-паша находился в переднем ряду янычар, которые едва сдерживали массу воинов, напирающих сзади.
Рядом с Сафар-беем стояли его верные телохранители – Карамлык и великан Абдагул. Они уперлись ногами в снежный сугроб, принимая на себя напор многих тел, прикрывая агу.
Сафар-бей волновался. Проклятье! Когда же, наконец, будет подан сигнал к бою?..
В Переяславском курене спали не все. Несколько казаков в дальнем углу, а среди них Арсен Звенигора, Воинов, Метелица и Секач, накрывшись ряднами, склонились над свечой и играли в карты. На скамье, заменявшей игрокам стол, блестело золото и серебро.
Деда Шевчика с ними не было. Ему еще с вечера не пофартило. Проигрался он до нитки и с досады завалился спать. Надо же так – не повезло ему и с местом для сна. Он любил примоститься у печки или на лежанке, чтобы погреть старые косточки. Но сегодня в курене яблоку негде упасть: со всех сторон – с дальних зимовьев, с Правобережья, с Левобережья до Слобожанщины – приехали запорожцы, созванные для переизбрания кошевого. По этой причине все были трезвые, хотя за счет сечевой скарбницы было заготовлено немало горилки, пива и меду, чтобы повеселиться, но только после выборов. На всех нарах плотно, как сельди в бочке, лежали казаки.
Шевчик потоптался было возле печки и лежанки, но не нашел там ни щелочки, чтобы втиснуться между казаками, храпевшими на все заставки.
Пришлось старому лечь возле окошка. Накрылся с головой стареньким кожушком, свернулся калачиком и заснул.
Далеко за полночь дед Шевчик вдруг проснулся. Ему приснился страшный сон.
Будто поплыл он на каюке ставить мережи в Чертомлыке. И заплыл подальше, туда, где рыбы видимо-невидимо и где не каждый казак отважится ловить. Только кошевой Сирко заплывает сюда – ему что, он и самого черта не боится. Бывалые казаки рассказывают, что когда атаман еще был молодым и вместе с товарищами искал место для новой Сечи, то заплыл однажды из Днепра в какую-то неведомую речку с темными глубокими ямами, крутыми берегами и густыми зарослями кувшинок. Понравилось ему это место. Вышел из челна на берег, чтобы присмотреть, где крепость ставить, и вдруг как выскочил из камышей огромный рогатый черт и попер прямо на него. Клыками клацает и рога наставляет – хочет растоптать казака или хотя бы напугать, чтобы деру, значит, дал. Да не на такого напал! Вытащил Сирко из-за пояса пистоль да как бабахнет – черт так и млыкнул в воду! Забулькал и на дно пошел, только волны побежали. А Сирко привел казаков и построил Сечь как раз на том месте, где впадает в Днепр та безымянная речка, которую в память о победе над чертом с тех пор и прозвали Чертомлыком… Вот и подумал во сне Шевчик: «Сирко не забоялся черта, когда тут ни одной христианской души не было, так чего же мне бояться теперь? Поплыву – поставлю мережи там, где никто еще не ставил! Наберу утречком рыбы полный челн!» Заплыл он с чистого плеса в тихую заводь, выбрал подходящее место, но только опустил мережу в воду – как вынырнет из глубины какое-то чудище-страшилище, да как схватит казака за правый ус и потянуло книзу…
Обливаясь от страха холодным потом, Шевчик захлопал глазами. И правда, за правый ус его кто-то крепко держит. Что за нечистая сила! Кажется, он уже и не спит… И не пил с вечера…
Пошарив вокруг рукою, старик понял, что страх его напрасен. Просто длинный седой ус примерз к подоконнику и держал его, как на привязи.
Не без сожаления Шевчик отрезал ножом кончик уса, перекрестился и сел, опираясь рукой на обледенелый подоконник. В курене было темно. Только в углу мигала под рядном свечка: картежники еще не ложились спать. А во дворе светил месяц. Сквозь верхние, незамерзшие стекла пробивалось голубоватое сияние.
«Должно быть, уже и до утра недалече, – подумал дед Шевчик. – Месяц, кажись, за сторожевую башню заходит». И чтобы убедиться, что скоро утро и ему недолго осталось ворочаться в бессоннице с боку на бок на жестких досках, выглянул сквозь оконце во двор.
Сначала старый казак подумал, что он либо спит, либо рехнулся. Прямо перед окном, всего в трех-четырех шагах от куреня, стояла сплошная стена из янычаров. За свой долгий век перевидел он их достаточно – обознаться не мог.
Впервые в жизни по-настоящему испугался старый казак Шевчик. Перекрестившись, еще раз дернул себя за усы – убедиться, что не спит, – и снова припал к окну. Янычары!.. Стоят, клятые, спокойно – видать, к бою готовы. А пока что глазами хлопают.
Шевчик вскочил с нар, метнулся к картежникам и потушил свечку.
– Янычары в Сечи! – выдохнул испуганно.
Метелица от неожиданности уронил карты.
– Ты часом не спятил, Шевчик? – прикрикнул он. – Что за дурацкие шутки?!
– Чтоб меня гром сразил и Святая Богородица, если брешу! Гляньте сами!
Арсен бросился к окну и обмер. Шевчик не врал: Сечь заполнена янычарами!
– Други, будите товариство! Но тихо!.. Батька Корней, подопри двери, чтоб ни одна собака не заскочила!.. Готовьте мушкеты и порох!..
Через минуту весь курень был на ногах. Страшные слова «янычары в Сечи!» – вмиг разогнали сон. Куренной атаман ночевал перед радой у кошевого, и потому все невольно стали выполнять то, что говорил Арсен.
– Ставьте пороховницы и ящики с пулями на столы! – приказывал он. – Заряжающие – к столам! Стрелки – к окнам! Огонь вести без перерыва! Ну-ка, живее, братья!
Казаки быстро заняли каждый свое место. Одни заряжали мушкеты, другие передавали их стрелкам, а те уже были наготове, ждали команды.
– Огонь! – крикнул Арсен.
Прогремел залп. За ним – второй, третий. Курень заволокло дымом. Снаружи донесся жуткий вой. Янычары подались назад, оставив на снегу десятки убитых и раненых. Но бежать им некуда. Сзади колыхалась сплошная живая стена.
Казакам не нужно было целиться: враги стояли так плотно, что одна пуля пронизывала сразу двоих, а то и троих.
Сразу же, после первых залпов, вся Сечь поднялась на ноги. Курени ощетинились стволами мушкетов. Беспрерывно гремели залпы. С башен ударили пушки и гаковницы. Частый дождь пуль и ядер хлестал по сечевой площади, где скопились враги, и косил их десятками и сотнями.
Обезумев от ужаса, янычары забегали, заметались по Сечи, как звери в западне. Те, кто был ближе к воротам, пытались открыть их. Но напрасно! Никто из них не знал потайных рычагов, с помощью которых открывались ворота. А тут с надвратной башни ударили пушки, и толпа нападающих с воплями отхлынула назад.
Никто уже не слушал ничьих приказаний. Каждый думал только о себе. Видя, что беспощадный огонь запорожцев достает их повсюду, вконец ошалевшие янычары и спахии вспомнили о калитке, через которую пробирались в Сечь. Туда! К выходу! Бежать скорее из этого ада, где и старшинский дом, и курени, и даже церковь – хотя ее разноцветные стекла лишь отражали огонь выстрелов – сеют смерть!
Тысячные толпы ринулись к калитке. Но проход этот был очень узок. В него можно протискиваться лишь по одному. И каждый старается стать первым из этих счастливцев. Но кое-кто уже прокладывает себе дорогу саблей, рубит головы своим единоверцам.
Задние напирают на передних. Все кричат, ругаются, угрожают, проклинают. Хрипение умирающих, стоны раненых, отдельные крики чорбаджиев, старавшихся навести хотя бы какой-никакой порядок, беспрерывный треск выстрелов, – все слилось в дикий, невообразимый гул.
Широкий майдан, узкие сечевые проулки между куренями были уже завалены трупами и ранеными. Между ними, спасаясь от пуль, притаилось много янычаров. Снег почернел от крови.
Внезапно в этот грохот и рев ворвался тревожный рокот тулумбасов, а затем – призывный клич боевых казацких рожков, объявлявший атаку.
Звуки доносились из старшинского куреня.
Стрельба начала утихать.
И тогда раздался могучий голос кошевого Сирко:
– Сабли готовь, братья-молодцы! Сабли! Кончай стрелять! Выходи из куреней! Бей окаянных! Смерть басурманам!..
Стрельба прекратилась. Через распахнутые настежь двери и разбитые окна из куреней повалили запорожцы с саблями, ятаганами, келепами[180] в руках. С боевым кличем ринулись они на врагов, объятых ужасом, мечущихся в предрассветной морозной дымке.
Когда из куреня ударил залп и многие янычары упали в снег, Сафар-бей почувствовал, как что-то горячее брызнуло ему на лицо и руки. «Ранен!» – мелькнуло в голове. Инстинкт самосохранения заставил его плюхнуться на землю. Распластавшись на снегу и убедившись, что он цел и невредим, а пули перелетают через него, бюлюк-паша чуть приподнял голову, осмотрелся. Рядом с ним хрипел Карамлык. Его черные, широко сидящие глаза, прежде других замечавшие опасность, грозящую отряду и самому Сафар-бею, теперь стекленели, затягивались туманом. Обращенные к яркому месяцу на небе, они, казалось, взывали о помощи. Но холодное светило равнодушно смотрело на тех, кто всю жизнь боготворил его, молился на него, изображал на своих знаменах.
С другой стороны неподвижно лежал великан Абдагул. Из его груди хлестала кровь.
Сафар-бей понял, что его лицо и руки измазаны кровью верных телохранителей, и брезгливо вытерся шапкой. Немного придя в себя, стал думать, что делать дальше. Бежать? Но куда? Не успеешь подняться, как тебя пронзят казацкие пули… Звать воинов, чтобы, несмотря на разящий огонь, шли на приступ куреня? Напрасно! Никто и не услышит тебя в этом аду. Да и кто отважится лезть в окна и двери, из которых непрерывно гремят выстрелы, словно в куренях не по двадцать-тридцать казаков, как они предполагали, а не менее чем по триста!.. Искать Мурас-пашу и спросить, какие будут распоряжения? Нелепо и помыслить об этом! Разве найдешь его в этой суматохе? Может, он убит или уже сбежал…
Ничего не мог придумать Сафар-бей и решил, что прежде всего надо самому спасаться. Медленно отполз из-под окон, вскочил и шмыгнул в узкий проход между куренями. Сюда пули не залетали. Переждав некоторое время, выглянул из-за угла. Весь майдан перед церковью был устлан телами янычаров. Сафар-бей аж застонал от боли и отчаяния. Все пропало! Войско, честь, будущее, даже сама жизнь!.. О Аллах, почему ты помогаешь гяурам? За что губишь славных сынов падишаха, верных защитников ислама? Спаси их, о Аллах!.. Или, может, твое величие и твое могущество – только выдумка, пустой обман?..
Сафар-бей быстро перебежал короткое расстояние, отделявшее его от крепостной стены. Здесь было тихо и даже не жужжали пули. Узкое мертвое пространство, которым, кроме него, воспользовались еще несколько десятков янычаров, спасало их от верной гибели. Вот только – надолго ли?
Сафар-бей сориентировался, где калитка, и стал осторожно пробираться к ней вдоль стены.
Вдруг стрельба прекратилась, и из куреней повалили казаки. Они были кто в чем: в кожухах, в жупанах, свитках, большинство – только в белых сорочках, а некоторые даже по пояс голые. Видно, как спали, так и кинулись к оружию.
Сафар-бей остановился. Нет, до калитки добежать он не успеет. Да там, кажется, и не пробиться в давке. К тому же множество казаков ринулись туда, неся смерть янычарам, которые уже потеряли всякую способность к сопротивлению… Отчаяние охватило его. Никогда еще перед ним так явно, так зримо не стоял призрак смерти, как теперь. И какой бессмысленной смерти! Ведь приходится погибать не в бою, не лицом к лицу с противником, а показывая ему спину. Стыд! Позор!..
Он притаился за углом совсем один. Все янычары, с которыми только что скрывался от казацких пуль, куда-то исчезли, разбежались – возможно, устремились, как и тысячи других, к спасительной калитке. Сафар-бей прислонился потным лбом к ледяной стене и, как на что-то нереальное, смотрел на заваленный трупами майдан, на взблески в свете месяца казацких сабель, на перемешанный с кровью снег и мечущуюся толпу его воинов, которая таяла на глазах, как воск на огне.
Пропало все – честь, слава, будущее… Как возвращаться домой без своих воинов, без отряда? Что его там ждет? Отставка? Ссылка? Тюрьма?
Проклятье!
Душа его надломилась давно, тогда еще, когда нашел родных и начал задумываться над своей судьбой. Теперь же вдруг почувствовал в сердце такую пустоту, что и сам удивился, испугался.
Кому он нужен? Для чего живет на свете? Что сделал хорошего?
Только и всего, что проливал кровь. И прежде всего – кровь болгарского народа, из которого, как оказалось, и сам вышел. Во имя чего проливал ее?
Приобрел ли богатство? Почести? Власть? Или познал благоволение, любовь? Нет, сколько помнит себя, его всегда окружала ненависть – в янычарской школе, когда был аджем-агланом, на службе в янычарских бюлюках, в Болгарии…
Тянулся к счастью, как мотылек к огню. Вот и дотянулся! Достиг!.. Теперь всему – конец!
Страха не ощущал. Сожаления – тоже. Ко всему безучастен. Даже к смерти…
Или душа выгорела в адском огне, или устал за свою короткую, но такую бурную янычарскую жизнь?
А может, это предчувствие стучится в сердце? Может, для него уже открываются райские сады Аллаха?
Ну, что ж, Сафар-бей, наступает твой смертный час. Встреть его достойно!..
Вдруг перед ним промелькнула знакомая фигура Гамида. С саблей в одной руке и пистолетом в другой спахия быстро перебежал от одного куреня к соседнему, надеясь, видимо, незамеченным пробраться к калитке и выскользнуть из Сечи. Сафар-бей, забыв о собственном положении, о своих горьких мыслях, иронически улыбнулся: интересно, далеко ли сумеет уйти он? Очень уж заметен и неуклюж.
Гамид не видел Сафар-бея, хотя был от него всего в полутора десятках шагов. А Сафар-бей не имел желания напоминать Гамиду о себе и только наблюдал, что же будет делать спахия дальше. Неужели рискнет выскочить из своего укрытия и перебежать на глазах у сотен казаков широкий майдан. Но только так можно добраться до калитки.
Однако Гамид явно не спешил. Прижался к стене, перекинул саблю в левую руку, а пистолет – в правую. Кого-то поджидал… Вот он весь напрягся, замер, подняв вверх дуло пистолета. Стал похож на жирного черного кота, готового прыгнуть на свою жертву. В кого же целится спахия?
Из пистолета вырвался огонь – прогремел выстрел. В тот же миг Гамид бросился наискось через майдан, перепрыгивая через тела убитых и раненых. Из-за угла куреня выскочили два казака и помчались за ним. А следом вышли еще двое. Остановились.
– Ах ты сатана! – воскликнул кряжистый старый казачина. – Пугало гороховое! Это же он в тебя метил, батька кошевой!
– Думаю, что так, – ответил седоусый крепкий казак. – Пуля у самого уха просвистела… На полвершка в сторону – и не было б раба божьего Ивана! – И вдруг громко крикнул: – Хлопцы, возьмите-ка его живым! Не рубайте!.. Вот так!.. – И повернулся к спутнику. – Пошли, брат Метелица!
– Эге, уже схватили! Тащат! – удовлетворенно загудел Метелица и шагнул навстречу казакам.
Из-за угла вышли трое: впереди, понурившись, тяжело брел Гамид, вплотную за ним два запорожца. Сафар-бей чуть было не вскрикнул: один из них – Арсен Звенигора!
Гамида подвели к Сирко. Кошевой долго рассматривал его, потом спросил:
– Ты меня знаешь, турок?
Арсен перевел вопрос.
– Урус-Шайтан… Я сразу узнал тебя, – глухо ответил Гамид.
– Узнал? Разве ты знал меня раньше?
– Знал. Я был на Сечи с посольством… И хорошо запомнил тебя.
– Гм… И решил, значит, прикончить?
Гамид молчал. Бросал взгляды на казаков, словно затравленный волк.
– Секач, отведи его в холодную, – сказал Сирко. – Это, видать, важная птица! За него мы выменяем немало наших людей.
– Батько! – кинулся к кошевому Арсен. – Нельзя отпускать этого пса живым! Если б ты знал, кто он такой, то сам немедля отсек бы ему башку!
– Кто же он?
– Гамид. Мой бывший хозяин. Я рассказывал тебе о нем… Злобная бестия!.. Дозволь рассчитаться с ним!
Гамид только теперь узнал Звенигору. Безысходность, ярость, отчаяние слились в зверином рыке, вырвавшемся из его груди. Он метнулся к казаку и вцепился руками в горло. Но Арсен резким ударом отбросил его назад. Гамид упал в снег.
– И вправду злющий, – произнес Сирко. – Но как-то не лежит сердце рубить безоружного…
Арсен протянул спахии отобранную у того саблю:
– Бери – защищайся!
– Бога ради, Арсен! – воскликнул Метелица. – Не ровен час, он ранит тебя!
– Зато, когда попадет к своему Аллаху или дьяволу, не скажет, что с ним обошлись бесчестно!
Гамид поначалу не понял, чего от него хотят. Страх помутил его разум. Затем, увидев протянутую ему рукоять сабли, пришел в себя, схватил оружие и вскочил на ноги. Быстро развязал башлык, скинул бекешу. Торопился, словно боялся, что казаки передумают.
Блеснули, скрестились сабли. Заскрежетала крепкая холодная сталь. Гамид сразу же ринулся в наступление и немного потеснил Арсена. Отчаяние придало ему силы. Он понимал, что терять ему нечего: так или иначе – конец! Единственно, что утешило бы его, – это прихватить на тот свет и своего злейшего врага, запорожца, которого считал виновником всех своих невзгод и несчастий.
Сирко, Метелица и Секач стояли в стороне, спокойно наблюдая за поединком. Никто из них не знал, что еще один человек, тесно связанный судьбой и с Гамидом и со Звенигорой, следит не менее внимательно, хотя и не так спокойно, за этим единоборством.
Сафар-бей затаил дыхание. Он понимал, что Гамид обречен, но жалости к нему не чувствовал. Скорее, наоборот, боялся, что неожиданным отчаянным ударом он нанесет смертельную рану Арсену и Златка останется на чужбине ни дивчиной, ни вдовой. С некоторых пор он привык к мысли, что у него есть сестра, и даже стал ощущать нечто похожее на братскую любовь.
Поединок продолжался с переменным успехом. Арсен был молод, крепок, быстр и прошел хорошую школу у старого Метелицы, зато Гамид набрасывался на него с ожесточением загнанного в глухой угол зверя и потому был очень опасен. Однако опытный взгляд старых бойцов отметил, что казак бьется не в полную силу, а играет с разжиревшим и неповоротливым спахией.
Наконец Сирко надоело мерзнуть в одной сорочке на морозе, и он крикнул:
– Кончай, Арсен!
Звенигора сразу подобрался и пошел в наступление. Сабля его замелькала с молниеносной быстротой. Гамид едва успевал отбивать яростные выпады казака и отступал все дальше и дальше к середине майдана, заваленного убитыми янычарами. Это последнее обстоятельство осложняло положение обоих бойцов. Необходимо было, ни на мгновение не прекращая боя, следить и за тем, чтобы не споткнуться, ибо малейшая ошибка, глупая случайность могла стать роковой.
– Гяур! Собака! – цедил Гамид, сдерживая стремительный натиск своего бывшего невольника. – Раб! Сейчас ты окажешься с глазу на глаз с Аллахом!
– А может, ты, Гамид? – усмехнулся Арсен, перепрыгивая через два трупа. – У тебя больше оснований встретиться с ним сегодня!
Он сделал глубокий выпад и почувствовал, как сабля туго вошла в грудь спахии. Гамид ахнул и покачнулся. Но, видимо, рана оказалась неглубокой, он собрал все силы и, словно копье, метнул свою саблю в Арсена. В последнее мгновение казак угадал коварный замысел врага и успел отклониться. Сабля просвистела мимо, задев лишь эфесом, и воткнулась в снег.
Ответный удар запорожца был неотвратим: Гамид запрокинул назад голову и тяжело рухнул на утоптанный бурый снег.
– Ну, братья, айда! Будем кончать супостатов! – Сирко с Метелицей и Секачом побежали к восточной стене, где еще слышались крики и удары металла о металл.
Арсен вытер саблю и взглянул в неподвижное лицо своего мертвого врага. С Гамидом было покончено. Он лежал навзничь, огромный, тяжелый и совсем не страшный. Полуоткрытыми глазами глядел в чужое небо, которое хотел сделать своим.
Позади послышался скрип снега. Арсен порывисто обернулся: к нему медленно приближался турок. Тень от куреня закрывала его лицо. Арсен вновь поднял саблю, но турок вдруг протянул вперед обе руки и тихо промолвил:
– Салям, Арсен! Неужели не узнаешь?..
– Ненко?!
– Да, это я, Сафар-бей… Несчастный Сафар-бей, которому Аллах предначертал умереть сегодня от твоей руки, как только что умер Гамид… Арсен, прошу, убей меня! У самого рука не поднимается нанести себе последний удар…
– Ненко, о чем ты говоришь? Забудь это мерзкое имя – Сафар-бей. Ведь только по вине этого чудовища, – Арсен указал на труп Гамида, – ты стал янычаром…
– Мне от этого не легче. Я должен сегодня умереть…
– Бедняга! Зачем только судьба занесла тебя сюда? – воскликнул Арсен. – Разве что для того, чтобы ты наконец прозрел?.. Ну ладно. Пошли со мной!
– Куда?
– Пошли, пошли! Я спасу тебя. Выбраться сейчас из Сечи невозможно. Посажу тебя под замок, и ты будешь в безопасности. А завтра – посмотрим, что делать.
Он схватил оторопевшего бюлюк-пашу за рукав и повел с майдана.
Роман Воинов заметил какие-то две подозрительные темные фигуры, отделившиеся от группы турецких воинов, они наперегонки перебежали улочку и вскочили в открытые двери первого же куреня. «Кто бы это мог быть? Янычары? Не похоже. А своим – зачем бежать и прятаться?» – подумал он и незаметно последовал за ними. В сенях притаился, прислушиваясь к глухому шепоту, который доносился из куреня.
– Вот подходящий жупан, переодевайся быстрее! – послышался первый голос. – Под видом казаков взберемся на вал, оттуда спрыгнем вниз, а там – ищи ветра в поле!
– Нет, у меня другая мысль, Хорь, – отвечал второй голос – Мы должны открыть ворота! Хан с войском ворвется в Сечь и затопит ее ордынцами![181] Их там – сорок тысяч!
– Сатана помутил тебе разум, пан Чернобай, – зашипел Хорь. – Запорожцы схватят нас раньше, чем мы успеем открыть ворота! Натягивай поглубже шапку – и айда на вал!
– Там нас, дурень, так же быстро схватят! Слушай, что я говорю! С вала скатишься – поломаешь ноги, и тогда не миновать лап запорожцев!.. Нет, единственный выход – руками татар уничтожить Сечь! Она для нас как бельмо на глазу… Пока янычары как-то отбиваются, надо впустить татар!.. Пошли!
Роман выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок. Отступил на шаг от двери… Так вот какие птицы залетели сюда! Сам Чернобай со своим пахолком!
Дверь широко распахнулась – и на пороге появилась темная фигура.
Грянул выстрел. Передний – это был Хорь – упал на своего спутника. Тот кинулся назад и по проходу между столом и нарами побежал в глубь куреня.
– Стой! Стой, иуда! – кричал Роман и бежал следом.
Чернобай вскочил на нары, пригнулся и внезапно нырнул в выбитое окно.
– Не уйдешь, собака! – крикнул дончак, перепрыгивая через подушки, рядна и кожухи, в беспорядке брошенные запорожцами во время тревоги.
Он добежал до окна и с разбегу выскочил через него во двор. Позади него кто-то хекнул, словно забивая сваю. Свистнула сабля. Роман, вылетев из окна, кувырком покатился по снегу. Это его и спасло. Чернобай целился в голову – сабля рассекла воздух и на всю ширину лезвия вонзилась в липовый подоконник. Пока Чернобай выдергивал ее, Роман вскочил на ноги. Лязгнула сабля, высекая искры.
Бой между ними был короткий, но яростный. Полученное в Чигирине ранение еще давало себя знать, и Роман, чувствуя, как покачнулась под ним земля, начал потихоньку отступать назад. Ободренный этим, Чернобай усилил натиск, чтобы быстрее покончить с казаком.
Одного не учел Чернобай – Роман мастерски владел саблей. Зная, что долгого напряжения ему не вынести, Роман неожиданно развернулся в сторону и тыльной частью сабли снизу резко ударил по сабле противника. Она звякнула и переломилась. Чернобай остолбенел. Роману ничего не стоило пронзить его насквозь, но такую птицу надо было брать живьем. Поэтому приставил к горлу Чернобая острие сабли и стал теснить его к куреню, пока не прижал к стене.
Так и стоял дончак, боясь хоть немного отпустить от стены врага, так как знал: если тот бросится бежать, то сам догнать не сможет.
– Роман, ты что тут делаешь? – послышался удивленный голос Звенигоры.
– Сюда, Арсен, сюда! – крикнул не оборачиваясь Роман. – Глянь, кого я поймал!
Он только краем глаза заметил, как Арсен с каким-то турком приблизился к нему.
Чернобай пытался опустить голову, чтобы на лицо не упал свет от месяца, но Роман кольнул его в подбородок, заставив запрокинуть голову.
– Чернобай?! – воскликнул Арсен. – На Сечи?! Как ты здесь очутился?..
Тот молчал.
– С турками и татарами прибыл, – пояснил Роман. – Хотел орду в Сечь впустить. Что с ним делать? Прикончить на месте, пса?
Арсен задумался. Медленно произнес:
– Не-ет, пусть судит товариство! Запрем до рассвета в холодную!
– Арсен, ты имеешь право судить его сам, так и суди! Я только ради тебя задержал его на этом свете…
– Спасибо, брат. Но мой суд – все равно что самосуд. А этот изверг перед всем народом виноват. Так пусть все товариство судит… Ну, иди, Чернобай! Утром поговорим с тобой, чертово семя!
Чернобай наклонил голову, медленно потащился вдоль куреня. За ним шли трое: Роман, Арсен и Сафар-бей.
К утру побоище в Сечи закончилось. Лишь полторы тысячи янычаров и спахиев выбрались из западни, в которую сами забрались. Первые беглецы еще до рассвета принесли хану известие об ужасной гибели своих товарищей. Забыв о своем высоком положении и о тысячах простых воинов, темной массой стоявших в конном строю вокруг, хан простер к небу руки и страшно, отчаянно завыл, оскалив на месяц острые белые зубы.
– У-у-у! Шайтан!.. Горе нам!.. У-у-у!..
Он ударил коня под бока и помчался в степь, прочь от Днепра. За ханом, взбивая ударами конских копыт мерзлую землю, двинулась орда.
Посланный Сирко в погоню конный отряд запорожцев не смог догнать врага. Преодолев по льду Днепр и подскакав к сторожевой заставе, отряд остановился на холме. Всходило солнце. Внизу расстилалась голая безлюдная степь. На ней, по направлению к Перекопу, лежал широкий – на целую версту – след от десятков тысяч копыт. Вдали по белой снежной пустыне катилось, постепенно уменьшаясь, темное широкое пятно. Это бежала объятая смертельным страхом крымская орда.
Арсен подъехал к казацкой заставе. До его слуха донесся из землянки чуть слышный стон.
– Братья, сюда! Наших здесь порезали! – крикнул Арсен.
В землянке пахло дымом и кровью. Переступая через трупы, Арсен прошел к лежанке. Там сидел на полу Товкач. Из груди его вылетал глухой, натужный стон. Арсен приподнял товарищу голову, заглянул в чуть приоткрывшиеся глаза.
– Брат!..
Товкач вздрогнул, долго, как сквозь мглу, всматривался в лицо, склонившееся над ним.
– Ты, Арсен?
Тот пожал холодеющие руки казака.
– Да, это я.
Напрягая все силы, Товкач прошептал:
– Как… там…
Его было чуть слышно, но Арсен понял, о чем он хотел спросить.
– Все хорошо! Янычары перебиты. Хан удрал. Наших погибло человек тридцать да восемьдесят ранено.
– Слава Богу… теперь… могу… спокойно помереть…
Он закрыл глаза. Но вдруг встрепенулся – какая-то жгучая мысль пронзила его угасающий мозг.
– Арсен… Хорь… Хорь… изменник… берегитесь!
Эти слова не удивили Арсена, он уже знал о предательстве Хоря. Его поразило другое: эта мысль об изменнике придавала казаку силы дожить до утра. Он не мог, не имел права умереть, не предупредив товарищей. Пронзенный ятаганом насквозь, он зажал рану спереди рукой, а спину прижал к лежанке и так сидел всю ночь, чтобы не истечь кровью, чтобы товариство узнало о том, кто провел врагов в Сечь. Теперь, сообщив друзьям свою тайну, Товкач выпрямился, раскинул сильные огромные руки – и навек умолк.
Запорожцы сняли шапки. Они оценили все величие казацкой самоотверженности.
Похоронив с почестями погибших товарищей, запорожцы собрались перед войсковой канцелярией, чтобы судить Чернобая.
Три казака вывели его из холодной и поставили на крыльце перед товариством. Он зябко прятал руки в рукава, втягивал острый подбородок в воротник кожуха, устремив тусклый взгляд вниз. Только раз взглянул поверх казаков и, заметив смерзшиеся скрюченные трупы янычаров, лежавшие на темно-буром от крови снегу, вздрогнул и закрыл лицо руками.
– От правды, Чернобай, не убежишь, не спрячешься! – сказал Сирко. – Настало время оглянуться на свою мерзкую жизнь и держать ответ перед народом за все. Народ наш добросердечен и часто прощает проступки сынов своих, наставляет на путь истины тех, кто оплошал, оступился в горе или нужде. Но тому, кто пролил кровь людей наших, кто ради презренной наживы, ради яств заморских и серебра-злата агарянского торговал детьми нашими, обрекал их на неволю басурманскую, тому, кто вместе с янычарами и ордой хотел уничтожить нашу славную Сечь Запорожскую – исконную защитницу земли украинской от нападений всех врагов, – тому нет прощения!.. Судить тебя будет все товариство! И еще. Ты был видным казаком: отец твой – полковник, сам ты – сотник, так пусть никто не посмеет сказать, что осудил тебя один Сирко. Как скажет товариство, так и будет!.. Звенигора, расскажи все, что знаешь об этом человеке!
Арсен поднялся на ступеньку. Начал со своей первой встречи с Чернобаем на старой мельнице, когда пытался освободить девчат, похищенных сотником для продажи в татарские и турецкие гаремы. И чем дальше рассказывал, тем ниже опускал голову Чернобай. Несмотря на лютый мороз, над ним столбом поднимался пар, а на лбу выступил холодный пот. Когда же Арсен поведал о том, что Чернобай со своим пахолком ввел янычаров в Сечь и хотел открыть татарам ворота, сотник рухнул на колени. На майдане поднялся шум.
– Чего там долго судить-рядить – убить собаку! Палками до смерти забить! – кричали запорожцы. – Привязать коню за хвост и пустить в степь!
– Повесить на сухой вербе!
– На кол его! Он ведь хотел Арсена посадить!
– Четвертовать!..
И ни слова, ни звука в защиту. Толпа клокотала от гнева. Самые горячие выхватили сабли – желая тут же расправиться с предателем.
Тогда Сирко поднял пернач. Наступила тишина.
Кошевой шагнул вперед, снял перед товариством шапку. Голос его звучал сурово – каждое слово звенело, словно отлитое из меди.
– Братья, атаманы, молодцы, славное низовое товариство! Знаменательный у нас сегодня день: благодаря бдительности казака Шевчика и вашему мужеству мы одержали славную викторию и спасли мать нашу – Сечь! Мы показали и туркам, и татарам, что сила наша неодолима, что верные сыны отчизны – казаки запорожские – и на сей раз, как и всегда в прошлом, не жалея живота своего, отстояли землю отчую и честь свою, а захватчиков покарали и вечному позору предали! И ни один из вас не отсиживался на печи в час смертельной опасности, а всегда храбро бился с врагами. Честь и слава на веки вечные вам, рыцари непобедимые!
– Честь и слава нашему батьке кошевому!
– Слава Сирко! Хотим, чтоб и дальше был кошевым!
Снова пришлось кошевому поднять вверх пернач, чтобы восстановить на площади тишину.
– Спасибо, братья, за честь! Но выборы кошевого рада старшин назначила на завтра. Вот тогда вы и выберете, кого сочтете достойным… А сейчас не об этом речь. Тяжело нам в такой счастливый день сознавать, что встречаются еще среди народа нашего такие выродки, как Чернобай. Не хотелось бы этот светлый день омрачать судом над ним. Но придется. Чтобы ни одной паршивой овцы в отаре нашей не было… Вижу – у всех у нас одно решение, одна думка: смерть мерзкому псу, вечный позор предателю!
Запорожцы снова в один голос закричали:
– Смерть!
– Позор!..
Многие вновь выхватили сабли, и они засверкали на ярком морозном солнце.
Сирко повысил голос:
– Нет, братья, так негоже! Правильно, видать, придумал Шевчик, вот он что-то шепчет позади… Ему мы сегодня обязаны честью и жизнью, так пускай будет так, как он скажет… Выходи сюда, Шевчик, герой наш, – скажи товариству свою думку!
Встал дед Шевчик рядом с кошевым. Маленький, в латаной свитке и с большой облезлой овечьей шапкой в руках, с коричневым сморщенным лицом. В другое время он мог бы показаться смешным, но сейчас никто из казаков такое и помыслить не мог. Шевчик откашлялся в ладошку, поднял голову и сказал:
– Братья, славные казаки сечевые, вот что дурная моя голова надумала, послушайте!.. Никогда не бывало так, чтобы прощали мы предателей. А такого, как Чернобай, не было еще на нашей земле! Он продавал басурманам наш цвет весенний – дочерей наших! Он хотел убить страшной смертью запорожского рыцаря славного – Арсена Звенигору! А теперь еще имел злой умысел: вместе с турками и татарами уничтожить Сечь Запорожскую и всех нас погубить!.. Вот нехай и в пекло вместе с друзьями своими определяется, с теми, что лежат нашими саблями порубленные на снегу!.. Мы сейчас будем спускать их в Днепр под лед… Нехай и он плывет подо льдом с ними аж до самого моря, а там – коль захочет – хоть и до самого султана в гости! Привяжем его к какому-нибудь янычару – да и бултыхнем в прорубь!..
– Ай да Шевчик! Здорово придумал!
– Вот так дед! Вот это голова!
Шевчик за всю свою долгую, но полную невзгод жизнь не привык ко всеобщему вниманию, к таким похвалам, он смутился и шмыгнул в толпу.
Чернобай злобно сверкал глазами из-под рыжих бровей. Руки его дрожали, губы закусил до крови. Он порывался что-то сказать, но не мог разжать судорожно стиснутые зубы, и сквозь них вылетало глухое рычание. Он медленно пятился назад, пока спиной не уперся в стену. Его схватили сильные руки и потащили на майдан.
Арсен показал на замерзший труп Гамида.
– К этому и вяжите! Они друг друга стоят!
Чернобай выкатил налитые кровью глаза, что есть силы уперся ногами в жесткий снег. Метелица ударом наотмашь сбил его на землю, прижал коленом к задубевшему телу спахии. Казаки быстро связали живого с мертвым крепкой веревкой. Молодой запорожец подскакал на коне, запряженном в постромки. Секач ухватил валек, накинул на крюк петлю веревки, крикнул:
– Вйо!
Конь дернул – с треском оторвал примерзший к земле труп Гамида, поволок к воротам. Чернобай как-то высвободил из-под веревки руку, стал хвататься ею за шероховатый снег, сдирая до крови кожу, закричал дико:
– А-а-а!..
Метелица перекрестился, плюнул:
– Собаке – собачья смерть!..
Прошло два дня. Всходило холодное зимнее солнце. После сечевой рады, которая вновь избрала кошевым Ивана Сирко, запорожцы долго, за полночь, веселились вовсю, пили – и теперь спали по куреням как убитые. В утренней тишине громко заскрипели петли крепостных ворот. Они открывались медленно, словно нехотя. Из них выехали три всадника: Арсен, Роман и Ненко. Да, Ненко!.. Он теперь навсегда распрощался с именем Сафар-бея и ехал начинать новую жизнь. Ненко плохо представлял, как это будет, однако твердо знал, что возврат к старому невозможен, как невозможно вернуться во вчерашний день.
Всадники миновали сечевую слободку, которая начинала куриться легкими утренними дымками, миновали широкий слободской майдан, на котором высился красивый посольский дом, и по крутому берегу Чертомлыка поскакали в безбрежную белую степь…