Необычное известие молнией облетело все курени[146]: в Сечь прибыли послы турецкого султана.
– Такого еще не бывало! – воскликнул ошеломленный Метелица. – Чего им тут нужно, нехристям? А-а? Пойдемте-ка, хлопцы, посмотрим на них поближе. Может, кто из них узнает Метелицу да почешет старый шрам! Да, многим из них я навсегда оставил метки своею саблей! Пошли!
Весь курень высыпал во двор. Каждому было интересно увидеть живых турок вблизи: и тем, кто никогда их не видел, и тем, кто не раз встречал их с оружием в руках в поле или на море. Только Звенигора и Спыхальский не торопились – шли степенно, медленно приближаясь к пестрой толпе на майдане.
Через головы запорожцев они видели уже белые тюрбаны спахиев. Турок было немного, – они стояли молча, сгрудившись тесной кучкой, и напряженно, с опаской глядели на запорожцев и их крепость, слава о которой разнеслась далеко по всему свету. Между турками и запорожцами образовалась узкая полоса свободного пространства. На ней стояли рослые молодцы из личной стражи кошевого.
Несмотря на необычность положения, запорожцы вели себя сдержанно, спокойно. Толпа все время колыхалась, глухо шумела, но не было слышно ни выкриков, ни ругани, ни смеха.
Раздвигая плечом запорожцев, Спыхальский пробрался вперед. За ним протиснулся и Арсен. Теперь с расстояния десятка шагов они могли спокойно наблюдать невиданное зрелище: турки в Сечи! Не пленные и не купцы, а воины, с саблями, пистолетами и янычарками! На это стоило посмотреть… Да и интересно, с чем они прибыли сюда!
Вдруг Арсена как огнем опалило: среди посланцев султана он узнал Гамида!
– Пан Мартын, гляди! Или я сплю, или мне наяву мерещится? Гамид!
Спыхальский оторопел; казалось, что ему вдруг стало нечем дышать.
– Пся крев! Холера ясная! Это и вправду он, Гамид! – загремел поляк. – Черт меня побери, если я ошибаюсь!.. Вот где мы с ним встретились, стонадцать дзяблов ему в глотку! – И крикнул изо всех сил: – Эй, Гамид!
Турки заволновались, о чем-то быстро заговорили, а Гамид, узнав Спыхальского, а потом и Звенигору, побледнел и невольно вскинул руку, как бы заслоняясь от удара.
Арсен рванулся вперед, оттолкнул часового и в один миг очутился перед Гамидом. Спахия вскрикнул от испуга. Арсен же усмехнулся:
– Вот где довелось встретиться, Гамид-ага! Недаром говорится: только гора с горой не сходятся… Как живется-можется, ага? Салям!
– Салям, – растерянно пробормотал Гамид.
– Что привело тебя сюда, ага?
– Дела.
– И ты не побоялся ехать в Сечь, зная, что я жив?
– Я посол султана – лицо неприкосновенное, – торопливо ответил Гамид, почуяв в словах казака угрозу.
Запорожцы притихли, вслушиваясь в чужую речь. Турки тоже молчали – ведь никто из них не знал, какие кровавые отношения связывали этих двух людей. Только Спыхальский, напряженно сопя за плечами Арсена, допытывался: «Что он сказал, Арсен?» Но тот не отвечал ему, неотрывно смотрел в лицо Гамиду, бросал ему гневные слова.
– Я тоже был послом нашего кошевого, и ага знает, кем я стал в Аксу и какие невзгоды перенес, пока добрался домой… Но пусть ага не боится: мы здесь, в Запорожье, послов уважаем. И пока ага в Сечи, я его и пальцем не трону. Но в степи… – Арсен выдержал паузу, которая была красноречивее слов. – Но в степи, если пошлет такую встречу Аллах, мы скрестим сабли!
– Я тоже приехал в ваши степи не для того, чтобы избегать опасности, – напыжился Гамид, поняв, что сейчас Звенигора ему не страшен.
– А не хотелось бы тебе, Гамид-ага, узнать, что стало с воеводой Младеном, Златкой и Якубом? – переменил тему разговора Арсен.
– Конечно. Хотя о Младене и без тебя догадываюсь: он погиб! – со злобой выкрикнул спахия.
– Ошибаешься, ага. Все они живы и здоровы. И не теряют надежды расквитаться с тобой за все твои злодейства!
– Вот как?! Вы все вместе и порознь уже не раз пытались сжить меня со света, но Аллах бережет своего верного сына…
– А где сейчас Ненко, ага? – Арсен умышленно не назвал его Сафар-беем, чтобы спутники Гамида не поняли, о ком идет речь. – Что с ним?
– Он в войске падишаха. Где же ему еще быть? Жив, здоров и рвется бить гяуров!
– Не откажи, ага, в любезности, передай Ненко привет, скажи, что мы все тоже живы, здоровы и помним его.
В ответ Гамид пробурчал что-то невнятное. Но в это время толпа заколыхалась, расступаясь, – от войсковой канцелярии шли два куренных атамана и казначей. Увидев Звенигору, казначей поманил его пальцем к себе и сказал:
– Арсен, немедленно иди к кошевому. У него будет беседа вот с этими…
Атаманы поздоровались с турецкими посланниками.
– Привет и почтение! Честь и уважение! Кошевой атаман славного войска Низового Запорожского ждет вас, послы!
– Заходи, Арсен! – послышался голос кошевого.
Арсен вошел и остановился у порога: за столом, который стоял в глубине просторной светлицы, сидели двое – кошевой Сирко и Свирид Многогрешный. «Ну и денек сегодня! – подумал запорожец. – Недоставало еще с Сафар-беем встретиться!»
Он пристально посмотрел на своего давнего знакомого. Это был уже не тот Многогрешный, которого он знал в Турции. Куда подевались тщедушность и изможденность! Свирид раздобрел и вроде даже помолодел. На нем ловко сидел красный жупан из тонкого сукна, а на ногах красовались мягкие сапоги с подковками.
– Поклон тебе, батько кошевой! Бью челом, дядько Свирид! Каким ветром?
Сирко в ответ кивнул головой. Многогрешный важно встал и надменно поклонился:
– Бью челом, казак. А прибыл попутным ветром – к батьке кошевому от князя Украины Георга Гедеона Вензика Хмельницкого с письмом, а также – как провожатый посольства турецкого султана к запорожскому казачеству. Величай меня, казак, паном хорунжим, а не дядькой Свиридом.
Арсен молча поклонился, не скрывая своего удивления, как изменился Свирид; наглая спесь в его глазах и на округлой физиономии невольно вызвали у казака усмешку. Запорожцу было известно, что несчастный сын Богдана Хмельницького, Юрий, после многолетних мытарств в татарском и турецком плену согласился под нажимом янычар провозгласить себя «князем» и гетманом Украины и даже принял в прошлом году участие в осаде Чигирина. Правда, войско его состояло из татар, которые во главе с турецким агою Аземом не столько штурмовали Чигирин, сколько следили за тем, чтобы их «князь» не переметнулся на сторону урусов. И еще было у него восемьдесят казаков из тех турецких невольников, которые, спасая жизнь, согласились служить в войске падишаха. Припомнив, что именно Многогрешный в Семибашенном замке Стамбула уговаривал невольников идти на службу к туркам, Арсен понял, что он – доверенный Юрия Хмельницкого. Но с чем же прибыл в Сечь этот «посол»?
Течение мыслей Арсена нарушил Сирко: кошевой, очевидно, продолжал прерванную беседу.
– Бог мне свидетель: никогда я не ходил с войском на Украину, чтоб разорять отчизну свою! Не хвалясь, по чести скажу: все мои заботы и старания были направлены на то, чтобы нанести урон нашим исконным врагам-басурманам. И теперь, на склоне лет своих, думаю я не о власти и почестях, не о ратных подвигах, а о том, чтобы до последних дней моих твердо стоять против тех же врагов наших – басурман… Так и передай «князю» своему и гетману Юрию!.. А еще скажи: турки и татары столько горя и зла причинили народу нашему, стольких наших людей порубили, а других заарканили и потащили в неволю, что не с ними следовало бы Юрасю Хмельниченко отвоевывать для себя наследство дедов – Субботов и славный город Чигирин. Народ не поймет его и не поддержит… И на поддержку запорожцев тоже пусть не надеется!..
Многогрешный побледнел. Слушая Сирко, беспокойно бегал взглядом по светлице и мял в руках меховую шапку с бархатным верхом. Видать, не ожидал он такого резкого отказа, как, конечно же, не ожидал этого и сам Юрий Хмельницкий.
Арсену стала понятна цель приезда Многогрешного, он с еще бо́льшим интересом стал следить за выражением лица «посла» – что же он ответит на полные высоких чувств и достоинства слова кошевого?
– Благодарствую за искренний ответ, пан кошевой, – тихо произнес Многогрешный. – Не скрою, что он огорчил меня, а ясновельможного князя-гетмана глубоко опечалит… Он помнит твою любовь и уважение к его отцу, Богдану Хмельницкому, и надеялся на такую же любовь и уважение и к нему. А вон что получается…
– Пан посол, – резко перебил Сирко Многогрешного, – вот уже больше сорока лет держу я в руке саблю и всегда считал, что служу ею не отдельным людям, даже и таким выдающимся, каким был наш покойный великий гетман Богдан, а дорогой нашей отчизне, и только ей одной!.. Так и передай!.. А теперь – иди! Я слышу – пришли послы султана, а их не следует задерживать в Сечи.
Многогрешный молча поклонился и торопливо вышел.
Сирко прошелся по комнате, расправил широкие плечи и улыбнулся казаку:
– Ну вот – одного посла отшили… Интересно, с чем прибыли турки? Проси их, Арсен!
В тот же день, когда казначей и Арсен Звенигора отвели султанских послов к сечевому предместью, где высился красивый посольский, или, как его назвали запорожцы, греческий дом, и разместили их там на отдых, сечевой довбыш[147] изо всех сил стал колотить в тулумбас. Гулкие тревожные звуки понеслись над Сечью, созывая запорожцев на раду.
Они стремительно выбегали из куреней, мчались из пушечной, из оружейной, из корчмы, спешили из гавани, где стояла казацкая флотилия, и выстраивались полукругом на майдане у огромного дубового стола, за которым уже сидел писарь и стояли старшины. Из церкви вынесли клейноды[148] – малиновую хоругвь и бунчук. Затем из войсковой канцелярии вышел Иван Сирко. Остановился перед столом, вынул из-за пояса булаву, поднял вверх.
Запорожцы, выстроенные по куреням, постепенно успокаивались. Наконец над майданом установилась тишина. Слышалось только шумное сопение Метелицы да кашель старого Шевчика.
Кошевой выступил вперед, стал среди полукруга, образованного тысячами воинов.
– Братья, атаманы, молодцы, Войско Запорожское! – разнесся его мощный голос. – Собрал я вас на раду, чтобы сообщить: султан турецкий Магомет Четвертый прислал к нам на Сечь с депутацией письмо. Писарь сейчас прочитает его, и вы узнаете, чего хочет наместник Бога на земле, как величает сам себя султан. Послушайте внимательно и сами решайте, что ответить… А перед этим хотел бы вам сказать вот что: я не сомневаюсь в вашем ответе, братья, но все же напомню – может, кто и забыл, – кто мы и зачем здесь, на Низу, проживаем… Испокон веку кровожадные татарские ханы и мурзы, а также турецкие паши да султаны разоряли нашу землю, убивали детей наших, матерей, отцов, а всех сильных и здоровых на арканах тащили в неволю агарянскую[149]. Испокон веку Войско Запорожское разбивало татарские чамбулы и вызволяло из тяжкого полона невольников, громило города и села Крыма и Турции, отмщая мурзам и пашам за невинную кровь людей наших. Да и сама Сечь возникла потому, что нужно было обороняться от лютых захватчиков с юга. И жить будет Сечь до тех пор, пока существует эта смертельная угроза… А сейчас, как вам известно, братья, нечестивый султан турецкий нагнал на Украину своего войска видимо-невидимо. Черная мгла покрывает наши степи! Визирь Мустафа поклялся бородою пророка вытоптать конями всю нашу землю от Каменца до Полтавы, от Запорожья до Киева! И в это же самое время султан предлагает нам… Но лучше сами послушайте, что пишет этот нехристь. Писарь, читай!
Писарь вышел из-за стола, расправил свиток пергамента, начал читать.
– «Я, Султан Магомет Четвертый, брат солнца и луны, внук и наместник Божий, повелитель царств – Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Большого и Малого Египта, царь над царями, повелитель повелителей, непревзойденный рыцарь, никем не побежденный воин, неотступный защитник гроба Иисуса Христа, любимец самого Бога, надежда и утешение всех мусульман, гроза и великий защитник христиан, – повелеваю вам, запорожские казаки: по доброй воле сдаться мне без малейшего сопротивления и своими набегами мне больше не досаждать. Султан турецкий Магомет Четвертый».
Гробовая тишина, царившая, пока писарь читал письмо, продлилась на какую-то минуту и после этого. Потом майдан взорвался, как вулкан. Словно треснуло, раскололось небо, сверкнула молния и раскатился гром!
Что стряслось в Сечи!
Толпа – казаки вмиг нарушили строй – забурлила, заклокотала. Поднялся неимоверный гвалт. Гневные выкрики, оскорбительная брань, угрозы неслись со всех сторон. Никто никого не слушал. Каждый старался крикнуть так, будто его непременно должны услышать на берегах Босфора.
Но постепенно негодование стало перерастать в удивление, а удивление – в громовой задиристый хохот.
Первым громко рассмеялся старый Метелица.
– Ха-ха-ха! – заколыхался он, хватаясь за тучный живот. – Ну и насмешил, клятый нехристь! Ну и отколол, свиное ухо!.. Ха-ха-ха!..
Дед Шевчик согнулся до земли:
– Хи-хи-и-и!.. Ой, братцы, дайте ковш горилки, бо не выдержу – смехом изойду!.. Хи-хи-и-и!..
– Го-го-го! – забубнил, как в бочку, Товкач.
Раскатисто заливался веселый Секач.
Вокруг ревело, клокотало, бурлило, плескалось человеческое море.
Но вскоре неудержимый смех снова начал сменяться злобными выкриками. Арсен стукнул кулаком по рукояти сабли, воскликнул сурово:
– Ишь куда загнул, шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь! Сдаться!..
– А дулю с маком не хочешь? – поддержал его Секач.
– Вавилонский ты кухарь, ерусалимский броварник[150], александрийский козолуп[151], а не рыцарь! – потрясал громадным кулачищем Метелица.
– Каменецкий кат![152]
– Подолийский ворюга!
– Самого аспида внук и всего света шут!
– Свиное рыло!
– Кровожадный пес!
Со всех сторон неслись выкрики, смех, ругань. Каждый старался побольнее досадить далекому, но такому ненавистному султану. Сирко, весело сверкая глазами, крикнул писарю:
– Пиши! Записывай быстрей! Это же такой ответ, что султану от него тошно станет! Ха-ха-ха!.. Ишь, а мы думали-гадали, как ответить!..
Писарь схватил белое перо – начал быстро-быстро писать. А отовсюду летело – с гиканьем, свистом, язвительными прибаутками:
– Македонский колесник!
– Некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт!
– Кобылья подхвостница! Ха-ха-ха!
– Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Го-го-го! Хи-хи-хи-и! – на все лады смеялись казаки.
Сирко поднял булаву. Шум начал стихать. Все еще содрогаясь от смеха, кошевой вытер глаза от слез, промолвил:
– Спасибо, братья! Вот так ответ! Писарь, записал?
– Записал, батько!
– Ну-ка, прочитай! Как это вышло по-ученому?
Запорожцы вновь разразились хохотом. А писарь встал, заложил перо за ухо, поднял руку. Мало-помалу шумливая толпа угомонилась.
– «Запорожские казаки турецкому султану, – начал читать писарь. – Ты – шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь. Який же ты, к черту, рыцарь, коли голым задом и ежа не убьешь! Не достоин ты сынами христианскими владеть! Твоего войска мы не боимся, землей и водой будем биться с тобою! Вавилонский ты кухарь, македонский колесник, иерусалимский броварник, александрийский козолуп, Большого и Малого Египта свинарь, татарский сагайдак[153], каменецкий кат, подолийский ворюга, самого аспида внук и всего света и подсвета шут, а нашего Бога дурень, свиное рыло, кобылья с…, кровожадный пес, некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт! Вот тебе ответ казаков, плюгавец!.. Числа не знаем, бо календаря не маем[154], месяц на небе, год в книге, а день – такой у нас, как и у вас, поцелуй за то вот куда нас!»
Последние слова потонули в буйном реготе, вырвавшемся из тысяч луженых казацких глоток.
Часовые на башнях, пушкари у пушек, не зная, что там случилось на раде, удивленно и тревожно всматривались в хохочущее товариство. Однако разглядев, что ничего опасного нет, а наоборот, Сечью почему-то овладело буйное веселье, сами начали улыбаться. Но смех, как поветрие, заразителен. Видя, как товариство поголовно корчится от хохота, часовые и пушкари тоже схватились за животы. Смех потряс крепостные стены и башни. Спыхальский, стоявший в дальнем углу при пушке, задремал было на солнышке. Неожиданный взрыв смеха разбудил его. Не уразумев, в чем дело, и думая, что на Сечь напали татары, он схватил факел и пальнул из пушки.
Выстрел вмиг отрезвил всех. Сирко погрозил пушкарю булавой.
– Кто там дурит? Захотел, сучий сын, чтоб погладил тебя булавою пониже спины?
Спыхальский покраснел, захлопал глазами. Пушкари заступились за него:
– Это мы, батько, на радостях! Привет султану посылаем!
– Ну разве что так! – остыл кошевой и повернулся к писарю: – Подписывай: кошевой атаман Иван Сирко со всем кошем запорожским. Подписал?
– Подписал, батько.
– Вот теперь – хорошо! Перепиши начисто – и отнеси послам султана. Пускай везут на здоровье!
– Батько, среди послов мой лютый враг Гамид. Дозволь с товариством перехватить их в степи и отбить его, – обратился к кошевому Арсен.
– Нет, нет, мы не разбойники! – запретил Сирко. – Встретишь в другом месте – делай с ним что хочешь, а сейчас не тронь! Посол – лицо неприкосновенное!
Арсен недовольно почесал затылок, но спорить с кошевым не решился.
Сирко поднял булаву. Его загорелое, изборожденное шрамами и морщинами лицо сразу посуровело. Выразительные темно-серые глаза под крутым изгибом бровей блеснули, как сталь.
– Братья, атаманы, молодцы! А теперь слушай приказ: делом подтвердим наш ответ чертову султану! Пока Кара-Мустафа под Чигирином стоит, потреплем турецкие и татарские силы возле моря!.. Крыловский, Донской, Каневский и Полтавский курени пойдут с наказным атаманом Рогом промышлять под Тягин. Корсунский и Черкасский – на Муравский шлях татар поджидать. А я с куренями Батуринским, Переяславским да Ирклиевским вниз по Днепру пойду… Землею и водою будем биться с проклятыми басурманами!..
Флотилия запорожских судов-чаек, подняв на себе около двух тысяч казаков – по полусотне на каждом судне, – приближалась к острову Тавань.
Под сильными взмахами весел чайки быстро плыли по одному из бесчисленных рукавов Днепра. Вокруг все заволокло утренним туманом. Запорожцы торопились, чтобы до восхода солнца незаметно подойти к турецко-татарской крепости Кызы-Кермен.
На передней чайке стоит Сирко и пристально всматривается в неясные очертания берега. За бортом плещется теплая мягкая вода, пахнет рогозой и кувшинками. Тихо опускаются и поднимаются стройные ряды длинных весел.
Чайки плывут вплотную друг за другом, чтобы не растеряться в рукавах и протоках. На носах стоят атаманы – ничто не укроется от их зоркого взгляда!
Вот кошевой подал знак, и передняя чайка замедлила ход.
– Суши весла! Суши весла! – послышался приглушенный говор. – Собраться в круг!
Гребцы прижали весла к бортам. Ладьи медленно появлялись из розовой дымки и становились на широком плесе в тесный круг. Ни разговоров, ни кашля, ни бряцания оружия. Запорожцы были опытными воинами и подкрадывались к вражеской крепости, как осторожный охотник к дичи.
– Братья! – произнес Сирко тихо. – Перед нами, за этой косой, – Кызы-Кермен. Крепость мощная, говорят, неприступная! В ней много пушек, большой гарнизон. Стены каменные, высокие – не перепрыгнешь!.. Так вот, чтобы взять ее, надо, стало быть, не головой стены прошибать, не переть на рожон, а чуток пошевелить мозгами…
Над чайками, как дыхание утреннего ветерка, прошелестело всеобщее одобрение. Казаки верили: Сирко что-нибудь да придумает.
А кошевой продолжал:
– Надобно нам, братья-молодцы, обмануть врага. Наши лазутчики узнали, что, кроме часовых на крепостных башнях, турки выставили стражу на ближайших островах. В том числе трое татар охраняют тот остров, что на пути у нас, как раз напротив главных ворот крепости. Пока не снимем их, нечего и думать об успешном нападении. Но убрать их нужно без шума, чтоб и не встрепенулись! Метелица, трогай!..
Одна из чаек тихо выплыла из круга и, таща за собой на привязи небольшой, но высокобортный челн, поплыла вниз по течению. Вскоре она завернула за поросший ракитником мыс острова и исчезла из виду.
Проводив ее взглядом, Сирко продолжал пояснять свой замысел:
– Если Метелица с товарищами удачно снимет стражу, то это станет лишь добрым началом. Главное – захватить ворота!.. Тут уже поработает Арсен Звенигора со своими хлопцами…
Все невольно посмотрели на татарский каюк[155], один среди казацких чаек, на котором в татарских бешметах и лисьих шапках-малахаях сидели их товарищи. Только Арсен был одет как янычар: на голове у него красовался белый тюрбан, а на боку – дорогая, инкрустированная серебром и перламутром сабля. Никто из казаков не догадывался, для чего так вырядились Арсен и его друзья, сами они за всю дорогу от Сечи не обмолвились ни словом. Только теперь становилось понятным, на какое рискованное дело идут смельчаки.
С Метелицей было всего пятеро казаков: Секач, Товкач, Шевчик и два брата Пивненки. Братья Пивненки, которых казаки для удобства называли Пивнем и Когутом[156], как раз были теми лазутчиками, которые разведали подступы к Кызы-Кермену.
Все они молча сидели рядом на скамье, всматриваясь в туманную мглу. Когда чайка миновала крутой изгиб песчаного мыса, Пивень подал знак рулевому пристать к берегу.
– Сразу за этими кустами начинается коса. Плыть дальше нельзя – татары заметят.
Чайка мягко врезалась в прибрежный ил. Гребцы оставили весла, мигом отвязали челн и, сойдя в воду, подтянули его и перевернули вверх днищем. Потом подняли над водой и осторожно опустили, чтобы из-под бортов не вышел воздух.
– Давай грузила! – прошептал Метелица.
С чайки подали несколько больших тяжелых камней, связанных веревками попарно, и казаки перекинули их через мокрое днище. Челн погрузился в воду.
– Готово! Раздевайся, хлопцы! – приказал Метелица.
Он первым сбросил с себя одежду. Секач, Товкач, Пивненки и Шевчик не заставили себя ждать. Оставив на чайке нехитрое запорожское одеяние, они с одними ятаганами в руках вошли в воду, стали по трое у каждого борта погруженного в воду челна и осторожно повели его вдоль берега.
От острой косы, из-за которой открывался широкий вид на Днепр и остров Тавань, был виден пологий песчаный берег. Ни камня, ни кустика. Метелица и Пивень осторожно приподняли головы. Шагах в ста от них виднелся небольшой черный каюк. На нем сидел татарин, лицом на север, откуда могли появиться запорожцы.
– Только один, – прошептал Метелица, поеживаясь от утренней прохлады.
– Двое спят в каюке, – ответил Пивень. – Да и этот, кажется, носом клюет…
– Ну, не будем время терять!
Казаки поднырнули под челн. Здесь было темно, как в подвале, пахло мокрым деревом. Засунув ятаганы в приготовленные загодя кожаные чехлы, запорожцы встали друг за другом, уперлись руками в перегородки челна и тронулись вперед.
Метелица шел первым и отсчитывал шаги, а также следил за глубиной. Только так можно было держаться правильного направления под водой, не отдаляясь от берега и не опасаясь вынырнуть слишком рано или поздно. Под ногами был намытый течением твердый песок, идти по нему было легко.
Шевчик кашлянул.
– Цыц! Старый бухикало! – зашипел Метелица. – Нашел, когда кашлять! Татары услышат!..
– Пусть слышат! Подумают, шайтан под водой кашляет, – огрызнулся Шевчик и хихикнул.
– Замолчи! – одним дыханием пригрозил Метелица, сбившись со счета, и продолжал дальше шептать: – Тридцать два, тридцать три…
Запорожская подводная лодка медленно, но уверенно продвигалась вперед. Тяжелее становилось дышать. Казаки натужно сопели. Почувствовав, что ноги не достают дна, Метелица направил челн левее, пока снова не достиг нужной глубины.
Насчитав сто шагов, Метелица шепнул:
– Близко! Осторожнее!..
Казаки замедлили ход. Теперь челн продвигался еле-еле. Метелица выставил вперед руку, стараясь нащупать днище татарского каюка. Наступила решительная минута, от которой, возможно, зависел успех всего похода. Казаки приготовили ятаганы. Напряжение все нарастало.
Вдруг Метелица изо всех сил уперся ногами в песок. Челн остановился.
– Прибыли! Выныривай! Ну, с Богом!
Казаки поднырнули под борт.
Если бы перед дозорным, сонно глядевшим на водную гладь Днепра, появился шайтан, то не так напугал бы, как внезапно появившаяся мокрая усатая голова Метелицы. Татарин онемел от ужаса. Он разинул рот, захлопал глазами и в тот же миг, пронзенный с обеих сторон ятаганами, плюхнулся в воду. Его товарищи, спавшие на дне каюка под кожухами, не успели даже подняться. Пивень и Когут точными сильными ударами сразу покончили с ними.
Всходило солнце. Туман быстро таял, и на противоположном берегу Днепра появлялись нечеткие очертания зубчатых крепостных стен.
Следовало спешить. Сбросив в воду ненужные уже грузила, казаки перевернули челн, вылили из него воду и вдоль самого берега быстро направились назад, к чайке.
Сирко поднял булаву – и сотни казацких глаз впились в нее. Все готово к набегу: пушки на носах чаек заряжены, мушкеты и пистолеты набиты порохом и оловянными пулями, сабли пристегнуты к поясу.
Кошевой отдавал последние распоряжения.
– Арсен, твое дело – захватить ворота и продержаться в них до нашего подхода! А тогда, сынки, – обратился он ко всем, – руби, кроши неверных! Чтобы в самом Бахчисарае и Стамбуле услышали, как отливаются врагам слезы и кровь наших людей! Вот и солнышко всходит, а с ним и Метелица знак подает, что дорога через Днепр свободна… Ну, хлопцы, с Богом! Арсен, друже, на тебя вся надежда!
– Не сомневайся, батько! – ответил тихо Звенигора. – Сделаем все как надо! – И к своим в каюке: – Ну, други, выгребаем вперед, на чистую воду!.. Да кричите вовсю не по-нашему, а по-татарски! Чтобы никто не забыл!.. Опускай весла!
Каюк качнулся и быстро полетел по спокойному зеркалу протока. За ним тронулась вся запорожская флотилия, но она не могла, конечно, догнать легкую лодку и стала заметно отставать. Каюк обогнул мыс и вырвался на широкую гладь основного русла Днепра.
Туман почти рассеялся. На той стороне, примерно за версту от каюка, зажелтели ноздреватые стены Кызы-Кермена, выложенные из ракушечника. На высокой башне вяло колыхалось зеленое турецкое знамя с красной каймой по краям и карминным полумесяцем посредине.
На берегу, перед крепостью, несмотря на раннее время, слонялось несколько рыбаков. Заметив вдали каюк, они замерли, вытянув шеи, – старались распознать плывущих в нем людей.
– Налегай, хлопцы, на весла! Сильней! – подбадривал казаков Арсен. – Раз-два! Раз-два!
Весла замелькали быстрее.
Каюк стремительно мчался к острову.
Но вот из-за поймы вынырнуло несколько запорожских чаек. А за ними – еще и еще… Ногайцы на берегу дико заверещали и побежали к крепости. На стенах сразу же появились янычары. Ударила пушка. Ядро со свистом пронеслось над каюком и бултыхнулось в воду.
Рыбаки вскочили в крепость, и за ними закрылись тяжелые, окованные железом ворота.
– Кричите, хлопцы! А то плешивые черти не признают нас за своих! – сказал Арсен и первый закричал по-турецки: – Ойе, правоверные! Не закрывайте ворота! Мы из колена Шаяхмета! Спасите нас!
Но было еще далеко, и на стене, должно быть, на услышали, так как снова пальнули по ним из пушки.
– Хорь, кричи, черт побери! У тебя самый зычный голос! А то как в третий раз бабахнут, костей не соберем! – крикнул Арсен молодому парню, недавно записавшемуся в сечевой реестр и, хотя сам бы родом с Правобережья, попросившемуся в Переяславский курень. – Кричи, чтоб перестали стрелять!
Хорь приложил ладони ко рту и закричал:
– Эй, оглан-джан! Не стреляй! Свои! Свои!
Со стен замахали руками. Донеслись крики. Тем временем каюк пристал к берегу, и переодетые запорожцы с шумом и криком бросились к крепости. Добежав до ворот, они отчаянно затарабанили в них. Те, кто хорошо говорил по-татарски, наперебой вопили о помощи.
Но ворота не открывались. Только вверху, на башне, из смотрового оконца высунулась круглая бритая голова.
– Эй, оглан-джан! – заорал Хорь. – Открой! Аллах отблагодарит за доброту твою! Не дай погибнуть от рук неверных!
Татарин заморгал.
– Подожди, спрошу бея, можно ли открыть ворота!
– Ах ты, дурная твоя башка! Пока найдешь бея – пусть Аллах продлит его годы! – казаки посекут нас, как беззащитных баранов!
Однако татарин не торопился открывать ворота. Из башни доносился спор: стражники, видно, не знали, как поступить. А запорожские чайки уже вырвались на середину реки. Залп из пушек не задержал их. Они еще быстрей ринулись вперед. Вторым залпом разнесло в щепы одну из чаек. На воде закружились красные пятна. Но и это не остановило отчаянного порыва запорожцев.
Видя, что перепуганные защитники крепости никак не решаются открыть ворота, Арсен начал ругаться, угрожать, призывая на них все небесные и земные кары.
– Эй вы, трусливые шакалы! Глупые ишаки! Я посланец великого визиря Мустафы-паши! Я везу письмо от визиря солнцеликому султану – пусть славится имя его!.. Немедленно откройте ворота, паршивые свиньи! Или вы умышленно хотите отдать меня с важным известием в руки тех шайтанов, гнев Аллаха на ваши головы!..
Какой-то круглолицый янычарский ага перевесился из бойницы и спросил:
– Ты кто?
– Сафар-бей! Посланец Мустафы-паши! Открывай ворота!
Ага всплеснул руками:
– Сафар-бей? О небо! Какими судьбами?.. Подожди, я сейчас!
По деревянным ступеням башни глухо загрохотали быстрые шаги. Лязгнули засовы. Заскрипели деревянные рычаги – и ворота открылись.
Запорожцы ринулись в крепость.
– Быстрей! Быстрей! – кричал круглолицый ага. – Сафар-бей, сюда! Я Мемдух Айтюр… Ты помнишь меня?
– Конечно! – ответил Арсен, выдернув из ножен саблю и опуская ее на голову неведомого ему Мемдуха Айтюра.
Ага упал. Янычары, охранявшие ворота, с диким визгом насели на Арсена. Но наперерез им кинулись запорожцы. У ворот во дворе завязался бой.
На крики стражи отовсюду бежали ногайские лучники и янычарские стрельцы-сеймены.
– Хорь, крикни нашим, чтобы спешили! А то не продержимся! – приказал Арсен новичку, который все время вертелся возле него.
Хорь метнулся выполнять приказ атамана. Замыслив убить Арсена, он пока что старался помогать казакам – от их победы зависела и его жизнь. Не отходя от ворот, чтобы не нарваться на татарскую стрелу или янычарскую пулю, он замахал руками.
– Быстрей, браты! Быстрей!
Запорожцы прыгали с чаек, мчались к крепости. Сирко, несмотря на свой преклонный возраст, бежал вместе со всеми. Его обгоняли молодые казаки.
– Захватывай стены! Открывай пороховые погреба! – кричал кошевой. – Тех, кто сдается, не убивать! За них мы выкупим из неволи наших людей!
Неудержимая лавина казаков ворвалась в ворота, где Арсен с горсткой своих смельчаков едва сдерживал натиск врагов. Чтобы в пылу боя не принять своего за чужого, они сбросили татарские малахаи и узнавали друг друга по длинным оселедцам на бритых головах.
К Арсену подоспели свежие силы: Метелица, Спыхальский, Секач, Товкач, братья Пивненки. Прыгал, как воробей, старый, но шустрый дед Шевчик, и его сабля не зря свистела в воздухе.
Весь гарнизон крепости был уже на ногах и отчаянно сопротивлялся. Янычары-пушкари торопливо разворачивали на стенах пушки, чтобы ударить по прорвавшимся в крепость казакам. Но к ним уже подбирались чубатые запорожцы и меткими ударами сбрасывали вниз.
Натиск нападающих был таким неожиданным и мощным, что осажденные с воплями откатились от ворот к стенам внутренней цитадели. Там завязался жестокий рукопашный бой. Постепенно он распался на отдельные очаги, пылавшие повсюду: на майдане, в тесных проулках и дворах.
Арсен схватился с янычарским агою. Ага, видно, был лихой рубака и успешно отбивал все выпады казака.
Тем временем Хорь, не ввязываясь в бой, украдкой следовал за ними. Вокруг раздавались крики, стоны раненых смешивались с хрипом умирающих, казацкое «слава» и турецкое «алла» слились в одно страшное протяжное «а-а-а!».
Во всем этом аду Хорь не спускал глаз с ловкой фигуры запорожца… Перепрыгнув через глинобитную стену, из-за которой, по его мнению, было безопасно наблюдать за боем, Хорь неожиданно столкнулся со старым татарином, выскочившим из низкой двери сакли с луком и сагайдаком в руках. Хорь выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил старику в грудь. Тот упал. Хорь схватил лук, выдернул из сагайдака стрелу с белым оперением, воровато выглянул из-за стены. Арсен уже оттеснил агу к самой цитадели и старался точным ударом прикончить его или обезоружить.
Хорь прикинул расстояние, поднял лук. Тетива забренчала, как струна, – и стрела молнией метнулась через майдан…
Но Хорь не увидел, попал ли в свою жертву. Позади него раздался пронзительный крик. Он испуганно оглянулся – склонившись над убитым стариком, кричала тоненькая, как тростинка, татарочка с рассыпанными по плечам тонкими косичками.
Хорь сообразил, что отсюда опасность ему не грозит, и снова выглянул из-за стены. Он надеялся увидеть Звенигору на земле со стрелою в спине. Но вместо этого заметил Секача, летящего к нему через площадь с высоко поднятой саблей. Арсен же держал на руках какого-то запорожца, пытающегося вырвать из своей груди окровавленную стрелу.
– Проклятье! – выругался Хорь и кинулся к девушке.
Татарочка вскрикнула, протянула вверх руки, будто защищаясь от удара или умоляя о пощаде. Но Хорь не сдержал руки – и сабля заалела от девичьей крови.
– Что ты делаешь? Зачем дивчину убил? – послышался голос Секача.
Хорь не спеша вытер саблю об одежду татарина, сплюнул.
– Змея! Стреляла из лука в наших… Пришлось сначала отца, а потом – ее…
– А-а, вот как!.. Молодец! Это она, стерва, целилась в Арсена… Хорошо, что Когут вовремя заметил и заслонил собой товарища… Теперь у него кровь струей бьет из раны. Жаль будет, если помрет, – добрый был казачина!.. Пошли, брат, еще много работы!
Секач побежал к запорожцам, которые уже повсюду теснили охваченных отчаянием защитников крепости. А Хорь, еще не оправившись от страха и мысленно кляня Чернобая, который послал его в это пекло, а сам удрал в Крым к Али, шмыгнул в саклю, чтоб поживиться татарским добром.
Возле Арсена и раненого Когута собрались ближайшие друзья. Арсен осторожно вытащил из груди товарища стрелу. Метелица достал из глубокого кармана штанов плоскую бутылочку с горилкой, насыпал в нее из пороховницы пороха, взболтал и вылил эту жгучую смесь на рану. Потом перевязал чистой тряпицей.
– Хлопцы, отнесите его в лодку, – приказал Арсен. – Да получше присматривайте!
Старший Пивненко поднял брата на руки и вместе с Товкачом понес к Днепру. А запорожцы снова бросились в гущу сражения.
Когда пала и цитадель, кызы-керменский бей заперся с кучкой воинов в мечети. Из окон, с крыш, с минарета отстреливались они от наседающих казаков.
Одиночные разрозненные янычарские отряды с боем пробивались к мечети и под прикрытием своих стрелков оказывали отчаянное сопротивление казакам.
– Бейте их, детки! Бейте неверных! – гремел среди боя голос Сирко. – Не давайте опомниться проклятым!
И «детки», среди которых было немало седовласых бойцов, пренебрегая смертью, неудержимой лавиной теснили врага. Один за другим падали янычары, орошая кровью каменные плиты лестниц, дико кричали турецкие аги и татарские мурзы…
Но не было уже силы, которая смогла бы остановить тот натиск, тот боевой порыв, который охватил казаков.
Арсен со Спыхальским ворвались в мечеть одними из первых. Еще издали, через головы личной охраны коменданта, Арсен увидел престарелого скуластого бея, в глазах которого светился нескрываемый ужас. Бею хотелось бы сейчас исчезнуть, провалиться сквозь землю или хотя бы превратиться в рядового воина. Однако сытое холеное лицо, а особенно бархатный бешмет выдавали высокое его положение в этой крепости.
– Бей, сдавайся! – крикнул Арсен, размахивая саблей. – Имеешь честь сдаться самому Сирко!
Рядом свистела тяжелая сабля Спыхальского. Телохранители подались назад, прижав бея к стене. В тесноте они не могли свободно орудовать оружием, мешали друг другу. Кто-то из них взвизгнул:
– Урус-шайтан! Урус-шайтан!
От этого крика дрогнули защитники мечети. Несколькими сильными ударами Арсен проложил себе дорогу к бею. Спыхальский прикрывал его с тыла.
Бей выхватил из дорогих сверкающих ножен саблю. Должно быть, сегодня она еще не побывала в деле. Скрестил ее с казацкой.
Теперь Арсен уже не видел ничего, кроме лоснящегося одутловатого лица ханского вельможи. В памяти, словно упавшая звезда, мелькнуло воспоминание о невольничьем рынке в Кафе: холодное солнце, мрачное море, полуголые невольники и свист плетей, секущих его плечи… Ненависть утроила его силы. В полумраке мечети от ударов сабель брызнули ослепительные искры. Бею некуда было отступать, и оборонялся он неистово и яростно. Его сабля ловко отбивала все удары казака. Но, видно, страх сковал его сердце. Лоб и лицо густо покрылись каплями пота.
Арсен отступил на шаг и всем телом отклонился назад, намеренно завлекая бея на себя. Тот невольно подался следом, расслабив далеко вытянутую вперед руку. Арсен неожиданно и сильно ударил снизу. Сабля противника мелькнула в воздухе, перелетела через голову казака и со звоном упала на каменный пол. Бей смертельно побледнел, отпрянул назад – и уперся спиной в стену. Его горла коснулось холодное острие блестящей стали. Но Арсен в последний миг задержал руку.
– Бей, прикажи своим людям прекратить сопротивление! За это получишь жизнь! Ну!
– О правоверные! Аллах отступился от нас! – прохрипел бей. – Приказываю сложить оружие! Сдавайтесь! Сдавайтесь!.. О горе нам, сыны Магомета!..
Сначала ближние к бею воины побросали сабли. Потом, когда бей повторил свой приказ громче, сдались остальные.
В мечети наступила тишина. Слышалось только тяжелое дыхание многих усталых людей да стоны раненых.
К Арсену подошел Сирко. Обнял казака:
– Спасибо, сынку! Я все видел!.. Славную птаху поймал! Молодец! – И еще раз прижал к груди.
…В полдень тяжело нагруженная пушками, янычарками, порохом, пленными, казацкая флотилия отчалила от Кызы-Кермена. На месте крепости остались груды камня, трупы. В небо вздымались черные столбы густого смердящего дыма.
Подплывая к Сечи, Арсен думал о том, как сквозь вражеские заслоны и разъезды пробраться в Чигирин. На сердце было тревожно. Опасался не застать Романа. За это время Трауэрнихт мог вывезти его или замучить. Турки могли ворваться в город и всех пленных вырезать или угнать в неволю, как они это сделали в Каменце. Могли и просто обложить город так, что в него и мышь не прошмыгнет.
Десятки мыслей роились в голове Арсена, возникали десятки разнообразных предположений. Но все они разом развеялись, как только флотилия причалила к сечевой пристани.
Не успел Арсен сойти на берег, как его позвали к кошевому, прибывшему немного раньше.
Сирко стоял в окружении нескольких атаманов, которые водили свои курени на Буг. Перед ним замер на коленях молоденький янычарский ага. В его глазах – ужас и мольба.
– Арсен, надо подробно и точно расспросить этого турчонка, – сказал кошевой. – Он, кажется, знает много интересного для нас… Эй, ага, – обратился Сирко к турку, – ты уже знаешь, кто я, и убедился, что шутить с тобою не входит в мои намерения. Скажешь правду – будешь жить; сбрешешь – отправлю на корм ракам в Днепр! Понял?
Арсен перевел.
– Понял, паша!
Сирко улыбнулся, услыхав, как величает его янычар.
– А если понял, отвечай: куда направлялся твой отряд с обозом раненых и больных из-под Чигирина? Почему вы шли не на Аджидер, а к реке Корабельной?
Турок метнул испуганный взгляд на Сирко и на атаманов, строго смотревших на него.
– Таков приказ великого визиря, паша, – пробормотал он.
– Какой приказ?
– Мы должны были добраться до речки Корабельной, где она впадает в Буг, и там ждать нашу флотилию…
– Ну?
– Она доставит съестные припасы и порох для войска великого визиря, паша. А мы должны были, передав раненых и больных, забрать весь груз и везти под Чигирин.
– Раньше вы ездили к Аджидеру или к Очакову.
– Да. Но туда вдвое дальше…
– Значит, Кара-Мустафа ощущает недостачу в припасах, если торопится получить их?
– Ощущает, паша. Войска много – припасов мало… Рассчитывали найти на Украине, но в прошлом году Ибрагим-паша так разорил край, что нам теперь ничего не осталось.
– Сам, значит, пошел по шерсть, а вернулся стриженый и своего преемника под монастырь подвел! – мрачно улыбнулся кошевой. – Сколько же кораблей должно прибыть?
– Не знаю, паша… Но судя по тому, сколько возов с нами отправили, должно быть много.
– Ну что ж, снова будет работа… Хищные султанские вороны прутся на Украину, как грешные души в ад.
– Однако ж, батько кошевой, мне позарез надо быть в Чигирине! – воскликнул Арсен. – Боюсь за Романа!
– Знаю. Слышал. Похвально, что так радеешь о товарище. Но здесь ты нужен не меньше!
Это был приказ, и Арсен не посмел перечить.
– Уведите агу! – распорядился Сирко. – Похоже, он сказал правду… Приготовьте все к новому походу: на чайках пополнить запасы ядер, пороха, сухарей, саламахи[157]. Выступаем на заре.
– Друже, гляди – плывут! – воскликнул Секач, сидя на толстом суку старой ветвистой вербы, высоко поднимавшейся над другими деревьями.
Товкач щурился от солнца.
– Что-то я не вижу… Ты, часом, не брешешь?
– Ей-богу, плывут!.. Да куда ты смотришь?.. Вон, у Краснякова выплывают. Поворачивают, сдается, в устье Корабельной… Да сколько их, матушки!
Теперь уже и Товкач заметил турецкую флотилию.
На широком, в солнечных бликах, плесе Буга появлялись из-за поворота корабли. Один, два, три… пять… десять… двадцать… пятьдесят… восемьдесят… Товкач сбился со счета.
– Это они! Не будем мешкать! Бежим скорее к кошевому! – приказал Секач, быстро спускаясь вниз.
Выслушав дозорных, Сирко надел на саблю шапку и поднял ее, подавая условный знак. И тут же десятки чаек вынырнули из камышей, из-за кустов чернотала и устремились наперехват турецким кораблям. Как быстрокрылые птицы, летели они по спокойным водам Корабельной, со всех сторон окружая вражескую флотилию.
– С Богом, братья-молодцы! – гремел голос Сирко. – Бейте из пушек и из гаковниц! Стреляйте из мушкетов! На приступ! Готовьте абордажные крюки! На приступ!
Над рекой раздались пушечные выстрелы. Запорожские пушки, укрепленные на носах кораблей, ударили картечью. Турки ответили ядрами. Пороховой дым заклубился над кораблями, над зелеными поймами.
Две подбитые чайки пошли на дно. Уцелевшие запорожцы барахтались в воде, сбрасывали с себя одежду и, фыркая, поворачивали к берегу.
Сирко стоял на своей чайке, окидывая взглядом все устье Корабельной, где завязался бой. Вражеские корабли остановились, нарушили строй. На них заметались, закричали янычары, усиливая пушечный огонь.
– Швыряйте огненные трубки! Ошарашьте ими басурман! – закричал Сирко, видя, что еще одна чайка перевернулась от попавшего в нее ядра и пошла ко дну.
На каждой чайке было по две наполненных порохом трубки, изготовленных в мастерских Сечи. Это было великолепное изобретение запорожцев. С одной стороны трубку наглухо заклепывали, а с другой оставляли открытой. Сюда засыпали порох, вставляли пропитанный селитрой фитиль. Трубку заряжали в пушку вместо ядра. Небольшой заряд пороха выталкивал трубку из ствола пушки и одновременно поджигал фитиль. От фитиля загорался порох в самой трубке, мчал ее к цели, где она разрывалась со страшным грохотом, поджигая все, что могло гореть.
Услышав приказ кошевого, Арсен вставил трубку в жерло пушки, насыпал на полку немного пороху и поднес факел. Огненная трубка прочертила в сизом дыму сражения яркий след и взорвалась в снастях вражеского корабля. Сноп огня ослепил глаза… Турки дико закричали и бросились тушить пожар.
Чайка скользнула боком о борт корабля.
– Кидай крюки! – послышался голос атамана.
Вверх полетели тяжелые железные крючья с острыми лапами, увлекая за собой веревочные лестницы. Над бортом блеснули кривые турецкие сабли. Некоторые из них успели перерубить две-три лестницы, но с чайки прогремел залп казацких мушкетов, и несколько янычаров с криками бултыхнулись в воду.
– На приступ! На приступ!
Арсен ухватился за перекладину, подергал: крепко ли зацепился крюк за деревянную обшивку корабля. Крепко! Теперь – саблю в зубы, пистолет в правую руку – и быстро наверх! Перекинул ногу через борт… На него налетел янычар, занес саблю над головой. Арсен выстрелил в упор, и тот без крика свалился навзничь. Арсен перешагнул через него и саблей отбил нападение приземистого толстого турка.
А за ним уже взбирались Метелица, Спыхальский, Секач, Пивень. На палубе завязался короткий, но жестокий бой. Замолкли пистолеты и мушкеты. Рубились саблями и ятаганами.
– Бейте их, иродов, хлопцы! – гремел Метелица, перекрывая своим могучим голосом шум и крики. – Не щадите проклятых! Они нашего брата не милуют!
Его сабля разила без промаха. Вместе с Секачом и Товкачом он теснил янычаров к корме и там сбрасывал в воду. Возле него вертелся Шевчик, жаля, как шершень, тех, кто увертывался от ударов Метелицы.
Арсен дрался молча. Зато Спыхальский, идя рядом, не умолкал.
– А, холера ясная, получай от меня гостинец, басурман! – приговаривал он, опуская на голову янычара длинную саблю. – Сгинь до дзябла!
Его зычный голос, как и голос Метелицы, наводил ужас на врагов.
– Налетай, проше пана! – гремел он на всю палубу. – Попотчую полной чаркой!
– Пан Мартын, глянь, что за птица перед нами! – указал Арсен. – Сам капудан-паша[158]! Да еще наш знакомый – Семестаф! Ишь, выслужился! Живым надо взять!
В толпе янычаров, отбивавшихся от казаков, белел шелковый тюрбан капудана-паши.
– Гром на его голову! – загудел Спыхальский. – Вот так встреча, проше пана! – И гаркнул через головы турок: – Эй, паша, сдавайся!
Высокий сухощавый капудан-паша поднял глаза, и злобная улыбка исказила его темно-коричневое лицо. Седая козлиная бородка затряслась, словно ее кто-то дергал снизу.
– Сдавайся, паша! – повторил по-турецки Мартын.
Капудан-паша быстро взглянул на поляка и выхватил из-за пояса пистолет.
– Мартын, стерегись! – предупредил товарища Арсен.
Но было поздно. Прогремел выстрел. Спыхальский застонал и выпустил саблю из рук. Пуля попала ему в грудь.
– Ох, пся крев!.. – Он согнулся, зажал рану ладонями и стал медленно оседать на палубу…
Заметив, что между пальцами товарища сочится кровь, Арсен подхватил Спыхальского, придерживая, чтобы тот не упал под ноги разъяренных бойцов.
– Братья, кончайте их! – крикнул казакам. – Но пашу живым возьмите!
– Друже, оставь… Это смерть моя… – простонал пан Мартын. – Эх, пся крев! Не доведется еще раз повидать свою Польшу… Отчизну дорогую!
Арсен подтащил его к борту, передал казакам, остававшимся на чайке. Сердце Арсена содрогнулось от ненависти, гнева и жалости. Не брать капудана-пашу в плен! Отомстить за пана Мартына!
Но бой уже закончился. Повсюду лежали убитые и раненые. Капудан-паша стоял у стены надстройки, скрестив на груди руки. По его морщинистым щекам катились слезы.
Казаки вокруг него никак не могли отдышаться, вытирали вспотевшие лица.
Звенигора поднял саблю:
– Старый пес! Нет тебе пощады!
Казаки перехватили его:
– Опомнись, Арсен! Ты же сам приказал взять его живым! Да и безоружный он к тому же…
Арсен понурил голову. Слезы душили, не давали дышать. С усилием выдавил из себя жгучие слова:
– Пана Мартына… убил он, собака!.. Эх! – И не сдержавшись, ударил пашу ладонью по щеке: – Сволочь!
Тот зло сверкнул глазами.
– Я воин! Ты можешь убить меня, гяур, но оскорблять не смей! Я честно сражался! – Он не узнал бывшего пайзена.
Арсен смутился и, стиснув зубы, отошел в сторону.
Бой на Днепре затихал. Несколько фелюг горело. Дым сизым туманом стлался над водой, выжимая слезы из глаз. Слышались радостные крики запорожцев, одиночные выстрелы на тех кораблях, где еще сопротивлялись турки.
…Перед вечером огромная флотилия, состоящая из двух сотен казацких чаек и почти сотни турецких сандалов и фелюг, нагруженных хлебом, порохом, ядрами и другими припасами, медленно тронулась из устья Корабельной речки и поплыла вниз по Бугу к Днепру.
Скрипят уключины, шумят весла, плещется за бортом теплая вода. Над рекою стоит густой запах луговых трав, водорослей и серебристо-курчавого ивняка.
Спыхальский лежит на белых турецких простынях. Над ним склонился дед Шевчик и шепчет беззубым ртом:
– Матерь Божья, Царица Небесная, помоги казаку и заступись за него! Останови ему кровь, затяни рану живою плотью, дай сердцу силы, чтоб казацкое тело больше не болело, чтоб душа мужала, рука – саблю держала, ноги – по земле ходили, очи – на белый свет глядели!.. А ты, лихоманка-поганка, белого тела не ломи! Лети себе на луга, на широкие берега, в непролазные чащи-нетрища[159], глубокие вертепища[160], где Марище[161] бродит, где смерть колобродит, в омуте утопись, тиною затянись, – тьфу, сгинь, пропади, прах тебя забери!
Шевчик сплюнул через борт и рукавом вытер рот.
Пока он говорил, Метелица с пренебрежением смотрел на своего старого побратима. Потом решительно отстранил его рукой:
– Твои небылицы-дурницы ни к чему. Дай-ка я его полечу! По-своему.
Он достал из глубоченного кармана плоскую бутылку, налил из нее в рог, заменявший ему в походе кружку, горилки, насыпал из пороховницы пороха, размешал все это стволом пистолета и подал пану Мартыну:
– На, сынку, выпей половинку! – и приподнял раненого.
Спыхальский выпил. Обессиленный, обливаясь холодным потом, тяжело опустил голову на мягкую подушку.
Вторую половину Метелица вылил ему на рану и туго завязал чистым полотном.
– Вот так! Отдыхай теперь!
Поднявшись, снова налил в рог горилки. Взглянул на пожелтевшего Спыхальского:
– Ну, за твое здоровье, казаче!
Поднес рог к губам, но тут услышал покашливание Арсена, увидел его суровый, осуждающий взгляд. Рука старого казака застыла в воздухе… Затем медленно, с сожалением опустилась и выплеснула горилку из рога в Днепр. Знал старый казак не хуже других, что в походе за горилку одна кара – смерть!
– Кгм, кгм! – крякнул он, вытирая ладонью сухие усы.
Дед Шевчик, глядя на бутылку, в которой осталось немного мутной жидкости, смачно облизнулся.
Спыхальский приподнял веки, хватил пересохшими от жажды губами прохладный вечерний воздух:
– Арсен, друг мой, схорони меня на такой высокой горе… чтоб видать было все Подолье… и ту землю, за ним… мою родную… Польшу… – Он говорил тихо, с натугой, но внятно. Видно было, что каждое слово причиняет ему нестерпимую боль. – А если доведется быть… на Лемковщине, то… загляни на мой хутор Круглик… разыщи пани Ванду. Скажи, что я ей… все прощаю… даже измену… прелюбодеяние с гетманом. Прощаю… як бога кохам!..[162]
Арсен отвернулся, чтобы пан Мартын не видел слез в его глазах. «Вот и отвоевался, пан Мартын! Отвоевался… И не увидишь своей отчизны и неверной Ванды, которую ты все же, несмотря ни на что, любил… Ты был с виду нескладный и малость чудаковатый, но имел доброе и по-детски нежное сердце. Ты был шляхтич, но из той шляхты, которую в народе зовут голопузой и которая ничего, кроме гонора, не имеет. Поэтому ты не чурался простого народа и стоял к нему ближе, чем к шляхетным магнатам, которые гнушались тобою и использовали как мальчишку на побегушках… Эх, пан Мартын, пан Мартын!..»
А вслух сказал:
– Не поддавайся отчаянию, пан Мартын! Не помрешь ты… Вот доплывем ночью до Сечи – возьму коней и помчимся с тобою в Дубовую Балку… А там Якуб и дед Оноприй приготовят такую мазь, что враз поставит тебя на ноги. Будешь еще взбрыкивать, как жеребец копытами… Будешь жить не тужить! До ста лет!
На бледном, покрытом холодным потом лице Спыхальского промелькнула слабая улыбка.
– Добрый ты, Арсен, хлопец… Как брат ты мне!
Он закрыл глаза и, обессиленный, затих.