На третий день, поздно вечером, четыре всадника остановились у ворот сечевой крепости. Арсен рукояткой пистолета стал колотить в крепкие дубовые ворота. Гулкое эхо усиливало этот грохот.
Где-то вверху, в темноте, скрипнул ставень смотрового оконца, и басовитый сонный голос недовольно спросил:
– Экой черт, прости господи, дубасит там?
Арсен чуть было не расхохотался от радости. После всего пережитого на чужбине наконец-то стоит он у ворот родной Сечи и сам себе не верит: сон это или явь? Будто не было ни тяжелого пути в Крым, ни Гамида с Сафар-беем, ни гайдуков Младена, ненавистной галеры, долгого пути через Болгарию, Валахию и разоренную Правобережную Украину к тихой Суле, а оттуда – к Сечи. Кажется ему, что лишь вчера вечером выехал он из этих ворот, а сегодня уже возвращается назад. И встречает его не кто иной, а сам батько Метелица! Улыбаясь в темноте, Арсен представляет, как там, вверху, высунувшись из оконца, старый казачина всматривается вниз, стараясь рассмотреть, кто прибыл. Но никого узнать не может, и от этого злится, готовый разразиться от гнева отборной бранью.
Голос загремел снова:
– Иль тебе уши заложило, идол? Чего барабанишь, спрашиваю?
Тут уже Арсен не выдержал и от души расхохотался. Именно такие слова и сказанные именно таким тоном, присущим только бывалым запорожцам, не боящимся ни Бога, ни черта, он и ожидал услышать сейчас от своего старого учителя-наставника.
– Узнаю своих! – сквозь слезы и смех произнес Арсен. – Отчиняйте, батько Корней! Неужто не признали?
Метелица на время замолк. Потом охнул и, слышно было, отскочил от смотрового оконца. С надвратной башни снова донесся его зычный голос. Он будил дежурных запорожцев, которые, пренебрегая опасностью, спокойно улеглись спать.
– Вставайте! Да вставайте же, иродовы души! Секач, Товкач, будет вам дрыхнуть! Просыпайтесь! Дорогой гость прибыл!..
По деревянным ступеням затопали тяжелые сапоги. Заскрипел рычаг, звякнул железный засов – и массивные ворота открылись. Из них выскочил запыхавшийся Метелица. За ним, недовольно бурча, торопились Секач и Товкач, так и не разобравшиеся спросонок, зачем их так быстро подняли.
– Арсен! Чертяка! – воскликнул Метелица и сгреб молодого казака в свои медвежьи объятия. – Живой! Прилетел, соколик! Ох ты Боже!..
Он крепко прижал Арсена к груди, расцеловал троекратно в щеки и, наконец, прослезился.
Удивленные и обрадованные Секач с Товкачом едва вырвали из могучих ручищ Метелицы своего товарища и побратима, которого уже и не надеялись увидеть живым.
– Арсен! Брат!..
После первых бурных проявлений радости, когда слышались лишь отдельные восклицания, Метелица первый вспомнил, что прибывшие устали и нуждаются в отдыхе.
– Без передышки от самого Дуная, батько, – сказал Арсен. – Так что и я, и мои други не откажемся от гостеприимства. Последние три дня мчались, как на крыльях. Соскучился по товариству сечевому да и дела неотложные… А что, кошевым все еще Сирко?
– А кто же? Отказывался, правда, очень. Говорил – постарел, мол, очень. Но товариство настояло… Да и времена тревожные…
– Мне бы сразу к нему…
– Постой, постой, парень! Глухая ночь на дворе – а ты к кошевому!.. Горит, что ли? Выспишься, а тогда делай как знаешь, – охладил Арсена Метелица. – Заезжайте!.. Товкач, поставь коней в конюшню! А ты, Секач, раздобудь чего-нибудь казакам червяка заморить. Да шевелитесь поживей, увальни!.. А я уж постою на часах!..
После сытного ужина Метелица отправил Романа, Спыхальского и Гриву спать. Арсена же заставил поведать о своих скитаниях и бедствиях. Старый запорожец и его молодые товарищи, затаив дыхание, долго слушали невероятные рассказы, и лишь на рассвете уставший Арсен заснул.
Утром вся Сечь узнала о возвращении Звенигоры. Каждый хотел собственными глазами увидеть его и послушать обо всем, что он перенес. Однако Арсен, сбросив с себя турецкий наряд и одевшись за счет сечевой казны во все новое, отправился к кошевому. Зато Спыхальский, Грива и Роман на все лады рассказывали о своих мытарствах в неволе.
Особенным успехом пользовался у запорожцев пан Мартын. Рассказывал он интересно, с юмором, с лемковским говорком, частенько ввертывая в свою речь те польские словечки, что похлеще, и изображал Арсена чуть ли не сказочным богатырем и непобедимым воителем. Слушая его, казаки то и дело разражались веселым хохотом, так как Спыхальский даже о трагических событиях их жизни умел рассказать остроумно и весело. Тогда пан Мартын и сам хохотал громче всех, запрокинув голову и нацелив в небо свои рыжие усы-копья. Потом напускал на себя серьезный вид и вновь принимался развлекать своих слушателей новыми приключениями, в которых правда нередко приукрашивалась буйной выдумкой неутомимого рассказчика.
Проходя мимо, Арсен встретился взглядом с паном Мартыном – тот стоял на бочке, перевернутой запорожцами вверх дном, чтобы всем было видно поляка. Спыхальский хитро улыбнулся, подморгнул и продолжал в том же духе:
– А однажды – это было юж на Днестре – послал меня пан Арсен переправу разведать… Шмыгнул я в кусты и иду себе по-над берегом. Остерегаюсь, как бы какой татарин не заметил меня. Вдруг вижу – бежит к речке хорошенькая татарочка с высоким медным кувшином на плече. Я остановился. Думаю, что же будет дальше? Татарочка поставила кувшин на камень, оглянулась вокруг и – о панство! – начала быстро раздеваться… Я зажмурился… Когда мне надоело стоять, как слепому, я приоткрыл один глаз…
– Ха, ха, ха! – захохотали вокруг запорожцы.
– Смотрю – осталась татарочка в одних цветастых шелковых шароварах… Ох, Езус!.. А как только я открыл и второй глаз, она юж успела…
Арсен не разобрал, что там «юж успела» татарочка, но по тому, какой громовой раскат хохота пронесся над толпой, стало ясно, что пан Мартын веселым словом и шуткой сумел полонить казацкие сердца.
В комнате войсковой канцелярии Арсена встретил сам Сирко. Арсен впервые видел кошевого таким взволнованным и возбужденным. Старый атаман раскрыл объятия и, не позволяя младшему поклониться по старинному казацкому обычаю до земли, прижал его к груди.
– Ты все-таки вернулся! Слава Богу! А я уже и не надеялся увидеть тебя живым, и тяжкий грех тяготил мою душу…
– Вернулся, батько, но, к сожалению, без вашего брата. Не нашел…
Сирко усадил Арсена напротив себя. Вздохнул.
– Вижу. Если б нашел, вместе с ним прибыл… Видать, не суждено бедняге умереть на родной земле… Однако ты недаром там побывал: сослужил службу родине и всему кошу Запорожскому. Твоя весть о походе Ибрагима-паши на Чигирин помогла нам своевременно подготовиться к встрече и успешно отбить его нападение… Напрасно Ибрагим-паша и хан Селим-Гирей три недели беспрестанно штурмовали Чигирин. По многу раз на день бросали они свои войска на приступ, копали апроши[126] и закладывали под стены города пороховые мины – ничто им не помогло! Чигирин выстоял, а Ибрагим-паша с Селим-Гиреем бесславно отступили… Да и мы здесь, в Понизовье, тоже не сидели сложа руки – совершали набеги на татарские улусы, громили турецкие переправы через Буг, подстерегали неприятеля на Муравском шляху[127] и разоряли вражеские обозы с припасами… Во всем том есть и твоя доля! Вовремя получить предупреждение о замыслах врага – это уже наполовину выиграть сражение!
– Рад это слышать, батько, – скромно ответил Арсен. – Но то – дело прошлое… Турки не оставили намерения завладеть Украиной. Султан Магомет снова готовит поход. Более грозный, чем в прошлом году!
Сирко внимательно посмотрел на казака.
– Сведения у тебя надежные?
– Да. Мне удалось вместе с моими друзьями-болгарами раздобыть султанский фирман. – С этими словами Арсен вытащил из-за пазухи тугой свиток плотной бумаги и подал его кошевому.
Сирко развернул желтоватый лист, покрытый узорчатым турецким письмом, прижал ладонями к столу, долго всматривался в него.
– О чем пишет султан?
Арсен прочитал фирман и перевел слово в слово. Сирко слушал молча. На его высоком загорелом лбу легла между бровями глубокая морщина. Очевидно, кошевого глубоко потрясло услышанное, но он пытался скрыть это. Мужественное лицо Сирко, которому так шли густые длинные усы, подковкой охватившие чисто выбритый крутой подбородок, оставалось непроницаемым.
Некоторое время он молчал. Свернув свиток, Арсен смотрел на кошевого и старался отгадать его мысли и чувства.
– Так вот оно как, – наконец тихо промолвил Сирко. – Значит, этим летом не менее двухсот тысяч турок и татар будут топтать наши степи, жечь села и хутора, разрушать города!.. А кто может сказать, скольких наших людей они убьют, искалечат, потянут в нечестивую агарянскую неволю!.. Бедная моя Украина, чем ты провинилась перед Богом, что он насылает на тебя напасть за напастью! Сколько горя изведала ты и сколько еще падет его на твою несчастную голову!.. Вот уже сорок лет, со времен гетмана Якова Острянина, я не выпускаю сабли из рук… Походы великого Богдана… Булава Винницкого полковника… Кошевой славного Низового товариства… Непрерывные войны с крымчаками… Чувствую, что не те уже силы у меня. Слабеет зрение, медленнее бьется сердце… Боже! Ниспошли на меня свою благодать: сохрани в моих руках силу ровно настолько, чтобы отвести от моей любимой отчизны опасность, а глазам сбереги зоркость, чтобы мог я увидеть, как побежит Кара-Мустафа с остатками своего войска с земли нашей! А потом хоть и упокой мя, Господи!
Арсен затаил дыхание. Никогда не приходилось ему так близко и так остро, как теперь, почувствовать душу этого необыкновенного, могучего человека. Давно возглавляет Сирко на Сечи запорожцев в их смертельной борьбе с султанами и ханами. Десятки больших боев и сотни мелких стычек, выигранных им, принесли ему славу непобедимого воина. Враги боялись даже имени Сирко. Часто показывали казакам спины, не вступая в бой, если узнавали, что перед ними Урус-Шайтан, или Русский Черт, как прозвали его басурманы…
Земляки же называли его Ганнибалом и грозой крымчаков-людоловов. И правда, сотни и тысячи пленников с Украины, Московской Руси, Польши освобождал с казаками Сирко, перехватывая в степи перегруженные добычей хищные конные отряды татар; десятки улусов, городков и крепостей в Крыму, в Ногайской и Буджакской ордах он сжег, разрушил в отместку за грабительские набеги на Украину; не раз на легкокрылых чайках[128] вырывался на просторы Черного моря, громил галеры и сандалы, освобождая невольников! Потому-то его имя и наводило на врагов ужас, а земляками прославлялось и воспевалось в думах-сказаниях и песнях. Запорожцы безгранично верили своему вожаку и искренне любили его. Каждый из них не раздумывая пошел бы за ним хоть к черту в самое пекло!
После паузы, словно устыдившись своего душевного порыва, Сирко досадливо поморщился, грубовато сказал:
– Тьфу, распустил нюни, старый пустомеля!.. Арсен, сынку, – Сирко вновь обнял казака, – спасибо тебе от всего коша за известие, которому и цены нет! Твои старания, твои мучения окупились сторицей в прошлом году и, верю, окупятся этим летом… Мы предполагали возможность нового турецкого нападения и теперь, убедившись в этом, сделаем все, чтобы Кара-Мустафа сломал себе шею на Чигирине, как и паша Ибрагим!.. Надо немедленно уведомить об этом гетмана Самойловича и воеводу Ромодановского. Поедешь сам – отвезешь султанский фирман. Может, гетман-скряга раскошелится и наградит запорожца-горемыку сотней золотых! Да еще, чего доброго, сам царь-батюшка пришлет подарок – и сразу станешь богатеем… Конечно, не говоря уже о нашем подарке… От коша…
– Что ты, батько! И так я сколько твоих денег растранжирил! Ни одного золотого не привез домой… – И казак рассказал Сирко, как спасался с друзьями от Гамида и его аскеров.
– Что упало, то пропало, – успокоил его кошевой. – Деньги – вещь наживная, были бы только мы живы да здоровы… А в дороге они просто необходимы, сам знаешь!..
Он подошел к столу, достал из ящика бархатный кошелек.
– Здесь немного, но хватит, чтобы десяток запорожцев не знали нужды в дороге до Чигирина… А теперь – слушай. Сначала заедешь в Чигирин, покажешь фирман окольничему Ржевскому – он решит, что надо делать. Это опытный воин… После прошлогоднего штурма, когда Чигирин наполовину был разрушен, он обновил стены, починил городские ворота, пополнил запасы. А если узнает, что вскоре придется снова встречать нежданных гостей, то подготовится еще лучше! Из Чигирина мчись в ставку гетмана. За Днепр. Думаю, там же встретишь и воеводу Ромодановского… У них и оставишь фирман – пусть отошлют царю… Но должен сказать тебе, что ни к первому, ни ко второму я особой приязни не чувствую… Гетман спит и видит в своей руке рядом с гетманской булавой еще и пернач кошевого. Однако всем известно, что рука та – слабая, хотя и загребущая, и пернач кошевого ей оказался бы не под силу… А с Ромодановским у меня давние счеты. Когда он захотел было закрепостить наших слобожан, я с запорожцами и слобожанами во времена Степана Разина малость потрепал его людей под Белгородом, и он затаил зло. Коварно схватил меня, заковал в кандалы и сослал в Сибирь… Рассказываю тебе об этом для того, чтобы знал, как держаться с ними обоими, чтобы отстаивать нашу Сечь. Пока речь идет о войне с Портой и Крымом, гетман и воевода считают запорожцев надежными союзниками, но как только война затухает, они оба стараются прибрать нас к рукам…
– Что же мне делать?
Сирко пристально посмотрел на казака.
– Самойлович будет стараться заставить запорожцев примкнуть к его войску, чтобы сообща защищать Чигирин… Необходимо исподволь убедить Ромодановского, чтобы не соглашался с гетманом, по-умному доказать ему, что мы не можем бросить Сечь на произвол судьбы. Если враг захватит нашу крепость, он этим самым откроет дверь в нашу хату. Ведь каждому ясно, что Сечь – надежная защита Украины от крымских ханов и турецких султанов. И пока существует смертельная угроза с юга, должна существовать и наша Сечь-матушка!.. Стало быть, здесь мы принесем больше пользы общему делу, нападая на тылы турецкого войска и угрожая Крыму, нежели присоединившись к левобережным полкам.
– Понимаю, батько!
– Ты дома уже побывал? – вдруг спросил кошевой.
– Один день всего.
– Мало. Но сам знаешь, какое время настает… Поэтому, повидав гетмана и воеводу Ромодановского, возвращайся назад! Будешь здесь нужен. А сейчас – иди! Выбери себе надежных попутчиков и ожидай. Я приготовлю письма – позову тебя…
С горы, от Субботовского шляха, Арсен и его товарищи увидели Чигирин и придержали коней.
Слева, на крутом известняковом холме, возвышается мрачный старинный замок. Он вознесся так высоко, что кажется, плывет в бездонном синем небе, как исполинский корабль. Сходство с кораблем ему придавала и остроносая форма, и целый ряд пушек, которые выглядывали черными жерлами из узких бойниц, и высокий, острый как мачта, шпиль смотровой башни.
Справа, под Чигиринской горой, которая звалась в народе Каменной, раскинулся город, обнесенный земляным валом с дубовым палисадом на нем. Вместо многих домов – руины или пепелища. Это следы прошлогодней турецкой осады.
Вдали, за городом, изгибаясь крутым коленом из-за Чигиринской горы, узкой блестящей лентой вьется по зеленому лугу Тясмин. За речкой темнеет в легкой дымке густая чигиринская дубрава.
Однако казакам некогда было любоваться прекрасным видом, и они погнали уставших коней к Крымским воротам.
Двор коменданта был запружен военным людом.
Казаки спешились, привязали коней к коновязи. Метелица пошел раздобыть сена, Секач и Товкач ринулись на поиски съестного, а Арсен со Спыхальским, Гривой и Романом Воиновым направились к большому каменному дому коменданта. Арсен решил, что было бы не по-товарищески самому вручать высоким военачальникам сообща привезенный из Турции фирман. Потому и пошли все вместе.
Молодой, бравый стрелецкий старшина, которому Арсен рассказал о цели их приезда, на минуту задумался.
– Коменданта, окольничего Ржевского, нет сейчас в городе, – произнес он наконец, не зная, как быть. – Разве что провести вас к полковнику?
Арсен рассудил, что у него нет оснований отказываться. Ведь они привезли такое известие, которое нужно широко разгласить среди войска и народа. Потому и ответил:
– Давай к полковнику!
Старшина ввел их в большой пустой зал. Только у одной стены стояла длинная широкая скамья, на которой сидели несколько дежурных стрельцов с протазанами[129]. Две двери вели в соседние комнаты. Из-за одной из них доносился шум голосов. Старшина одернул на себе кафтан и скрылся за этой дверью.
– Султанский фирман? О ля-ля! Шудесно! Подавайт его сюда! – долетел сквозь неплотно прикрытые двери резкий голос. – Или нет, лутше подождайт! Я сам выходиль… Господа официрен, гераус![130] Запорошци привозиль султанский фирман… Я хочу видаль его сей секунд!.. Ком, ком![131]
В зал ввалилась гурьба войсковых старшин. Впереди шел розовощекий полковник. Его ярко-голубые глаза с интересом скользнули по казакам, вытянувшимся перед ним.
Увидев полковника, Роман Воинов вздрогнул и хотел было сделать шаг назад, но в зале наступила тишина, все замерли, и он не посмел нарушить строй.
– Полковник Трауэрнихт! – объявил кто-то из старшин.
Арсен шагнул вперед. Поклонился, опуская правую руку чуть ли не до пола.
– Ти привозиль фирман? – спросил Трауэрнихт, с удовольствием оглядывая стройную, туго сбитую фигуру казака.
– Да, пан полковник. Я с товарищами раздобыл его в Турции. Кошевой Сирко приказал отвезти его к гетману и господину воеводе, а по дороге показать коменданту Чигирина, чтобы он спешно готовил крепость к новой осаде.
– О-о, ви слухаль? Что говорит этот косак!.. Это есть снова война! – воскликнул полковник.
– Да, пан, – подтвердил Арсен, вынимая фирман и подавая его полковнику.
Тот развернул, повертел перед глазами.
– Швайнерай[132], это же написан по-турецки!
– Да, пан полковник. Дозвольте – я прочитаю и переведу.
Арсен знал уже наизусть весь текст и быстро пересказал его содержание. Трауэрнихт не сводил с него глаз. Видно было, что он поражен не только важным известием, но и тем, что обыкновенный запорожец так свободно переводит с турецкого.
– Господа, чрезвычайно интересант! – воскликнул полковник. – Ми ждаль война, но все-таки сомневался… И вот запорошци привозиль такой важный новость… Колоссаль! Колоссаль! – и похлопал Арсена по плечу. – Данке, майлибер![133] Я всегда восхищаль от запорошски косак… Ошень карош зольдат, майне гершафтен!..[134] От дизер[135] новость воевода Ромодановский ошень довольный быть… Я тоже довольный… Молодшина, косаки… – И посмотрел на товарищей Арсена: – А это твои камераден?[136]
Он подошел к Спыхальскому. Тот выпятил грудь, вытянулся. Немец покровительственно похлопал по плечу и его.
– О, богатир! Геркулес!.. А этот… Ба! Ба! – Полковник вдруг поперхнулся, вытаращил глаза, а лицо его стало наливаться кровью. – Доннерветтер![137] Так это же есть мой холоп Ромка Воиноф! Ройбер![138] Грабитель! – Он задохнулся, посинев от злости, нахлынувшей на него. – Зольдатен! Взять этот ферфлюхтер хунд![139] Он никакой косак есть! Это есть мой крепостной… Из село Плоское, под Тула… Бунтовщик, поджигальшик!.. Сжигаль мой имение… Ошень карош имение… И бежаль, ферфлюхтер!.. Н-на! Теперь, видишь, он стал запорошский косак!.. Герой!.. А где быль? У Стеньки Разин?.. Голюбшик, твой место на конюшня! Там я покажу, как палить мой дом!.. Зольдатен, схватить его, забийть в кандалы! В тюрьма! – Трауэрнихт брызгал слюной, размахивал руками, топал ногами.
Стрельцы схватили Романа, вырвали у него саблю, которую он пытался вытащить из ножен, поволокли к выходу.
– Прощай, брат Арсен! Прощайте, друзья! – крикнул тот, упираясь. – Вот какую волю нашел я на родине! Проклятье!..
Арсен кинулся к стрельцам:
– Стойте! Что вы делаете? – Затем от них к полковнику: – Мы с ним привезли из Турции такое важное известие, а его в тюрьму?! Это такая награда?
– Зашем косак так кричит? Он думайт, што тут есть Запорошский Сечь? – произнес с издевкой Трауэрнихт.
Арсен дрожал от негодования. Нет, не такой встречи он ждал в Чигирине. Рука невольно потянулась к сабле. Но его сразу же оттеснил плечом Спыхальский, а Грива сильно сжал локоть.
Пан Мартын стал перед полковником, встопорщил на него усы. Лицо его побледнело, а глаза готовы были выскочить из глазниц. Голос дрожал.
– Пся крев! Пан полковник, не подобает творить такое наглое злодейство с нашим другом, которое с ним только что учинили! Даже если и правда, что Роман пустил красного петуха на усадьбу пана, все равно не можно хватать его, как какого-то последнего разбойника, бездельника, бо пан Роман с лихвою возместил это, оказав важную услугу своей отчизне! И к тому же он уже не холоп, проше пана, а запорожский казак! А это, мосьпане, уже другое дело!
Трауэрнихт пытался что-то сказать, но Спыхальский так разошелся, что ничего не замечал и продолжал говорить, неистово вращая выпуклыми глазами.
– Я сейчас почти понял, что значит быть холопом! Представляю, как пан обращался со своими крепостными, если такой добрый и чуткий человек, как пан Роман, поднял руку на ваше имение! Видно, ему жилось хуже, чем панской скотине… Однако ж, панство, холоп – тоже человек, холера ясна!.. У него та же плоть и кровь, что и у нас, шляхтичей. Он точно так же радуется, печалится, любит и ненавидит… Так кто же дал нам право издеваться над ним? Природа? Или пан Езус? А-а? Спрашиваю я вас!..
– Холоп – это есть холоп, майн либер! – вытаращился на Спыхальского Трауэрнихт. – А если ви есть шляхтич, как заявляйт, то мне странно слухайт от вас подобный слов!.. Нихт вар[140], господа?
– Так, так, господин полковник!.. – послышались голоса.
– Ви все слыхаль?.. На этом о холопа кончайт!.. Шпасибо, косакен, за фирман, за ошень важный весть… Думаю, князь Ромодановский даст за него шудесный презент.
– Нам не нужен никакой презент! – снова вырвался вперед Арсен. – Освободи, пан полковник, нашего товарища! Иначе мы освободим его силой! – И он яростно стукнул рукояткой сабли о ножны.
– Вас?[141] Что это означайт, менш?[142] Угроза?.. Эй, зольдатен, витолкайт этот наглый косак на двор!
От гнева и обиды кровь бросилась Арсену в голову. Он вне себя рванулся вперед. Трауэрнихт испуганно вскрикнул и попятился назад. Но в этот момент между ним и запорожцем выросла долговязая фигура какого-то сурового на вид рыжего офицера.
– Стоп! – крикнул он громовым голосом. В его речи тоже чувствовался чужеземный акцент. – Господа, ваш спор зашел слишком далеко! Прошу прекратить его! Успокойтесь! Господину запорожцу следует быть осмотрительным в выборе слов, не перед татарами или янычарами стоит… А вам, полковник, должно быть стыдно за то, что позволили себе арестовать одного из запорожских гонцов. А то, что он восемь или девять лет назад был крепостным и совершил преступление, не меняет дела. Не такое сейчас время, чтобы сводить старые счеты!
– Полковник Гордон! – заверещал Трауэрнихт. – Не забивайт, что здесь нижний чины! Я не потерплю оскорблений! Прошу не указывайт, как мне обращайт со свой крепостными!
– В своем имении вы свободны обращаться с ними так, как позволяет ваша совесть. Но здесь, в войске, нет крепостных. – Полковник Гордон говорил с акцентом, но довольно правильно. – Совершенную ошибку необходимо исправить, чтобы не причинить вреда обороне Чигирина.
– Полковник, ви преувеличивайт!
– Нисколько! Думаю, будет разумно заверить запорожцев, что с их товарищем ничего плохого не случится. Его судьбу должен решить главнокомандующий князь Ромодановский… А до того времени за его безопасность ручаюсь я! От вашего имени, полковник, я даю слово запорожцам, что вы не совершите над их товарищем насилья.
Трауэрнихт ничего не ответил. Молча исчез за дверью.
Гордон повернулся к Арсену. Его маленькие пытливые глаза смотрели на казака доброжелательно, но вместе с тем и твердо. Видно было, что этот человек привык приказывать и всегда добиваться своего.
– Мой добрый совет, молодой человек: если хотите вызволить друга, немедля мчитесь к воеводе или гетьману. Только они могут заставить полковника освободить его из тюрьмы… А за султанский фирман великое спасибо от всего гарнизона Чигирина! Счастливого пути!
Арсен молча поклонился и направился к выходу. Спыхальский и Грива поспешили за ним.
Шли быстро, возбужденные, со сжатыми кулаками. Арсен и Грива молчали. А Спыхальский извергал проклятья и ругань. Наконец это ему надоело, и он замолчал.
Метелица еще издали заметил, что нет Романа, а его друзья чем-то взволнованы.
– Что случилось?
Арсен коротко рассказал о беде, которая стряслась с Романом. Корил себя в душе за то, что потянул товарищей за собой. Отнес бы фирман сам, все было бы хорошо. А теперь – Роман в темнице, и его ожидают плети, а то и виселица!
Вспыльчивый Секач выхватил из ножен саблю.
– Братья, чего мы ждем? Нас бьют, а мы, как олухи, придурковато ухмыляемся? Бежим скорей – саблями пробьем себе дорогу и вызволим товарища! Позор нам на все Запорожье, если мы ничего не сделаем для освобождения Романа!
– Постой, постой! – охладил его пыл Метелица и наморщил лоб. – Ишь какой быстрый!.. Кроме сабли, еще и разума трохи иметь надо!.. Погляди – сколько тут вояк! Мы и шагу ступить не успеем, как нас скрутят в бараний рог. Чего тогда добьемся?.. Да и подумай, кого рубать будем – стрельцов да сердюков[143]. Своих людей, а не янычар… Нет, так мы не вызволим Романа. Надо придумать что-то такое… – И старый казак покрутил перед носом Секача растопыренной пятерней.
– Батько правду говорит, – протяжно произнес немногословный Товкач.
– Чего уж тут придумаешь? – горячился Секач.
Взоры всех обратились к Арсену.
– Есть несколько путей, – как бы в раздумье заговорил Арсен. – Можно сейчас напасть на стражу и попытаться освободить Романа. Сначала я так и хотел сделать. Но я согласен с батькой Метелицей, что этот путь не годится. Кого-то мы убьем, кто-то из нас погибнет. А главное, неизвестно, удастся ли вызволить Романа… Есть и другой путь – законный. Просить воеводу Ромодановского и гетмана Самойловича. Через несколько дней мы будем у них. Одного их слова достаточно, чтобы наш товарищ снова был на воле. Есть и третья возможность…
К группке запорожцев быстро подошел незнакомый стрелец, и Арсен замолчал. Стрельцу было лет тридцать, но небольшая темно-русая бородка и такой же темно-русый чуб, выбивавшийся из-под шапки, делали его старше, солиднее. Он поздоровался и обратился к Арсену:
– Я хочу сообщить вам кое-что о вашем друге…
– О Романе? Кто ты такой? И почему заботишься о нем?
– Не удивляйтесь, братья, – приветливо улыбнулся незнакомец. – Меня зовут Кузьма Рожков… Я сопровождал полковника Гордона и видел, как схватили вашего друга и, как оказалось, моего земляка Романа Воинова… Я, чтобы вы знали, как и он, туляк.
– Ты и раньше знал Романа?
– Нет, да разве в этом дело? Я знаю Трауэрнихта и слышал о нем еще дома… Афанасий Иванович Трауэрнихт – офицер толковый, но с крепостными обращался, как с собаками… И узнав, что Роман пустил на его дом красного петуха, я дал себе слово сделать все, чтобы помочь земляку.
Запорожцы теснее окружили стрельца. У Арсена загорелись глаза. Неожиданный помощник был очень кстати.
– Где сейчас Роман?
– Его бросили в погреб. Вон там, за конюшнями, в конце двора.
– И часовых поставили?
– А как же.
– Как можно его освободить?
– Этого я пока не знаю. Надо разведать, подумать…
– А тем временем немец замучает Романа!
– Не замучает. Вы слышали, что сказал мой полковник?
– Гордон?
– Да. Справедливый шотландец. И воин хороший… Он заступится за Романа.
– Гм… – Арсен задумался. – Все дело упирается в то, что мы должны немедленно ехать дальше. Что же делать? Может, мне остаться, а вы поедете? – посмотрел он на товарищей.
– Нет-нет, ты должен ехать, Арсен! – зашумели казаки. – Ты раздобыл фирман, ты читаешь по-турецки! Да и многое рассказать сможешь… А кроме всего, попросишь воеводу за Романа. Может, прикажет выпустить.
– Если надо кому-то остаться, то пусть это буду я, – сказал Грива. – Стрелец мне поможет, и мы к вашему приезду что-нибудь разузнаем.
– Что ж, это хорошо, – подтвердил Кузьма Рожков.
Сошлись на этом.
Договорившись о месте следующей встречи, запорожцы попрощались с Гривой и со стрельцом, вскочили на коней и помчались к Калиновому или, как теперь стали называть его, Московскому мосту через Тясмин.
Тяжелые думы одолевали боярина Григория Григорьевича Ромодановского. Как только остается он один в своем роскошном походном шатре, не дает ему покоя одна мысль: о сыне Андрее, который вот уже много лет мается в татарском плену. Все попытки и старания выкупить его закончились ничем. И боярин не без оснований подозревает, что в задержке его сына заинтересованы не татары, которые были бы не прочь получить за знатного невольника большой выкуп, а турки. Вероятно, сам султан.
Обхватив голову руками, опершись локтями на небольшой походный столик, боярин молчаливо сидит в сумерках. Он хочет отдохнуть, старается не думать о сыне Андрее, но не в силах отогнать неотступные горькие мысли.
За пологом шатра послышался шум. Вошел начальник стражи:
– Ваша светлость, прибыл гетман Самойлович.
Ромодановский провел рукой по лицу, сгоняя с него застывшую печаль, расправил плечи:
– Проси!
В шатер вошел Самойлович, плотный, высокий, в богатом малиновом жупане и горностаевой шапке, украшенной красивым павлиньим пером и драгоценными камнями. Левой рукой придерживал саблю, сверкающую серебром и самоцветами.
– Челом тебе, боярин Григорий Григорьевич! Рад видеть тебя во здравии!
– Спасибо. Милости прошу, ясновельможный гетман. Садись, будь гостем!
Гетман тяжело опустился на диван.
– Не гостить я приехал… Придется снова воевать. Сирко прислал гонцов. Запорожцы привезли очень важное письмо султана: турки снова идут, чтобы овладеть Чигирином!.. Как в прошлом году!..
– Мы это предвидели.
– А теперь знаем достоверно. Князь Голицын настаивал, чтобы мы двинули войско под Киев. Он полагал, что именно туда на этот раз направят турки свой главный удар…
– Но мы, пан Иван, оказались дальновиднее.
– Да, Чигирин – это ключ ко всей Украине. И, прежде всего, к Правобережной. И мы хорошо сделали, что восстановили городские валы, усилили гарнизон. Теперь в крепости сорок пять пушек, достаточно пороха и ядер, а также других припасов. Сегодня я приказал отправить из Великих Сорочинцев обоз селитры. Из Миргорода, Лубен и Полтавы гонят стада скота, везут пшено, муку, солонину… Переправы через Днепр в наших руках. Мы всегда сможем подбросить подкрепление осажденным. И людей у нас в этом году больше, чем в прошлом. Со мной – пятьдесят тысяч казаков!
– Мне сообщили, что к нам идет князь Касбулат Черкасский с калмыками и донскими казаками. Тогда государевых людей будет больше семидесяти тысяч. А с казаками – сто двадцать…
– Думаю, нужно подтянуть под Чигирин и запорожцев. Сирко, оставив в Сечи гарнизон, приведет десять тысяч опытных в нападении и обороне воинов. Если у турок будет даже двести тысяч, то и тогда мы с Божьей помощью сможем успешно противостоять им!
– Война – это игра, пан гетман. И выиграет тот, кто с самого начала захватит больше козырей…
– Один из них – в наших руках и ждет позволения войти в шатер.
– Запорожцы?
– Да.
Ромодановский хлопнул в ладоши. Вошел старшина.
– Введи гонца из Запорожья, – приказал Самойлович. В шатер вошел Арсен Звенигора. Поклонился:
– Челом тебе, воевода! Челом тебе, ясновельможный гетман!
– Покажи, казак, боярину письмо султана. Прочитай! – приказал гетман.
Арсен развернул фирман. Перевел.
Ромодановский внимательно выслушал, порывисто встал, обнял казака.
– Спасибо, добрый молодец! – Затем обратился к гетману: – Необычайная удача! Я распоряжусь немедленно отослать это письмо царю… Что нам стало из него известно? Во-первых, наши прошлогодние знакомцы Ибрагим-паша и хан Селим-Гирей низвержены с их высоких постов и сосланы на остров Родос. Во-вторых, великим визирем назначен Асан Мустафа, которого называют Кара-Мустафой. Это умный и жестокий воин. Конечно, он не захочет разделить участь Ибрагим-паши и сделает все, чтобы добиться победы. В-третьих, как и в прошлом году, турки идут на Чигирин. Для нас знать сие очень важно. Если мы до сих пор колебались и не знали, где сосредоточить силы, то теперь, благодаря этой вести, картина прояснилась, и мы сможем действовать наверняка. Но, по сравнению с прошлым годом, расширяются общие цели войны. Султан уже замахивается не только на Чигирин, а хочет захватить Киев и далее Левобережную Украину. Однако Мустафа-паша сможет этого добиться лишь в том случае, если уничтожит наше войско под Чигирином. Поэтому наша задача – не допустить сдачи города или же, по крайней мере, сохранить боеспособность нашего войска… Наконец, у султана есть еще одна цель – уничтожить Запорожскую Сечь. Недавние набеги запорожцев на турецкие и татарские тылы, надо полагать, не на шутку встревожили султана.
– Нет сомнений, нам очень повезло, – согласился Самойлович. – И я уже должным образом наградил запорожцев.
Ромодановский отстегнул от пояса свою дорогую саблю, протянул Арсену:
– Спасибо, казак. Знаю от гетмана, что ты не один привез этот фирман… Я прикажу выдать из казны каждому по десять золотых червонцев.
Арсен с достоинством поклонился:
– Премного благодарен, воевода. Но если можно, вместо золотых червонцев, окажите милость одному из моих товарищей… Он вместе со мной привез это письмо из самой Турции.
– Что с ним?
– Его бросил в тюрьму полковник Трауэрнихт.
– Как это так? Трауэрнихт проявил самоуправство!.. За что он его арестовал?
Арсен смело взглянул в глаза боярину. Понимал, нужно говорить правду, так как только правда может помочь освободить Романа.
– Он был крепостным полковника… Несколько лет назад бежал от него на Дон.
Ромодановский нахмурил брови. Взялся левой рукой за бороду и начал накручивать ее на указательный палец. Это было признаком того, что воевода чем-то весьма недоволен.
– Так о чем же тогда речь? Полковник просто вернул себе то, что ему принадлежит!
– Но это же человек, а не вещь… Низовое товариство приняло его к себе, он стал запорожским казаком!
Гетман, глядя на Ромодановского, иронически улыбнулся: на лице воеводы мелькнули плохо скрытые досада и раздражение. Не дожидаясь, что тот ответит казаку, Самойлович откланялся и вышел.
Ромодановский подошел к Арсену, встал перед ним, насупился:
– Если каждый беглый крепостной станет объявлять себя донским или запорожским казаком, то мы, помещики, скоро останемся без работных людей, без крепостных… А они к тому же еще собираются в ватаги, и среди них начинается брожение. Объявляется какой-нибудь Стенька Разин – и льется дворянская кровь!.. Нет, нет, казак, не проси у меня заступничества за такого бродягу!.. Будь я на месте Трауэрнихта, сделал бы то же самое!
Арсен почувствовал, как дрогнуло сердце и все взбаламутилось в его душе. Однако он понимал, что просить дальше бесполезно и небезопасно для Воинова. А ну как воевода прознает об участии Романа в восстании Разина! Но уходить нельзя, надо еще выполнить наказ Сирко. Поэтому запорожец вновь поклонился.
– Ну, что еще? – недовольно произнес боярин.
– Воевода, – понизил голос Арсен, – хочу передать тайную просьбу кошевого…
– Говори.
– Кошевой опасается, что гетман заставит запорожцев идти под Чигирин… А это дало бы возможность татарам и туркам завладеть Сечью, а потом и всем югом нашего края. Сирко полагает, что мы в Понизовье принесем больше пользы, чем под Чигирином. Улучив время, запорожцы нападут на Крым или на Буджакскую орду и заставят хана отступить из-под Чигирина. Мы не пропустим по Днепру турецкие челны с припасами. Сечевая крепость в тылу врага, имея несколько тысяч запорожцев, будет острой занозой в глазу у Кара-Мустафы. Мы будем знать все намерения турок – передвижение и численность их войск, будем стеречь шлях на Москву…
Ромодановский задумался. Нет, что ни говори, а надо отдать должное этому запорожцу: разумный, храбрый как сто чертей! И рассуждает, как зрелый, опытный воин, даром что молод… Не поспешил ли он, отказав в его просьбе, думает воевода. Одно слово Трауэрнихту – и тот выпустит своего бывшего крепостного. Но тут мысль воеводы перескочила на несколько лет назад… Грозные зарева освещают берега Дона и Волги – это проходят повстанцы Разина… Огонь восстания разрастается, ширится и заливает все новые и новые области Московской державы, докатываясь чуть ли не до Москвы. Отзвуки того восстания долго еще сотрясали землю, и ему самому едва не стоили жизни во время волнений на Харьковщине и Белгородщине. Он вспоминает сейчас и то, что вожаком тех волнений был тогда Сирко… Сирко! Натянутые взаимоотношения сложились у воеводы с ним. Ромодановский знает, что кошевой атаман не забыл, по чьей милости загнали его на Иртыш после подавления харьковских волнений… Только настойчивые просьбы запорожцев заставили царя Алексея Михайловича возвратить Сирко из Сибири. Царь «даровал» ему свободу, взяв с него торжественную присягу, принесенную в царских палатах в присутствии ближайших бояр и думных людей, – служить его царскому величеству верой и правдой, ни на какие соблазны не поддаваться, наущений никаких не слушать и слов непристойных не произносить… Боярин понимает, что Сирко – недюжинный человек, что только он с запорожцами сможет успешно отбивать кровавые набеги татар и совершать в ответ опустошительные походы на Крым. Потому и относится воевода к кошевому с уважением, но холодно. Не вспоминает ему старого, однако не забывает и того, что тот не терпел притеснений и обид не только от татар, но и от царских вельмож… Воевода понимает, что кошевой не хочет приводить свое войско под Чигирин, чтобы не встретиться здесь с ним… Ну что ж, пусть промышляет в Понизовье! Там он со своими сорвиголовами действительно принесет больше пользы… А Трауэрнихту ничего говорить не будет! Не станет он, боярин, защищать мерзкого холопа, который, может, завтра и на него поднимет руку!
Пока боярин размышлял, Арсен стоял неподвижно, с интересом наблюдая, как меняется выражение лица воеводы. Наконец Ромодановский поднял на него глаза:
– Я напишу кошевому. Завтра тебе передадут мое письмо – отвезешь на Сечь. Но, на всякий случай, запомни: запорожцам – оставаться на Сечи и частью своих сил совершать набеги на тылы врага, пересекать дороги на Аккерман, в Крым, охранять Муравский шлях! Другой частью – напасть на Кызы-Кермен. Хорошо бы захватить крепость. Нужно крепко напугать татар, чтобы новый их хан Мюрад-Гирей почувствовал себя под Чигирином, как карась в бредне!.. Ты понял меня?
– Понял.
– Тогда иди! С Богом!
Запорожцы с нетерпением ждали Арсена.
– Ну как? – кинулись все к нему.
– А, и не спрашивайте! – ответил разочарованно Арсен. – Ворон ворону глаз не выклюет!.. Господа повсюду одинаковы, чтоб им пусто было! Боярин отказался помочь!..
– Так есть же сабли в руках! – настаивал на своем горячий Секач. – Силою вызволим Романа! Едем немедленно!
– А это, панове, мысль! – поддержал его не менее горячий Спыхальский. – Айда на Сечь! Возьмем полкуреня казаков, вернемся в Чигирин – и покажем тому швабу!..
Разгорелся спор. Секачу и Спыхальскому возражали Метелица и Товкач.
– Вы как малые дети! – сердился Метелица. – Саблями! Саблями! А что будет дальше, подумали? Договорились же: Грива с Рожковым обо всем узнают, присмотрятся, принюхаются, а потом уже и мы примемся за дело! Нужно перехитрить Трауувер… Траэр…Тьфу, черт, язык сломаешь, пока выговоришь!.. Травэрнихта, гром на его голову!
– Батько правильно думает, – сказал Арсен. – Наобум нападать – шею сломать! Поищем другого пути, более разумного. Не всегда нужно на рожон лезть! Но это – потом. Возвращаемся назад завтра. По дороге я хочу на часок заглянуть домой, если вы согласны…
Арсен соскучился по родным, по Младену, Якубу, но особенно по Златке. Если прежде, даже в неволе, он спал беззаботным молодецким сном, то теперь вечерами долго не мог заснуть. Перед глазами всплывали картины прошлого, долго и неотступно стояло милое, немного печальное лицо любимой девушки. Каково ей там, в Дубовой Балке? Что делает? О чем думает? Не жалеет ли, что поехала с ним на чужбину?
Товарищи понимали его.
– Непременно заедем, – сказал Секач.
А пан Мартын даже просиял: ему до сих пор вспоминались вкусные пирожки с творогом и сметаной, коржики с медом, которыми угощала их мать Арсена. В тот день он впервые за многие годы по-настоящему вдосталь полакомился вкусной едой. Теперь появилась новая возможность хотя бы денек пожить по-людски.
– Еще бы! – радостно воскликнул пан Мартын. – Почему же нам да не заехать? Для казака сто верст – не гак, лишь бы полакомиться всмак!
Все засмеялись. Даже новые друзья поляка – Метелица, Секач и Товкач – уже знали, что пан Мартын сладкоежка, любитель поесть, и всегда оставляли для него лучшие куски. Несмотря на ежедневные переезды и хлопоты, он во время странствий и жизни на Запорожье отъелся, налился здоровьем, выхолил чудесные усы, которые уже не обвисали вниз, а задиристо торчали в стороны и даже немного выступали вперед, и, по запорожскому обычаю, побрил голову, оставив на темени пышный рыжий оселедец. Всем своим видом, даже одеждой он сейчас походил на бывалого запорожца, и только отдельные словечки да польские обороты в его лемковском говоре выдавали его происхождение.
– Я тоже не прочь, – поддержал друзей и старый Метелица.
На том и порешили.
Рано утром следующего дня адъютант воеводы вручил Арсену Звенигоре письмо кошевому и пятьдесят золотых червонцев – награду за важную весть. Оставаться дольше в лагере, кишащем военным людом, не было надобности, и запорожцы помчались в Дубовую Балку.
Еще издалека, переезжая вброд Сулу по отмели, запорожцы заметили в хуторе какое-то необычное оживление. Посреди хутора, на выгоне, стояла толпа, слышался гул встревоженных голосов, сквозь который прорывались отдельные выкрики и плач.
– Что там опять за оказия? – спросил пан Мартын.
Арсен забеспокоился. Поднялся на стременах, стараясь рассмотреть, что происходит на площади, но, кроме пестрой женской одежды, соломенных брылей да мерлушковых шапок, ничего не увидел.
Не раздумывая долго, погнали коней через луг и вскоре по узкой хуторской дорожке выскочили на широкий выгон.
Здесь собралось почти все население Дубовой Балки. Одного взгляда на опечаленных, всхлипывающих женщин, притихших детишек, взволнованных старых мужчин и седых дедов, а особенно вооруженных по-походному казаков было достаточно, чтобы сообразить, что провожают мужчин на войну.
Все обратили внимание на запорожцев. К Арсену тут же пробилась через толпу заплаканная женщина, схватила за стремя. Арсен сдержанно поздоровался.
Она подняла вверх распухшее от слез лицо.
– Арсен, голубчик, скажи ты моему антихристу – может, хоть тебя он послушает! С тех пор как приехал с твоей сестрой, как подменили человека – все за вояку себя выдает! Вместо того чтобы косить и жать, вскочит на коня и мчится в степь. Там саблей рубит бурьяну головы, стреляет из мушкета… Все в казаки лезет… А сегодня – бедная моя головушка! – вместе со всеми собирается в войско… Бросает меня с малыми детьми сиротою несчастною! А-а-а!..
Она прижалась к ноге Арсена и зарыдала.
«Антихрист» стоял в стороне, уныло глядел на жену и на запорожцев. Это был Иваник. На боку у него была сабля, а в руках мушкет. Казацкий жупан складками свисал с его узких плеч, шапка налезала на самые уши, но человечек этого не замечал и лихо подкручивал реденькие усы.
– Зинка, будет тебе! Поплакала – и хватит! Все равно по-моему получится… Знаешь-понимаешь… Как надумал, так и сделаю!.. Турки идут, а я на печи буду сидеть? Эвон чего захотела… Ну нет, я воевать иду! Еще, чего доброго, какого ни на есть завалящего пашу притяну тебе на аркане…
– А чтоб тебя в омут затянуло, ирод проклятый! Ты из меня все жилы вытянул! – Дородная молодица отпустила стремя и накинулась на мужа: – Чтоб я забыла тот день, когда под венец с тобой пошла, бродяга несусветный!..
У Арсена не было времени выслушивать проклятия и плач взволнованной женщины, и он тронул коня. Издали увидел Стешу и Златку, которые, расталкивая людей, бежали к нему.
– Арсен!
Обе мчались рядом, но перед самым конем казака Златка вдруг нерешительно остановилась, а Стеша прижалась к брату. Наклонившись и поцеловав сестру в пылающие щеки, Арсен протянул руки к Златке, словно подбадривая ее. Златка оглянулась вокруг. Сотни глаз смотрели в этот миг на нее. С любопытством следили за каждым ее движением и взглядом.
Видя, что девушка все еще колеблется, Арсен поравнялся с ней. И вдруг, неожиданно для всех и прежде всего для самой Златки, подхватил ее под руки, поднял и посадил перед собою на коня.
– Ой, милый, что ты делаешь? – испуганно шепнула девушка. – Люди же!
– Пусть смотрят! Чтобы знали, что ты моя!.. Тебя здесь не обижали?
– Нет.
– А воевода как себя чувствует?
– Уже поправляется понемногу. Вчера сам по хате прошел.
Они медленно ехали вдоль хутора: впереди Арсен со Златкой и Стешей, державшейся за стремя, а позади, немного отстав, запорожцы.
У самого двора Стеша дернула брата за рукав. Арсен повернулся к ней. В глазах девушки – невысказанный вопрос.
– Что тебе, сестренка? Стеша вспыхнула:
– Арсен, а что я хочу тебя спросить… – начала несмело.
– Говори.
– А где один твой товарищ?
– Какой? – удивился Арсен.
– Ну, такой белокурый… Романом звать…
Арсен внимательно посмотрел на Стешу. Теперь от его взгляда не скрылось замешательство, овладевшее девушкой. Ее щеки пылали алым пламенем. А-а, так вот оно что! Всего и часа оказалось достаточно, чтобы она заприметила и роскошный пшеничный чуб Романа, и его стройную фигуру, и всю его спокойную голубоглазую красу.
При упоминании о донском казаке лицо Арсена помрачнело. Стеша заметила это.
– Погиб? Ранен? – тревожно вскрикнула она.
– Ну, с чего ты взяла? – медлил с ответом Арсен. – Живой он. В Чигирине остался…
– Не захотел сюда ехать с тобой? – В ее голосе зазвучало чувство оскорбленной гордости.
– Да нет же! Его там… важные дела задержали… А тебе зачем? Ты, случаем, не того…
Стеша вдруг отпустила стремя и, не отвечая, побежала открывать ворота. Арсен, глядя на ее стройные ноги, сверкавшие из-под плахты[144], на чудесную русую косу, грустно улыбнулся. Разговор напомнил ему об опасности, в которой оказался его товарищ, о том, что задерживаться в Дубовой Балке он не имеет права.
Запорожцы въехали во двор. На крик Стеши первым из хаты выскочил Яцько. За ним выбежала мать. Наконец, поддерживаемый под руки Якубом и дедом Оноприем, вышел на крыльцо воевода Младен.
Арсен переходил из объятий в объятия. Спыхальский тоже, на правах старого знакомого, здороваясь, целовался со всеми, наполняя двор своим могучим голосом. Метелица, Секач и Товкач степенно отвешивали традиционные запорожские поклоны.
Мать сразу начала собирать на стол. Ей помогали Стеша и Златка. Мужчины сидели во дворе на бревне, вели оживленную беседу. Каждому было о чем рассказать и порасспросить друг друга. А пан Спыхальский успевал всюду: помогал женщинам носить еду, кувшины с вишневкой и сливянкой и подбрасывал в общую беседу свои неожиданные смешные словечки.
Когда все уселись за стол, пан Мартын прищелкивал от удовольствия языком, пробуя вкусные напитки и не менее вкусные блюда. Ему нравилось все: и наваристый борщ со свежей зеленью, и пшеничные пампушки с салом и чесноком, и гречневые блины со сметаной, и коржики с маком и медом…
– О, какая это роскошь, панове! – басил он, запихивая в рот пышный гречаник, на котором густая холодная сметана белела как снег. А запивая еду ароматной сливянкой, жмурил от восхищения глаза, чмокал губами и мурлыкал, словно кот: – М-м-м! Сколько на свете живу, ничего лучшего не пил!
– Не спеши, пан Мартын, хвалить, – сказал дед Оноприй, вставая из-за стола. – Есть в нашем краю вещи и получше!
Он направился к погребу и вскоре вернулся с большим деревянным жбаном, наполненным по самый край золотистым напитком. Налил пану Мартыну полную кружку.
Спыхальский вдохнул резковатый, но приятный запах напитка и немного отхлебнул. Лицо его расплылось в блаженной улыбке, глаза закатились под лоб.
– О пан Езус, какое великолепие! – И, не отрываясь, осушил кружку до дна. – Что это, пан Оноприй?
– Мед, пан Мартын… Вареный мед.
– О, так это же райский напиток! Налей-ка, пан Оноприй, еще едну кружку, – и лукаво улыбнулся, – а то я не успел как следует распробовать!
После обеда, который, пожалуй, следовало бы назвать ужином, ибо затянулся он до сумерек, запорожцы со Спыхальским побрели к риге, спать на сене, а Арсен еще долго разговаривал с родными, с Младеном, Якубом и Златкой.
– Значит, опять война, Арсен? – спросил воевода. – Сегодня прискакал гонец – всех, кто владеет оружием, призывал в войско.
– Вскоре ожидаем Кара-Мустафу.
– С ним, наверное, появится и Гамид. Жаль, я еще не могу сесть на коня. А то сумел бы разыскать его среди турецкого войска!
– Вам рано, воевода, об этом думать… А если Бог поможет, то и я его найду! А там уж ведомо, что с ним делать!
– Должно быть, и Ненко прибудет на Украину, – вставил Якуб. – Не поехать ли и мне под Чигирин?
– Нет-нет, – горячо возразил Арсен, – тебе, Якуб, надо оставаться в Дубовой Балке… Кто же тогда вылечит воеводу?.. К тому же и я с товарищами надеюсь в случае ранения воспользоваться твоими услугами. Все мы ходим под Богом, и если что случится с кем, приползет на хутор, как зверь к родной берлоге.
– Арсен правильно говорит, – согласился Младен. – Нам с тобою, Якуб, еще рано выбираться из Дубовой Балки… Но как только я твердо стану на ноги, поеду в Болгарию. Верю: не все мои соколы погибли! Хоть кто-нибудь да остался в живых – мы снова поднимем людей против османов! Вновь воспрянет Планина, зашумят горные потоки, всколыхнется вся болгарская земля! Пусть поначалу мало нас будет, но мы отогреем сердца болгар сиянием надежды, пробудим в них уснувшие силы и стремление к свободе!
Хотя Младен был истощенный, худой и почти весь седой, сейчас он выглядел значительно лучше, чем в пути через Валахию, Молдову и Правобережную Украину. А темные глаза, когда зашла речь о борьбе с османами, заискрились неугасимым огнем и молодецкой силой. Арсен невольно залюбовался старым воеводой, его высоким открытым лбом, серебристым чубом, который он откидывал назад привычным жестом, залюбовался всем его мужественным и гордым обликом.
Спать легли поздно вечером.
Арсен не мог заснуть. Тихо, чтобы не разбудить товарищей, встал со свежего лугового сена, открыл плетенные из лозы двери и вышел из риги.
Ночь была теплая, лунная. Прямо перед двором чернел на горе дремлющий лес, а где-то за ригой, в пойме Сулы, завели свой концерт неутомимые лягушки. Их глухое – на тысячу ладов – кваканье заполняло всю долину, в которой раскинулся хутор, и эхом отдавалось в древнем лесу.
Арсен перешел двор и остановился у крыльца. Здесь его словно ждали. Скрипнула в сенях дверь – из тьмы возникла маленькая белая фигурка.
– Златка!
Девушка вспорхнула с крыльца, как птичка. Сложив на груди тонкие белые руки, молча остановилась перед казаком. Арсен нежно обнял ее, чувствуя, как от волнения у него перехватило дыхание.
– Златка!
– Как я ждала тебя, Арсен!
– Я тоже, милая, так ждал этого часа!
– Но завтра ты уже уедешь?
– Должен, любимая. Надвигается война.
– Я опять буду ждать тебя.
Он крепко пожал ее руки, еще крепче прижал к себе и медленно повел со двора. На улице они свернули направо и не спеша пошли по холодному спорышу[145] навстречу луне.
Запорожцы въехали в Чигирин по Черкасскому шляху через Калиновый мост.
Как изменился город за эти дни! Тысячи московских стрельцов и украинских казаков-сердюков наводнили улицы и майданы. На валах кипит работа: чинят палисад, складывают штабелями заготовленные мешки с землей для заделки проломов в стене, устанавливают пушки. К мосту спешат с домашним скарбом горожане – те, кто не может с оружием в руках защищать город, они торопятся за Днепр. Мчатся на конях гонцы. Доносятся приказы и распоряжения старшин, частенько подкрепленные крепким словцом. Под огромными закопченными котлами пылают смолистые дрова, привезенные из Черного леса, – кашевары готовят обед. Шум, гам, крики. Но на всем лежит печать тревоги и беспокойства. В этом шуме и гомоне почти не слышно веселых возгласов и смеха.
Чигирин очень хорошо помнит прошлогоднюю осаду, а потому серьезно и тревожно готовится к новой.
Гриву запорожцы нашли среди сердюков полковника Коровки. Вместе с другими воинами он работал на валу, забивая в земляную стену крепкие дубовые колья. Высокий, молчаливый, в синем одеянии сердюка, он с натугой поднимал тяжелую дубовую бабу и с ожесточением опускал ее вниз. Увидев друзей, неторопливо вытер потный лоб и медленно спустился к ним.
– Ну, что нового? Где Кузьма Рожков? – спросил Арсен, пожимая руку казаку. – Роман все еще в темнице?
– А где ж ему быть? Не так просто стережет его Трауэрнихт, чтобы нам было легко освободить!
– В том же погребе?
– В том самом. У дверей все время стоят двое часовых.
– Вы не пробовали с ними поговорить?
– Ничего не выходит. В разговор нипочем не вступают.
– Ну и черт с ними! Значит, надо подкупить!
– Я же говорю: такие псы цепные, ни слова не отвечают! Как тут подкупишь?
– Романа никуда не выводили? Не допрашивали?
– Не знаю. Не могу же я сидеть там целый день. Чтобы из Чигирина не выгнали, пришлось в сердюцкий полк записаться. Хорошо еще, что знакомые там нашлись – помогли. Зато теперь приказы исполнять надо и отлучиться трудно.
– Не много же вам удалось сделать, – разочарованно произнес Арсен. – Где же нам найти Рожкова? Может, он что-нибудь придумал?
Грива обиженно пожал плечами.
– Рожков знает то же, что и я… Да вот и он!
Кузьма Рожков издали заметил всадников и узнал в них запорожцев. Приветливо улыбаясь, он спешил к ним. Подав всем руку и заметив, что Грива насупился больше, чем обычно, Рожков сразу понял причину.
– Что, брат Грива, перепало уже?
– Перепало, – хмуро ответил тот. – Арсен думает, что нам здесь легко было.
– Я этого не думаю, – возразил Арсен раздраженно. – Но могли же вы за это время хоть придумать что-нибудь!
– Не надо торопиться, – сказал Рожков. – Поспешишь – людей насмешишь! Пока Роман в Чигирине, до тех пор он вроде в безопасности. Я просил полковника Гордона, и он разговаривал с Трауэрнихтом. Немец освободить своего крепостного отказывается, но и пытать не будет: боится шотландца.
– Он в любой день может вывезти его отсюда, и тогда – ищи ветра в поле! Где-нибудь незаметно замучит – даже не узнаем…
– Ну что ж делать-то, головой стену не прошибешь…
Арсен с досадой стукнул рукоятью сабли.
– Эх, черт! Я думал, вы сообразительнее… Не можем же мы сидеть здесь несколько дней! Должны немедленно мчаться в Сечь! Нужно, не откладывая, сегодня же выручить Романа, хотя бы и пришлось пустить в ход сабли!
– Это можно сделать не раньше вечера, – сказал стрелец. – Днем нечего и думать об этом. Нас схватят, как куропаток. И сами погибнем, и Роману не поможем.
Неожиданно из замка ударила пушка. Выстрел был такой сильный и неожиданный, что всех взяла оторопь. За первым выстрелом последовал залп из всех пушек. Содрогнулась земля. В ушах зазвенело. Кони тревожно заржали, затоптались, приседая на задние ноги.
– О Господи, что случилось?
– Ту-у-рки-и! Ту-у-рки-и! – донесся из башни чей-то зычный голос. – Закрывай ворота-а!..
Запорожцы выскочили на вал. Отсюда видны были все подходы к городу с юга, востока и запада. Арсен окинул быстрым взглядом местность и сжал зубы.
Вдали по всему полю надвигалась темная туча. Широкие лавы конных отрядов, вздымая пыль, катились к Чигирину. От Субботова по-над Тясмином шли янычары.
– Ну вот, началось! – сказал Метелица.
– Да, началось. Скоро они будут уже под стенами города. И чтобы не оказаться в осаде, мы должны немедленно бежать отсюда, – произнес Арсен, пожалев, что заезжал в Дубовую Балку. Теперь не хватало как раз одного дня, чтобы вызволить Романа. – Что будем делать, братья?..
– Как – что? Надо ехать в Запорожье! – высказал общую мысль Метелица.
Арсен и сам понимал, что оставаться в осажденном городе он не может, не имеет права. Письма гетмана и воеводы Ромодановского обязывают его немедленно мчаться в Сечь. Но нельзя и Романа бросить на произвол судьбы. Где же выход?
– Друзья, – обратился он к Рожкову и Гриве, – не гневайтесь на меня. Вижу, что теперь только вы сможете помочь Роману… Вот деньги – расходуйте их по своему разумению!.. А я постараюсь поскорее вернуться. И даже если Чигирин будет обложен со всех сторон, я все равно найду возможность пробраться сюда, к вам! Прощайте! Удачи вам во всем!
Запорожцы вскочили на коней и помчались к Крымским воротам, надеясь успеть проскочить между наступающими турецкими войсками и Тясмином в направлении на Павлыш.