Холмистая равнина уводила все выше и выше к горизонту, и иногда Громову казалось, что они поднимаются куда-то в горы; уходят к каким-то лесистым вершинам, спасаясь от войны и собственного страха. Вот и тропинка становится все каменистей, подъемы круче, а трава на разрытых желтоватых склонах холмов – жестче и скуднее.

Однако чем ближе Громов и Кожухарь подходили к фронту, тем явственнее становилась артиллерийская канонада. А вскоре она разгорелась с такой силой, словно эти двое оказались в центре какого-то огромного сражения – окруженные, беспомощные, однако все еще хранимые судьбой.

Время от времени в сознание лейтенанта даже закрадывалось опасение, что фронт прорван, фашисты вышли к реке и уже форсируют ее, а дот принял бой без коменданта, который так и не сможет пробиться к нему.

Каждый раз, когда такая мысль въедалась ему в душу, Громов буквально наступал на пятки неспешно шагавшему впереди него Кожухарю, стараясь подогнать его, и, тяжело дыша в затылок, раздосадованно спрашивал:

– Ну, где он, где?! Далеко еще? Скоро покажется эта проклятая река?

– Чего же проклятая? Река как река! – обиженно вступился за Днестр связист, поправляя болтавшуюся у него за спиной катушку с кабелем. – И до пещеры нашей недалеко.

– Какой еще «пещеры»?! – возмутился лейтенант. – Это вы что, о доте?!

– Ото еще километр, – словно бы не слышал его слов связист, – и будем на месте. Та вы не волнуйтесь, товаришу, – забывал добавлять звание Кожухарь. – Немец же на том берегу Днестра, а мы – на этом. Кто ж ему с ходу даст такую реку перейти? С ходу ему никто не даст. Так что всегда успеем.

Говорил Кожухарь с сильным, характерным украинским акцентом, неспешно растягивая слова, словно выкрикивал их для кого-то, стоящего очень далеко. Но при этом не особенно заботился, чтобы его действительно услышали! Больше общался с самим собой. И прислушивался тоже в основном к себе.

– Да уж надо бы успеть, – в который раз мрачно соглашался лейтенант, мысленно поругивая себя за несдержанность.

– Послушайте, Кожухарь, а как вы чувствуете себя в доте? Не страшно оставаться в подземелье?

Кожухарь удивленно оглянулся на лейтенанта, покряхтел и, не спрашивая разрешения, уселся на произраставший из пригорка валун.

– Я ведь не один там буду. Одному было бы страшно. А если всем взводом…

– Но ты понимаешь, что, когда немцы прорвутся на этот берег, все мы окажемся в каменном мешке?

Кожухарь непонимающе уставился на лейтенанта, но затем взгляд его несколько прояснился.

– Если вы боитесь, лейтенант, – вдруг понизил он голос, – можете не идти. В доте скажу, что вас убило, чтобы не бросились искать да по связи спрашивать. Или нет, скажу, что вас взял с собой какой-то майор. А вы пристаньте к какой-нибудь части… Кто там потом будет разбираться.

– Надежный вы человек, Кожухарь, – не стал вдаваться в объяснения Громов. – Но все же… подъем, пора идти к доту.

«А ведь действительно, какой был бы срам, если бы вдруг не успели в “Беркут”, – подумалось Громову, когда Кожухарь послушно поднялся. – Такой срам русские офицеры смывали, только исповедуясь под дулом своего личного пистолета. Так что поскорее бы в дот, в гарнизон… Сориентироваться на местности, наладить связь с соседними гарнизонами и маневренной ротой, выяснить изменения в обстановке на участке фронта…» Его прибытие и так безобразно затянулось.

– Чтобы фриц туда раньше нас – да никогда! – мурлыкал в прокуренные усы Кожухарь, не прибавляя шагу и в то же время не пропуская лейтенанта вперед. – Там же Днестро. Фрицы его по-мирному переплыть захотят – половину перетопятся. А тут же – под пушками надо, под пулеметами…

– Разговоры, красноармеец Кожухарь, разговоры… – сдержанно проговорил Громов.

Откуда-то из-под утреннего солнца вынырнуло звено немецких бомбардировщиков. Потом еще и еще одно. Самолеты проходили почти над головами Громова и Кожухаря, но ни их, ни длинный обоз беженцев, тянувшийся внизу, по проселочной дороге, германцы не трогали, не желая тратить на них боезапас. Они медленно, угрожающе разворачивались, снова уходили к солнцу и, уже охваченные его лучами, словно пламенем, пикировали на невидимые отсюда цели.

«А ведь на доты пошли! – проскрипел зубами Громов, прислушиваясь к разрывам бомб. – Утюжат запасную линию обороны. К переправе готовятся…»

– Аккурат наши доты и бомбят, – подключился к его размышлениям Кожухарь. – Точно, наши.

– Будем надеяться, что так, с ходу, они их не возьмут. Кстати, есть там хоть одно зенитное орудие?

– Зенитное? Нет.

– Что, с воздуха доты вообще не прикрыты?

– А кто бы их там прикрывал? – по-крестьянски удивился Кожухарь.

И оба надолго умолкли, все внимание свое обращая на отзвуки воздушной атаки.

– Давно в гарнизоне дота, связист? – нарушил это молчание лейтенант.

– Неделю. Мы все там неделю, – срывающимся голосом ответил красноармеец, задрав голову и внимательно следя за самолетами, перестраивающимися для новой атаки. – И почти все такие же необстрелянные, как я. Так что войско вам досталось…

– Теперь оно всем такое досталось.

– А дот хороший. И название ладное: «Беркут»! Орел, значит. Отож и нам нужно быть орлами.

– А они?.. – повел взглядом по небу. – Они, немецкие самолеты, что, каждый день вот так?..

– Да нет. Дальше пролетали. А то еще на город сбрасывали. Нас почему-то не тревожили. Наверное, потому, что войск возле нас мало. Да и живем мы скрытно, маскируясь…

– И все же… За все эти дни – никакого прикрытия с воздуха?

– Та какое ж там прикрытие?! Это уже, может, потом прикроют, когда фашист за берег цепляться будет. А сейчас только архангелы за нас и заступаются.

– Архангелы – да. Архангелам работы нынче хватает. Впрочем, хватает ли? Очень скоро каждому из нас понадобится по очень надежному ангелу-архангелу. По крайней мере, для того чтобы знать, кого молить о спасении. Но это уже другой разговор. А пока что… Слушай мою команду, красноармеец Кожухарь: «За мной! Бегом марш!»

– Так ведь не добежим же до дота! – изумленно уставился на него Кожухарь. – Сил не хватит. И зачем бежать, немцы-то пока еще на том берегу. Ну придем на полчаса позже, какая разница?

– За мной, Кожухарь, за мной, – неожиданно занервничал Громов, словно бы предчувствуя, что в доте сейчас происходит что-то неладное. – Время дорого, время! А то ведь может случиться так, что пока мы доберемся до своего «Беркута», бойцы уже разбредутся кто куда.

– Не разбредутся, – тяжело, по-стариковски дыша, поднимался на небольшое взгорье Кожухарь. – Там ведь старшина Дзюбач. Тот и сам не уйдет, и другим не даст.

– Разве что надежда на старшину Дзюбача… – примирительно согласился Громов.