Хозяин, в доме которого штандартенфюрер СС Гредер решил остановиться, чтобы отдохнуть и перекусить, оказался молдаванином, к тому же бывшим учителем немецкого языка. Дом его не пострадал, снаряд, упавший у него в саду, оказался болванкой – из тех, которыми иногда пользуются танкисты, и он так и лежал невзорвавшимся.

Высокий, крепкого телосложения усач этот встретил полковника, его адъютанта и водителя без особой радости, но и незлобиво, как встречают напросившихся на ночлег случайных проезжих.

Деревня была занята какой-то румынской частью, и своих, молдаван, румыны старались не обижать. Единственное, на что хозяин, которого звали Мирчей, пожаловался, так это на то, что слишком уж многие из солдат попрошайничают.

– И надолго вы ко мне? – бесцеремонно поинтересовался Мирча, как только, выслушав его жалобу, полковник СС пообещал потребовать от румынского командира, чтобы тот унял своих попрошаек.

– На два часа, – ответил Гредер.

– Это приемлемо, – признал Мирча. С немцами он вел себя, как с союзниками, поэтому старался держаться непринужденно. Тем не менее это его «приемлемо» оскорбило адъютанта Гредера унтерштурмфюрера Курта Шушнинга, и тот посоветовал хозяину попридержать язык.

Семидесятилетний экс-педагог высокомерно взглянул на молодого лейтенанта, давая понять, что ему не следовало бы вмешиваться в разговор старших, и как ни в чем не бывало продолжил:

– За полчаса до вашего появления здесь ко мне зашел румынский полковник. Возможно, я принял бы его, но вместе с ним оказался пленный русский летчик, которого полковник Думитраш намеревался прямо здесь, у меня в доме, допрашивать. Но я так и сказал ему, что это дом сельского интеллигента, а не филиал бухарестской тюрьмы…

Услышав о летчике, Гредер прекратил опустошать свой бокал с густым терпковато-сладким красным вином и резко прервал Мирчу:

– Этот пленный что, действительно был русский летчик?

– Летчик, – пожал плечами хозяин дома, принимая от еще довольно моложавой жены две большие миски: одну – с нарезанными на ней ломтиками брынзы, другую – с жареным перцем. – Полковник сам говорил. К тому же я видел форму и знаки различия. Его вчера подбили. Причем подбили на левом берегу Днестра, а самолет упал на правый. Почти сутки этот пилот скрывался в степи. По званию вроде бы майор, в советских знаках различия я не очень-то хорошо разбираюсь.

– Это уже интересно, Шушнинг, – обратил Гредер свой взор на адъютанта. – Пленного немедленно сюда. Не для допроса, просто я хочу с ним переговорить.

– А если румын-полковник станет возражать?

– Значит, вы доставите этого летчика вместе с вашим «румын-полковником». Возьмите с собой водителя и под двумя стволами – сюда их, обоих. Что касается вас, господин Мирча, то я попрошу вас быть переводчиком. Поскольку русский мой слабоват.

– Так вы владеете русским? Учительствовали у себя в Германии?

– Нет, сам учился. У них, в России, – вновь наполнил Гредер свой стакан вином из стоявшего посреди стола чайника. Он впервые в жизни видел, чтобы вино подавали в чайниках. До этого дня он даже не догадывался, что такое в принципе возможно.

– Значит, вы русский немец? – поинтересовался Мирча, отослав жену в другую комнату, очевидно, побаиваясь, как бы подвыпивший эсэсовец не засмотрелся на нее.

– По крайней мере так считали русские, когда я учился в России.

Их разговор прервало появление адъютанта и водителя. Шушнинг торжествующе представил идущего вместе с ними коренастого, лет под сорок человека, знаки различия которого свидетельствовали, что он является подполковником Военно-воздушных сил Советского Союза.

– Господин штандартенфюрер, позвольте взглянуть: заместитель командира полка подполковник Реутов, – артистично представил русского унтерштурмфюрер, и лицо его светилось так, словно это он сам подбил самолет, в котором над занятой союзными войсками территорией оказался этот русский ас. Хотя единственной его победой была победа над румынским полковником. – Был сбит над Днестром, когда прикрывал отход советских войск. Вступил в бой с тремя германскими самолетами.

– Надеюсь, вы не очень усложнили жизнь нашему другу, румынскому полковнику? – великодушно поинтересовался Гредер после того, как, выдержав напряженную паузу, убедился, что появление самого румынского офицера в доме не последует.

– Всего лишь пообещал господину Думитрашу, что будем помнить о том, что в плен русского офицера взяли все же его, а не наши солдаты.

– Должна же хоть какая-то победа числиться за доблестной румынской королевской армией! – усовестил его Гредер и потребовал от хозяина принести стакан для еще одного гостя.

– Поэтому-то румын-полковник и расчувствовался.

Пленный вел себя очень спокойно. Он уселся за стол, аккуратно положив перед собой забинтованную – то ли раненую, то ли обожженную – правую руку, а левой, не дожидаясь приглашения, взялся за чайник.

– За небеса, господин подполковник, – по-русски предложил тост Гредер.

– За небеса? Да, за небеса можно выпить, – согласился Реутов, но, прежде чем поднести стакан ко рту, пристально взглянул в лицо Гредера.

– Не пытайтесь узнать, в небе вы меня видеть не могли, – едва заметно ухмыльнулся Гредер, давая пленному понять, что любопытство его не осталось незамеченным.

– И все же лицо ваше мне вроде бы знакомо.

– Кстати, какую летную школу вы заканчивали?

– Это допрос?

– Допрос начинался бы с того, в какой части вы служили, сколько боевых машин было в ней в день вашего вылета и кто командир полка. Разве не так? А я всего лишь спрашиваю, какую школу красных военных летчиков вы закончили. И лицо ваше мне тоже знакомо. Фамилии не помню, а вот лицо… В Липецк вас, случайно, судьба не забрасывала, где-то так в конце двадцатых годов?

– В Липецк?! – оживился Реутов. Ему было за сорок, крупное, испещренное глубокими морщинами мужественное лицо… – А что вы знаете о… Липецке? Почему заговорили именно о нем?

– Это что, допрос, господин подполковник? – отомстил ему Гредер.

Реутов понял, что эсэсовец язвит, но обижаться не стал.

– Сами заявили, что у нас всего лишь разговор двух офицеров.

– Вот именно. Немецким владеете?

– Немного.

– А я русским… и тоже немного. Насколько мне известно, в 1924 году по личному приказу Сталина в Липецке была закрыта Высшая школа красных летчиков? Да или нет?

– Ну, допустим, известно. Почему вы о ней вспомнили?

– Вы, лично вы, учились в этой высшей школе?

– Нет, я появился в Липецке значительно позже.

– Так вот, я тоже появился там «значительно позже», уже в 1930 году, так как вместо закрытой Высшей школы красных летчиков вождь Сталин приказал открыть Высшую школу германских летчиков «Виф-Упаст». Поскольку международные договора запрещали проигравшей в Первой мировой войне Германии готовить кадры военных летчиков, мы готовили их у вас, в Советском Союзе. В тайне от всего мира. За восемь лет существования секретной школы «Виф-Упаст» коммунисты подготовили для нашего фюрера более двухсот первоклассных летчиков, составляющих теперь основы «Люфтваффе». Кстати, среди выпускников липецкой секретной школы летчиков был и нынешний командующий «Люфтваффе» Герман Геринг.

– Да, и Геринг тоже? Этого я не знал, – оживился подполковник. И адъютант Гредера, решивший было, что таким образом штандартенфюрер СС действительно пытается выудить из пленного какую-то ценную информацию, услужливо подлил в стакан Реутова вина и пододвинул миску с брынзой.

– Да, в Липецке, тайно от всего мира, коммунисты готовили гитлеровских, как вы говорите, летчиков, а в Казани, в школе, возглавляемой гитлеровским генералом Лютцем, – офицеров танковых войск. И поскольку учебу в авиашколе я, грешный, соединял с контр-разведывательной работой, – ничего не поделаешь, служба! – артистично развел руками Гредер, – то до сих пор помню, что создание школы «Виф-Упаст» происходило в рамках секретного советско-германского договора «О подготовке германских военных кадров на советской территории и испытании военной техники». Впрочем, вы о нем тоже могли не знать, поскольку оно было слишком засекречено.

– Нет, о том, что некое соглашение существует, я, естественно, знал, но в название и текст меня никто не посвящал. Не положено было.

– Судя по тому, что в конце тридцатых годов ваши бериевцы расстреляли или загнали в концлагеря несколько тысяч офицеров, в том числе сотни офицеров высшего командного состава вашей авиации и почти всех авиаконструкторов… У вас это все действительно строго, причем в строгости своей доведено до абсурда. Но не будем сейчас об этом. Учиться в «Виф-Упаст» вы, подполковник, не могли, следовательно, были в охране школы или в команде технического обслуживания.

– Все верно, я служил тогда в аэродромной охране. И лицо ваше мне знакомо. Военное училище я закончил уже потом. Знакомиться с вами поближе нам, как вы знаете, запрещали, но все же…

– Вы, очевидно, оканчивали Сталинградское авиаучилище?

– Так оно и было.

– Помню, что немало ваших парней мечтало поступить именно туда, в Сталинградское.

На какое-то время за столом было забыто, кто здесь офицер СС, а кто пленный советский летчик. Они выпили «за встречу» и «за небеса» – чтобы они всегда были благосклонны к тем, кто в них стремится. Со стороны это могло бы показаться встречей давних друзей.

– Но, судя по вашей форме, сейчас вы не в летной части? – заговорил Реутов после некоторого молчания.

– Сейчас – нет. В выборе между специальностями «пилот» и «контрразведчик» начальство склонило меня к профессии контрразведчика. Хотя порой я об этом жалею. – Он выдержал небольшую паузу, покряхтел, отпил немного вина и, прокашлявшись, сказал: – Вы понимаете, что я не могу не предложить вам, господин Реутов, перейти на службу в ряды «Люфтваффе» или в наземные части. Это было бы просто неблагородно с моей стороны. Если вы даете согласие служить в «Люфтваффе», я постараюсь сделать все возможное, чтобы вам в этом помогли, избавив вас от лагеря военнопленных.

– А что, есть уже такие, что переходят к вам на службу?

– Есть, господин Реутов, есть, – язвительно ухмыльнулся Гредер. – И добровольно сдаются, и переходят. Многим мы сохраняем воинские чины. Нам нужны хорошие пилоты, хорошие командиры. Мы ведь знаем, что в Советском Союзе есть много людей, пострадавших от коммунистических репрессий. Будем откровенны: Германия тоже не образец западной демократии, у нас тоже бывают свои «перегибы». Но то, что происходит у вас, тот размах истребления офицерских и руководящих кадров, с которым развернули свои чистки вы, коммунисты, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит в Германии.

Реутов отпил еще немного вина, съел ломтик брынзы и поднялся.

– Спасибо за угощение, господин штандартенфюрер, но я предпочту лагерь военнопленных.

Гредер тоже поднялся. Отказ русского подполковника не смутил и не огорчил его.

– Существует приказ, согласно которому русских офицеров-летчиков у нас содержат в специальных лагерях, со значительно более либеральным режимом, нежели в общем лагере. Поэтому мы попросим румынское командование передать вас нашей полевой жандармерии. К тому же я потребую, чтобы к вам отнеслись как положено, – перешел он на немецкий. – Уведите пленного, Шушнинг, и займитесь тем, о чем я говорил.