Вернувшись в кабинет Фёлькерсама, бригадефюрер обнаружил, что барона там нет. Впрочем, его присутствие и не понадобилось, поскольку интересующая Шелленберга папка лежала на столе. Но, прежде чем вновь обратиться к знакомству с бумагами, Вальтер еще какое-то время настороженно смотрел на трубку телефонного аппарата, словно ждал, что она опять оживет, послышится голос шефа гестапо и выяснится, что все ранее сказанное следует воспринимать как шутку.

– Позволите войти? – появился в дверях фон Фёлькерсам, и Шелленберг заподозрил, что за все то время, которое он провел у Мюллера, барон так ни разу и не заглянул сюда. Словно бы опасался, что следующим звонком шеф гестапо и его тоже потребует к себе.

Гауптштурмфюрер даже предположить не мог, каким странным образом его возвращение способно осенить Шелленберга.

«Хорошо, я поеду к Канарису, – сказал себе шеф разведки СД, – но только с Фёлькерсамом в ипостаси конвоира! Присутствие при этом гауптштурмфюрера хоть в какой-то степени облагородит мою жандармскую миссию. Ибо не генеральское это дело – арестовывать адмиралов!»

– Благодарю, что вы проявили достаточное чувство такта, гауптштурмфюрер, когда оставили кабинет, чтобы дать мне возможность пообщаться с шефом гестапо, – сухо молвил Шелленберг, стараясь найти в нем союзника и как бы заранее извиняясь за всю ту историю, в которую собирался втравить барона.

– Я так понимаю, что разговор с Мюллером выдался не из приятных?

Барона не интересовала суть беседы двух генералов СС, он всего лишь стремился дипломатично посочувствовать Шелленбергу и был крайне удивлен, когда узнал, что, оказывается, и к нему эта беседа тоже имеет самое прямое отношение.

– Я бы даже уточнил, что он оказался из очень неприятных. И не только для меня, но и для вас. – А выждав, пока лицо барона достаточно посереет, поскольку бледнеть оно уже, очевидно, было не способно, пояснил: – Нам вместе придется отправиться к адмиралу Канарису. Как говорят в таких случаях дипломаты, с весьма деликатной миссией.

– В абвер?

– Адмирал Канарис абвером уже не руководит, – напомнил ему Шелленберг. – Так что отправимся мы с вами к адмиралу домой.

– Прямо сейчас? – недоуменно взглянул гауптштурмфюрер на лежащие на его столе бумаги, словно собирался сослаться на спешные дела. Хотя прекрасно понимал, что никакие ссылки в его положении воздействия не возымели бы.

– Немедленно.

Фёлькерсам старательно помассировал ладонью подбородок.

– Неужели дело дойдет даже до ареста? – недоверчиво покачал он головой.

– В гости, насколько мне помнится, адмирал нас не приглашал.

– Что же в таком случае? Неужели действительно арест?

– Вы ведь прекрасно знаете, что к этому все и шло.

– В свое время я служил под командованием адмирала Канариса, – угрюмо напомнил Фёлькерсам. – И до сих пор не считаю эти дни самыми мрачными в своей жизни.

И Шелленберг понял, что сейчас барон чувствует себя таким же оскорбленным, как еще недавно чувствовал себя он сам. В этом не было бы ничего страшного, если бы сам он, Шелленберг, не оказался в глазах гауптштурмфюрера в роли… Мюллера.

– Лично мне, барон, служить под началом Канариса не довелось. Но отправиться к нему домой и выполнить приказ обергруппенфюрера Кальтенбруннера, – шефа гестапо Шелленберг упоминать не пожелал, давая понять, что тот – всего лишь передаточное звено, информировавшее о воле их общего шефа, – нам придется вместе. Спишите это на один из парадоксов войны. – Барон хотел что-то возразить, однако Шелленберг резко прервал его: – Это в наших интересах, гауптштурмфюрер. В общих интересах!

Барон взглянул на Шелленберга каким-то отрешенным, стекленеющим взглядом, по которому тот понял, что его собеседник даже и не пытается прояснить для себя, о каких таких интересах идет речь.

– Ладно, – вдруг неожиданно для самого себя произнес бригадефюрер, – перенесем поездку к адмиралу на завтра.

– Действительно, давайте перенесем, – оживился Фёлькерсам. – Подарим адмиралу еще один день свободы.

– Я не собираюсь дарить этому изменнику ни часа свободы. Просто мы перенесем время ареста.

– Именно так я и воспринял ваше решение.

– Кроме всего прочего, мне бы еще хотелось посоветоваться с Кальтенбруннером, а возможно, и с самим Гиммлером.

– Предвижу, что затягивание нашего визита вызовет у Мюллера раздражение, однако ничего изменить в вашем решении он уже не сможет. Зато мы позволим старику еще один день провести у себя на вилле, в родных стенах, – произнес Фёлькерсам, отдавая себе отчет в том, что говорить такое по поводу Канариса после гневного обвинения его Шелленбергом в измене – прямой вызов.

Но в эти минуты Фёлькерсаму уже было все равно: решение Шелленберга привлечь его к аресту адмирала взбудоражило душу. Не хватало только, чтобы он, потомок благородного прусского рода Фёлькерсамов, завершал войну в роли подручного «гестаповского мюллера», лично арестовывавшего Канариса!

«Как бы со временем ни оценивали роль Канариса в истории Третьего рейха, – сказал он себе, словно зачитал приговор самой Истории, – от клейма “тюремщика адмирала” ни тебе, ни потомкам твоим уже не отмыться! И кто знает, каким боком приплетет тебя народная молва к самому факту провала и казни адмирала, не окажешься ли ты потом козлом отпущения? Поэтому молись, чтобы произошло чудо, вместе с Канарисом – молись!»

И благо, что бригадефюрер предпочел не обращать внимания на его излишнюю, такую не свойственную барону, нервозность, на его антимюллеровский настрой.

– Да и нам с вами тоже следует приготовиться к этой поездке, – явно подстраховываясь, подбросил он Шелленбергу еще одно оправдание.

– В конечном итоге вы правы, – задумчиво ответил тот, прерывая какие-то собственные терзания, – все равно получается, что то единственное, что я мог сделать для адмирала как для человека, которого когда-то уважал, я сделал: подарил ему еще один день свободы, а возможно, и жизни. Ни он, ни кто-либо иной не вправе требовать от меня большего.

Все еще пребывая в состоянии едва сдерживаемого раздражения, Фёлькерсам взял в руки первую попавшуюся папку, подержал ее на весу и швырнул на кипу остальных бумаг.

«Все, что угодно, только не арест Канариса! – было начерчено на его лице гримасами страдальца. – В любой фронтовой ад, на гибель, только не этот позор!»

Расшифровав его страдания, Шелленберг злорадно улыбнулся: «Не одному же мне терзаться муками совести и сомнений, барон!» А вслух спросил:

– Или, может быть, вы решили, что и в этом случае я не прав?

– Независимо от моего мнения по этому поводу… Мне так и не понятно, почему арест Канариса Мюллер поручил именно вам.

– Можете предполагать любую причину, кроме какого-то особого уважения Мюллера ко мне, грешному.

– Вот и я считаю, что для выполнения этого задания «гестаповский мельник» мог бы послать кого-либо из своих подручных.

– В том-то и дело, – с безысходностью в голосе произнес Шелленберг, – что этими подручными он теперь считает нас с вами, гауптштурмфюрер.