Вспомнив о своих записях, Шелленберг с детской наивностью в глазах взглянул на Мюллера. Это был взгляд нерадивого школьника, надеющегося на то, что ему удастся провести учителя.

– Что, Вальтер, оживили свою память и пришли к скорбному выводу – что вам тоже будет что вспомнить по поводу дневниковых записей: и адмирала Канариса, и своих собственных?

– Я не об этом думал, группенфюрер.

– Мой вам дружеский совет: не пачкайтесь чернилами, сотворяя свои походные дневники. Чернильные пятна, остающиеся на полях послевоенных мемуаров разведчиков, слишком трудно выводятся. А если их и удается выводить, то вместе с кровью. Да, зачастую – с кровью. Не знаю, как вы, а вот адмирал Канарис очень скоро убедится в этом на личном опыте.

Шелленберг выжидающе уставился на первого гестаповца рейха. Ему вдруг показалось, что данный ему совет, скорее всего, адресован Канарису. Шеф гестапо стремится таким образом использовать его в качестве курьера, который должен предупредить Канариса: «Пора жечь все, что может вас скомпрометировать!»

Но, во-первых, это могло быть лишь очередной провокацией «гестаповского мельника», которая позволила бы уличить его в преступных связях с «адмирал-предателем». Во-вторых, бригадефюреру даже трудно было себе представить, что после предыдущего ареста и всех тех потрясений, которые адмиралу пришлось пережить, уже стоя, по существу, под петлей палача, в его сейфах и тайниках все еще может оставаться нечто такое, что могло бы окончательно скомпрометировать его перед законом и фюрером.

Но самое важное, что по своему внутреннему убеждению Вальтер не желал быть хоть каким-то образом причастным к столь бездарно спланированному и окончательно провалившемуся заговору против Гитлера. К этому воистину бездарному заговору! Уж кто-кто, а он, лично он, перед фюрером и рейхом чист. Во всяком случае, перед рейхом. При всем его, Шелленберга, ироничном отношении лично к фюреру. Как, впрочем, и ко всем тем, кто готовил заговор против него.

– А теперь о том главном, ради чего я пригласил вас к себе, генерал, – внезапно вырвал его из потока раздумий Генрих Мюллер, считая, что Шелленберг получил хороший урок примерного поведения в здании гестапо. А главное, теперь уже достаточно подготовлен к тому, чтобы приняться за выполнение приказа Гитлера.

– Значит, все предыдущее было не главным?! – исподволь вырвалось у Вальтера.

– Могу же я время от времени позволять себе просто так поболтать с моим юным другом Шелленбергом?

– Естественно, – холодно отчеканил тот. – Всегда к вашим услугам.

– Так вот, приказ фюрера предельно прост. Вы должны немедленно отправиться к своему коллеге, бывшему шефу абвера, и объявить, что он арестован[31]. – Бригадефюрер никак не отреагировал на приказ, и Мюллеру показалось, что он попросту не уловил его смысла. – Вы должны арестовать Канариса, – почти по слогам повторил шеф гестапо, который так и не понял, что на какое-то время Шелленберг буквально оцепенел от удивления. То, что он только что услышал, показалось ему совершенно невероятным.

– Простите, группенфюрер?.. – почти заикающимся голосом произнес он.

– Что вам непонятно, бригадефюрер Шелленберг? Я обязан повторить приказ?

– Скорее, разъяснить его.

– Это начальник РСХА Гейдрих в свое время просил вас, как вы утверждаете, «всего лишь поговорить с Канарисом». Я же приказываю арестовать его. Без каких-либо утомительных выяснений и расспросов о здоровье. Короче, вообще без лишних разговоров, просто взять и арестовать.

– Во-первых, на каком основании мы должны арестовывать Канариса?

Мюллер саркастически ухмыльнулся. Он вспомнил свой недавний разговор с Кальтенбруннером, на распоряжение которого об аресте Канариса отреагировал почти так же, как только что Шелленберг отреагировал на его собственное распоряжение.

– На основании приказа.

– Вашего личного приказа?

Мюллер хотел сказать, что речь идет о приказе фюрера, однако в последнее мгновение вдруг взревел:

– Да, моего! Этого вам недостаточно?!

– Я имел в виду юридические основания.

– Приказ об аресте и есть то юридическое основание, которое позволяет вам взять адмирала под стражу.

– Речь идет о вашем письменном приказе? Мне хотелось бы получить его, прежде чем я отправлюсь.

Мюллер замешкался и растерянно пожевал нижнюю губу. Ему и в голову не приходило задумываться над тем, что Шелленбергу может понадобиться его письменный приказ.

– Никаких письменных приказов не последует, – наконец отрезал он. – Сами рассудите: к чему все эти канцелярские излишества?

– А если адмирал потребует, чтобы я предъявил какое-то основание, некий ордер на арест?

– Объявите ему, что действуете по личному приказу Кальтенбруннера. Что вы простреливаете меня взглядом? Считаете, что адмиралу этот аргумент покажется недостаточным и он потребует санкции прокурора? – По тому, с какой хищной яростью рассмеялся Мюллер, шеф германской службы внешней разведки понял, что тот настроен крайне агрессивно.

– Так все же, по приказу Кальтенбруннера или по вашему личному приказу? – не мог скрыть своей уязвленной язвительности Шелленберг.

– Считаете, что по моему личному приказу вы бы к адмиралу не отправились? – вмиг посуровело лицо Мюллера, а в глазах его взблеснули огоньки мстительности. – Вы действительно так считаете, бригадефюрер?!

– Речь идет об аресте человека, все еще занимающего довольно высокое положение в рейхе и хорошо известного далеко за его пределами, – вынужден был сменить тон обер-разведчик СД. – И для меня важно было…

– Для вас, – резко перебил его «гестаповский мельник», – сейчас важно только одно: подчиниться приказу. Арестуйте его и отвезите в Фюрстенберг.

– Разве в Фюрстенберге когда-либо была тюрьма или создан какой-либо лагерь?

– До сих пор не было, – наконец-то отвел от него Мюллер свой пронизывающий взгляд и прошелся взад-вперед по кабинету. – Но мы организовали там тюрьму, Шелленберг.

– Понимаю, – обронил бригадефюрер, убеждая самого себя, что уйти от выполнения этого приказа группенфюрера СС не удастся.

– Это хорошо, что вы понимаете, Шелленберг.

– К кому я должен буду обратиться в Фюрстенберге?

– Начальник тамошней школы пограничной охраны генерал СС Трюмлер будет предупрежден. Некоторое число арестованных уже содержится под его опекой, поэтому скучать Канарису не придется.

– Но это уже будет заботой генерала Трюмлера.

– Не обольщайтесь, бригадефюрер. Через своих людей вы должны будете контролировать пребывание адмирала в Фюрстенберге до тех пор, пока те, кто занимается его делом, не выяснят все детали этого рейхс-скандала. Именно рейхс-скандала, Шелленберг.

Внешне бригадефюрер никак не отреагировал на повышение его тона, и в кабинете воцарилось молчание, которое начало раздражать Генриха Мюллера буквально с первых же секунд. Когда, по его мнению, оно слишком затянулось, шеф гестапо буквально взорвался.

– Что вы молчите? Вам все еще не ясен приказ? Или же вам не ясно, что это не дружеская просьба добряка Мюллера, а именно приказ?

И тут вдруг взвинтились нервы у Шелленберга, который понял, что в центре этого рейхс-скандала вместе с Канарисом окажется теперь и он сам.

– Просто я все еще жду объяснений.

Мюллер поперхнулся от его наглости, начал было говорить, но голос настолько осип, что ему пришлось повторить первые слова:

– Каких таких объяснений, генерал?

– Почему вдруг эту грязную работенку решили взвалить на меня?[32] У вас, господин группенфюрер, что, нет под рукой офицеров, предназначение которых – осуществлять подобные аресты?

– Ну, не так уж часто мы арестовываем адмиралов, да к тому же руководителей абвера. Так что вы в роли жандарма – это оказание чести, если хотите – дань былым заслугам Канариса и его чину, которого он пока еще не лишен.

– Но вы должны понимать, что ваше поручение крайне неприятно для меня, и если будете настаивать на его выполнении, я вынужден буду доложить об этом рейхсфюреру СС Гиммлеру.

– Я бы не советовал впутывать в эту историю еще и рейхсфюрера СС, – ничуть не смутился Мюллер. – При всей вашей склонности к подобным авантюрам.

Об авантюрах Мюллер сказал вроде бы шутя, однако Шелленбергу было не до шуток. Мало того, что ему неприятно осуществлять арест адмирала, так он еще и не мог понять, кто же в действительности отдал приказ об этом аресте. Ведь не мог же Мюллер сам решиться на такой шаг!

– Мне казалось, что, кроме фюрера, такой приказ мог отдать только Гиммлер… – как можно деликатнее начал подступаться к разгадке этой тайны будущий тюремщик адмирала.

– Вы ведь прекрасно осведомлены о том, что расследовать заговор 20 июля фюрер поручил обергруппенфюреру Кальтенбруннеру, а не Гиммлеру. Зачем же сваливать на рейхсфюрера то, что мы обязаны сделать без него? Вот я сейчас пытаюсь свалить на вас эту грязную работу, и вас это обижает, не правда ли? Так пощадим же нервы и самолюбие Гиммлера!

«Он слишком уверен в поддержке Кальтенбруннера, – понял Шелленберг. – «главному Мюллеру» рейха кажется, что вдвоем, плечо в плечо, они несокрушимы, даже перед угрозой со стороны Гиммлера. Который, конечно же, не станет впутываться в “абверовскую историю”, предоставив мне самому выяснять отношения с этими монстрами».

– Итак, – вернул его Мюллер к суровой реальности, – вам надлежит немедленно отправиться в дом к адмиралу Канарису, арестовать его и доставить в Фюрстенберг. В принципе, я могу повторить приказ еще раз, но если вы откажетесь выполнять его, придется расценить это как неповиновение.

Для того чтобы в словах «гестаповского мюллера» прозвучала угроза, ему не обязательно было повышать тон и демонстрировать решительность. Всякий имевший дело с шефом гестапо знал: чем мягче и рассудительнее он становился, тем бóльшая опасность нависала над каждым, кто оказывался избранным в качестве жертвы.

«Дело не в неповиновении, – понял Шелленберг. – Все значительно сложнее. Откажись я сейчас арестовывать Канариса – и Мюллер, и Кальтенбруннер сегодня же заведут на меня уголовное дело “О предателе рейха бригадефюрере Вальтере Шелленберге”. В результате меня постигнет та же участь, что и некоторых подчиненных Канариса, которых арестовали задолго до ареста их шефа. Похоже, что для полноты общего впечатления в списке врагов рейха не хватает сейчас только меня».

– Мне очень жаль, господин группенфюрер, что в этой ситуации вы пытаетесь низвести меня до роли рядового исполнителя. Хотя я понимаю, – тотчас же попытался спасти свою гордость Шелленберг, – что речь идет об адмирале, руководителе разведки…

– С этого и следовало начинать ваши размышления. Речь идет об адмирале, а также о вашем коллеге по разведке и даже, в определенном смысле, приятеле.

– О том, что меня причисляют к приятелям Канариса, узнаю впервые. Но промолчу по этому поводу, понимая, что в создавшейся ситуации мои возражения могут быть истолкованы как отречение труса.

– Видите, как важно беречь свою репутацию, бригадефюрер, – назидательно молвил шеф гестапо. – К тому же, в конечном итоге, все мы – рядовые исполнители. Так стоит ли огорчаться по этому поводу?

На сей раз ожидать реакции бригадефюрера Мюллер не стал, а разрешил ему покинуть кабинет, причем сделал это со спокойствием человека, честно исполнившего свой долг.