Брефт заставил себя ждать лишних пятнадцать минут, которые Канарису показались слишком томительными. В какие-то минуты адмирал даже усомнился: появится ли его старый сослуживец вообще. Уж не померещился ли ему весь этот разговор с Франком-Субмариной, о котором в течение многих месяцев ничего не было слышно, и Канарис даже собирался причислить его к легиону исчезнувших без вести, коих в последнее время в абвере становилось все больше и коих называли теперь «агентами-призраками».

– В прихожей вас ждет какой-то моряк, мой гран-адмирал, – доложила Амита как раз в ту минуту, когда адмирал уже почти убедил себя, что ждать фрегаттен-капитана бессмысленно.

– Это не он, это я жду, – сухо уточнил Канарис. – Только потому, что этот наглец заставляет меня томиться ожиданием.

– Сейчас же дам ему это понять, заставив теперь его самого около часа ждать в вашей прихожей, – воинственно пригрозила служанка.

– Не имеет смысла: этот нахал все равно ворвется сюда. Поэтому пригласите его, Амита, и приготовьте нам чего-нибудь.

– Гостю – покрепче, а вам, мой важный гран-адмирал, как всегда в подобных случаях, придется довольствоваться яичным глинтвейном, – объявила испанка тоном, который не допускал возражений.

Этим странным чином – гран-адмирал, Амита наделила Вильгельма еще в те далекие годы, когда он даже не мечтал об адмиральских погонах. Для нее он всегда был «важным большим адмиралом» и таковым останется до конца дней своих.

Вместо того чтобы остановиться у двери и если не доложить о своем прибытии, то хотя бы из вежливости, из дани традиции отдать честь, Брефт ввалился в адмиральскую «каюту» так, словно спасался от погони. Как ни странно это выглядело для Канариса, его агент-полупризрак был облачен в черный мундир офицера флота. Хотя с тех пор, как он стал агентом абвера, ходил только в гражданском.

«С офицерскими погонами сейчас надежнее», – признал его правоту Канарис, дважды смерив гостя придирчивым взглядом.

– Что это за типы у вас там внизу, адмирал?

– Какие еще типы? – насторожился бывший шеф абвера.

– Ну, те, что бродят у вашей виллы? На ваших личных охранников они не похожи.

– Да нет у меня никакой охраны. Хотя, конечно, полагалось бы…

Обычные человеческие плечи у Брефта почти отсутствовали, они были заменены двумя гиреподобными довесками к хребту. Произнося ту или иную фразу, он время от времени вращал ими, словно цирковой борец перед очередной схваткой.

– Тогда это гестапо. Наверняка Мюллер постарался.

– Эти люди пытались задержать вас, устанавливали вашу личность?

– Всего лишь прохаживались по дорожке, наблюдая за вашей виллой. Увидев мою машину, они ввалились в «опель» и укатили. Но, очевидно, ненадолго.

«Неужели Мюллер решил “пасти” меня?! – возмутился адмирал. – С каких это пор? И по чьему приказу? Разве что Кальтенбруннеру захотелось окончательно покончить не только с абвером, но и с Канарисом? – Подозрение, касающееся Гитлера, он почему-то сразу же отверг. Может, только потому и отверг, что в этом ему чудилась последняя надежда на спасение. – Впрочем, это не так уж и важно, кто именно…»

– А ведь вполне может быть, что у вашего дома разминались люди Шелленберга, – вклинился в его бурное молчание Брефт и, не ожидая приглашения, уселся в высокое массивное кресло. – Скорее всего, Шелленберга.

– Почему ты так решил, Франк-Субмарина?

– Кто же теперь ваш непосредственный преемник? Получается, что он, бригадефюрер.

– Люди могут быть чьи угодно, да только Шелленберг палец о палец не ударил, чтобы получить в наследство моих абверовцев.

– Кто знает, кто знает, – настоятельно продолжал рассевать семена подозрения фрегаттен-капитан.

Ему хватило нескольких мгновений, чтобы окинуть взглядом превращенные в музейные стенды шкафы и книжные полки и понять, что адмирал продолжает существовать в своем псевдоморском мирке, к которому абвер как таковой никакого отношения не имеет.

– Впрочем, все может быть; допускаю, что здесь действительно резвятся парни Шелленберга, теперь это не так уж и важно, – вяло согласился Канарис, чувствуя, что ему уже и в самом деле безразлично, чьи там люди маются бессонницей у ворот его виллы.

– Гестаповцы ведут себя более нагло. Вряд ли, завидев меня, они уехали бы. Скорее, наоборот, устроили бы проверку документов.

– Возможно, они просто не торопятся с проверкой, – только теперь опустился в кресло по ту сторону журнального столика адмирал. – Особенно если мой телефон уже прослушивается. Считают, что у них все еще достаточно времени.

– А может, это лишь мы с вами самонадеянно верим, что у нас все еще есть время, адмирал? А на самом деле…

– Что «на самом деле»?..

Они встретились взглядами, и серое, с запавшими щеками, лицо Брефта почудилось адмиралу Канарису посмертной маской. Жаль только, что в течение какого-то времени он все еще вынужден будет созерцать его.

– На самом деле мы уже давно вспарываем днищами прибрежное мелководье на кладбище кораблей.

– Что тебя привело ко мне, Брефт? Тебе ведь известно, что я уже не у дел?

– Это все они, отстранявшие вас, вскоре останутся не у дел.

– Очевидно, ты не понимаешь всей серьезности моего положения, Брефт. Одиннадцатого февраля фюрер приказал отстранить меня от руководства военной разведкой, подчинив абвер общему командованию рейхсфюрера СС Гиммлера. Понятно, что сам рейхсфюрер никакого особого интереса к абверу не проявляет. Зато мне пытались преподнести это как стремление фюрера сосредоточить всю разведку – армейскую и СД – в одних руках, конкретно в руках Шелленберга. Аргументы, правда, оказались слишком неубедительными, но кого это теперь волнует?

– Особенно после того, как на условиях домашнего ареста вас поместили в замке Лауэнштейн, строго-настрого запретив покидать его пределы и контактировать с кем бы то ни было, кроме коменданта, охраны и следователей гестапо.

– Оказывается, тебе все известно, хотя в то время мое местопребывание оставалось одной из величайших государственных тайн…

Брефт криво ухмыльнулся и, предаваясь то ли многолетней привычке, то ли давнему нервному расстройству, подергал левой щекой.

– Просто время от времени мне приходится поднимать перископ и осматривать акваторию жизни.

– И что же там, на поверхности?

– Океан свободы, адмирал. Отстранив вас от руководства горилльим заповедником, именуемым абвером, они оказали вам неоценимую услугу.

– Странное у тебя представление о чувствах человека, потерявшего столь высокую государственную должность.

– Я не о чувствах отставника, есть мысли подальновиднее… Когда союзники войдут в Берлин, им прежде всего понадобятся те, кто боролся с Гитлером и кого можно привлечь к сотрудничеству, не особенно мараясь близостью с военными преступниками.

– Вам, господин Брефт, коньяк, – появилась с подносом Амита. – А вам, гран-адмирал, – яичный глинтвейн.

– Все та же «канарка-канарейка»? – довольно ухмыльнулся Брефт, поведя ладонью по раздобревшему бедру женщины. – Завидное постоянство, господин адмирал, в самом деле завидное. А главное, теперь она уже в моем вкусе. Раньше чуточку недобирала в весе, возможно, самую малость, но… не добирала. Вкусы старого моряка, знаете ли. Сейчас о ней этого не скажешь.

Спокойно отреагировав на его прикосновение и на сомнительный комплимент, сорокалетняя Амита, со всей возможной в ее возрасте и при ее комплекции грациозностью, повернулась и, сопровождаемая жадными взглядами обоих мужчин – а ведь еще недавно адмирал оставался безучастно холоден к ней, – вышла.

– Я не собираюсь радоваться приходу англичан и уж тем более не готовлюсь к сотрудничеству с ними.

– Даже в вашем отношении к этой служанке проявляется одно из лучших ваших качеств, господин адмирал: вы не предаете старых друзей, – ушел Брефт от разговора об отношении к англичанам. – Редчайшее по нынешним временам качество. Многие предательство почитают теперь за благо.