…Однако все это уже в прошлом. Когда калитка мощных крепостных ворот сардинского поместья Боргезе открылась, фон Шмидт почувствовал себя так, словно после долгой караванной тропы оказался в центре некоего таинственного оазиса, в котором, как ему чудилось, даже камни цвели и благоухали. Да и небольшой, но охваченный арочными верандами замок представал в виде очередного на каменистый холм вознесенного миража.

Впрочем, перед ним действительно представал замок; только итальяшкам, с их легкомыслием, могло прийти в голову называть это мощное, обнесенное крепостной стеной сооружение из дикого камня, то есть настоящий европейский «бург», – виллой. Даже официальным названием «поместье «Кондоре-ди-Ольбия» местные жители почти не пользовались, акцентируя внимание на расположенной в приморской части его вилле «Ольбия»

Охранник, в гражданском одеянии, но с эсэсовской выправкой и с хорошо поставленным мюнхенским произношением, провел оберштурмбаннфюрера на ту из веранд, что обращена была к небольшому заливу. И, прежде чем опуститься в указанное ему кресло, барон увидел заякоренную прямо посреди залива, а значит, недоступную для нескольких собравшихся у причала рыбаков и просто зевак яхту, размерами своими, очертаниями и косым парусом напоминавшую небольшую шхуну.

– Следует полагать, что это и есть «Крестоносец»? – для отчетливости впечатления поинтересовался барон, прежде чем худощавый охранник успел оставить его наедине с бутылкой вина и небольшой стопкой газет.

– Это судно, – с драконом на баке и надстроенной по образцу испанских галеонов каютой на корме, – невозможно перепутать ни с каким другим, когда-либо появлявшимся вблизи берегов этого острова, – почти умиленно потянулся к нему взглядом офицер, буквально бравируя своим неистребимым баварским акцентом. – К тому же эта крейсерская яхта построена с таким запасом прочности, что вполне приспособлена к многодневным морским блужданиям. Особенно в прибрежных водах.

– В африканских, разумеется.

– Или же в корсиканских, что более актуально, – не отрывая взгляда от яхты со свернутым парусом, предположил баварец, искоса метнув при этом взгляд на оберштурмбаннфюрера. – Кстати, если вам понадобится опытный помощник капитана, считайте, что уже нашли его в лице обер-лейтенанта кригсмарине Йозефа Дирнайхта.

– То есть в вашем лице? – вызывающе поинтересовался барон.

– Само собой разумеется, – вежливо склонил голову охранник. – Любоваться морскими берегами я всегда предпочитал, стоя на корабельной палубе.

– Где служили?

– На линкоре «Нинбург», – мгновенно подтянулся обер-лейтенант. – А сразу же после войны – на испанском тральщике «Бургос», из состава все той же Африканской эскадры Испании, в одном отряде с вашим, господин барон, фрегатом «Кордова».

Офицеры понимающе улыбнулись. Само упоминание о службе в Африканской эскадре воспринималось ими даже не как пароль, а как нечто напоминающее присягу на верность и непоколебимость.

– Это сразу же проясняет суть нашего знакомства, – заверил его фон Шмидт. – Где остальные обитатели виллы?

– В Дубовом зале.

– На втором этаже? – потянулся барон взглядом к ведущей вверх мраморной лестнице. Его удивляло, что оттуда не доносилось ни одного голоса.

– Внизу, в «личном бункере князя Боргезе».

– Значит, он все же существует – этот легендарный «личный бункер Черного Князя»? Мне почему-то казалось, что это миф.

– Существует, в этом можете не сомневаться. И даже постепенно оснащается – более совершенными воздушными фильтрами, например; очистителями воды…

– Его в самом деле можно сравнивать с берлинским бункером фюрера?

– Возможно, уступает ему и другим бункерам фюрера по размерам, но отнюдь не по мощи скального грунта, запасам автономного выживания и бытовому комфорту.

– Исчерпывающие характеристики. Значит, судьбы мира решаются теперь в бункере князя Боргезе…

– Во всяком случае, многим хотелось бы этого, причем не только в Италии.

– Хотите сказать, что бункер-сессию парламента можно считать открытой?

– Прошу прощения, барон, однако иронизировать по этому поводу я не склонен, – сухо обронил Дирнайхт. – Что же касается нынешней встречи, то… Несколько важных деловых людей из разных стран Европы обсуждают некоторые рутинные вопросы экономики с «восходящей звездой промышленников» Отто Скорцени – только-то и всего!

Услышав слова о «восходящей звезде промышленников», барон простецки хохотнул, и только после этого брови его удивленно поползли вверх.

– То есть Скорцени уже здесь?! Или же речь идет о его личном представителе?

– Он везде и нигде, – с ироничной загадочностью напомнил ему обер-лейтенант флота.

– Что совершенно неоспоримо.

– Он и в наши дни все еще остается обер-диверсантом рейха. Но это – к слову. У вас еще есть пятнадцать минут, чтобы ознакомиться с отмеченными в этих двух газетах, – указал он на столик перед фон Шмидтом, – статьями.

– Вообще-то, я не любитель газетного чтива, и не хотелось бы портить себе настроение…

– Знаем, – прервал его Дирнайхт, – однако перед встречей с «личным агентом фюрера по особым поручениям» это неминуемо взбодрит вас. Заодно припоминайте все, что вам известно о последних часах и маневрах «Африканского конвоя Роммеля», поскольку эти воспоминания способны взбодрить уже не только нас с вами, но и… самого Скорцени.

– Значит, опять речь пойдет о сокровищах Роммеля! – патетически подытожил оберштурмбаннфюрер. Однако тут же мысленно одернул себя: «Благодари судьбу, что существует нечто такое, чем ты все еще ценен самому Скорцени, а значит, и рейху. Пусть даже бесславно погибшему».

Какое-то время Дирнайхт задумчиво молчал, мечтательно поглядывая при этом на яхту. Мысленно он уже был там, и фон Шмидт прекрасно понимал его.

Барон никогда не считал себя настоящим моряком, однако морской переход в составе «конвоя Роммеля» и служба на фрегате «Кордова» успели зародить в его душе некую «тоску по палубе», так что теперь ему нетрудно было объяснить себе, почему флотский офицер с такой грустью всматривается в очертания слегка покачивающейся на прибрежной зыби красавицы-яхты.

– Можно задать вопрос, который способен возникнуть у меня только в беседе тет-а-тет? – с трудом вырвался обер-лейтенант из романтических блужданий по несбывшимся мечтам.

– Вас интересует, почему я до сих пор ничего не предпринял, чтобы реально завладеть сокровищами Роммеля или хотя бы частью их?

– …Или еще тогда, в октябре сорок третьего, не попытались захватить линкор «Барбаросса»? – спросив об этом, обер-лейтенант встревоженно посмотрел на барона.

Их взгляды скрестились и на какое-то время застыли.

Меньше всего обер-лейтенанту хотелось сейчас, чтобы этот вопрос вызвал у барона фон Шмидта вспышку благородного эсэсовского гнева.

– Считаете, что это, в принципе, возможно было?

– По праву всех людей авантюрного склада характера: «А почему бы и не рискнуть?!»

– С той горсточкой солдат, которые находились тогда в моем подчинении, вы рискнули бы захватить линейный корабль? Не верю! И потом, вам не приходило в голову, что чувство презренной человеческой алчности не всегда способно заглушить чувство офицерского долга?

– Чисто теоретически – да, не всегда.

– Почему же только теоретически? Впрочем, я увлекся. Коль уж вы заговорили о плане захвата линкора «Барбаросса»… Допустим, я решился бы на такой шаг. Как вы себе это представляете, какой план могли бы предложить? Фантазируйте, фантазируйте…

Уже по тону его вопроса Дирнайхт понял, что никакой иронии, никакой подноготной в нем не содержится. Оберштурмбаннфюрер в самом деле не может простить себе, что, оставаясь чуть ли не единственным реальным обладателем тайны подводных сокровищ, до сих пор прозябает в заурядной обывательской нищете человека, оказавшегося без дома, без родины и без какого-либо состояния.

– Если уж действительно фантазировать на эту тему, то следует учесть, – решительно передернул крепкими плечами морской офицер, – что вам не пришлось бы захватывать линкор «Барбаросса» в абордажном бою, поскольку вы уже находились на его палубе.

– Неопровержимый факт.

– К тому же вы были облачены в мундир оберштурмбаннфюрера СС и наделены полномочиями хранителя сокровищ фельдмаршала. Наконец, под вашим командованием находились вооруженные, обстрелянные солдаты.

– Но был жесткий приказ Роммеля…

– Который так и не выполнен. Разве доверенный вам конвой сумел доставить контейнеры с грузом по назначению?

– Исходя из сложившейся боевой обстановки, мне и командору пришлось пойти на такой шаг, который…

– О сложившейся тогда обстановке и предпринятых шагах нам с Отто Скорцени все известно, – неожиданно то ли проговорился обер-лейтенант, то ли специально вставил имя первого диверсанта рейха. – Вам нет смысла уточнять что-либо по этому поводу, а тем более – оправдываться.

– Уж оправдываться – в самом деле бессмысленно, – угрюмо заверил его барон, прекрасно понимая, что весь этот разговор был затеян Йозефом Дирнайхтом умышленно, по распоряжению самого Отто, которому хотелось знать, чем дышит и каково настроение «хранителя сокровищ Роммеля». А заодно, возможно, выведать что-либо такое, о чем этот хранитель все еще умалчивает.

– Так вот, речь как раз и идет о той ситуации, которая сложилась между минутами, когда вы поняли, что идти к месту назначения не имеет смысла, – и когда вы похоронили контейнеры в морской пучине. Ведь о том, что на самом деле хранится в контейнерах и куда именно направляется конвой, знало всего несколько человек.

– Если только меры по засекречиванию сведений действительно срабатывали… – пробубнил фон Шмидт.

– Зато командиры всех кораблей знали, что начальником охраны конвоя являетесь вы. Так что для захвата конвоя вам достаточно было отстранить командира, который одновременно являлся и командиром линкора, от его обязанностей, и принять командование на себя. Кто в те времена посмел бы выступить против воли и боевого духа СС? Уверен, что подчинить себе хотя бы часть офицеров «Барбароссы» было бы несложно.

– Словом, опять упрекаете, что не предал фельдмаршала и фюрера; не изменил присяге? – только усилием воли сдержал свой благородный гнев фон Шмидт, понимая, что в данной ситуации он был бы воспринят, как театральная фальшь бездарного актеришки.

– Всего лишь пытаюсь понять логику ваших действий и ваше отношение к операции «Сокровища Роммеля», или как мы станем называть ее…

– Вообще-то, операция по переброске и захоронению сокровищ именовалась «Бристольской девой», – не упустил своего шанса фон Шмидт. Уж что-что, а название столь важной военно-морской операции обер-лейтенант обязан был знать, если решил ввязаться в эту историю.

– Точно, «Бристольская дева». Мне приходилось слышать это совершенно бессмысленное название. При чем тут какая-то «бристольская дева»?

– Когда операцию пытаются основательно засекретить, истинный смысл ее названия проявляется в его абсолютной бессмысленности, – поучительно молвил барон.

– Но я-то пытаюсь выяснить, как эта операция должна именоваться в наших планах. Впрочем, понимаю, что название ее особого значения не имеет.

– В этой дьявольской круговерти с сокровищами имеет значение решительно все. Вскоре вы в этом убедитесь. А в завершение нашего разговора о наследстве фельдмаршала замечу: наверное, мне крупно не повезло, что рядом не оказалось такого морского офицера, как вы, обер-лейтенант, с вашей авантюристической жилкой.

Услышав это, Дирнайхт загадочно как-то улыбнулся. О, нет, обнаруженный бароном в его характере налет авантюризма обер-лейтенанта не смущал. Сарказма в этом признании барона он тоже не уловил, да, похоже, его и не было.

– Кстати, об авантюризме, – добродушным тоном любителя всевозможных историй произнес обер-лейтенант. – В те времена, когда я еще только начинал свою карьеру на борту испанского линкора, в Гвинейском заливе, в районе Порт-Жантиля, наш отряд столкнулся с целой пиратской флотилией, команды которой, как выяснилось, состояли из потомков освобожденных африканских рабов.

– Очень знакомая ситуация, – подбодрил его фон Шмидт.

– Так вот, одна из парусно-моторных шхун даже пыталась напасть на нашу канонерку, чтобы захватить ее в виде трофея. С молчаливого согласия командира корабля я собрал отряд из двенадцати добровольцев, в основном бывших эсэсовцев, вооруженных нашими шмайссерами и тремя ручными пулеметами, и ушел с ними на моторном баркасе к мысу Лопес. Узнав, что команды трех пиратских суденышек решили устроить себе пиршество прямо на берегу, в пригородном рыбацком поселке, мы обошли мыс и, пользуясь темнотой, заняли позиции в прибрежных скалах…

– Да-да, мне приходилось слышать об этой храброй вылазке, которая тут же стала обрастать слухами и легендами, – заинтригованно молвил барон, настраиваясь на продолжение истории. – Но с участником ее встречаюсь впервые.

– И не просто с участником, – самолюбиво уточнил обер-лейтенант. – Под оглушительный грохот тамтамов группа бывших диверсантов из числа «коршунов Фриденталя»[29], бесшумно сняла пьяного часового пиратского судна, а затем без единого выстрела вырезала часть его команды прямо на борту. После этого огнем из всех стволов мы истребили почти всю пиратскую шайку, а также ее пособников, которые веселились в ту ночь на небольшой приморской равнине. И все суденышки, кроме шхуны «Бурбон», тоже сожгли… фаустпатронами.

– Помнится, по поводу этого нападения вспыхнул небольшой политический скандал, все-таки берег находится под патронатом Франции.

– Без политических трений не обошлось – это факт. Но поскольку речь шла об ответном рейде против пиратов… Словом, шхуну в виде трофея командир линкора принял с благодарностью, но при внутреннем расследовании от организации рейда открестился, списав его на инициативу бывших германских офицеров. В подтверждение этой версии меня и еще двух участников рейда с корабля списали.

– Что совершенно несправедливо. Но… испанцы есть испанцы, что с них взять? Достаточно вспомнить, как бездарно они воевали на Восточном фронте. Это не солдаты, это окопное дерь-рьмо!

– Правда, в виде «награды» за военные труды командир все же милостиво отметил в «личном деле» мою «исключительную храбрость, продиктованную склонностью к военно-морским авантюрам». Именно так, дословно, и было написано в рекомендационной характеристике.

– Вы не правы, обер-лейтенант, такой рекомендацией стоит гордиться, – молвил фон Шмидт.

– Что я и делаю, пребывая в охранниках этой цитадели рода Боргезе, – развел руками гроза африканских пиратов.

И в ту же минуту на боку у него ожило переговорное устройство. Господина Дирнайхта просили срочно зайти в Овальный зал, куда уже успели подняться участники встречи в бункере.

* * *

«А ведь обер-лейтенант прав: у тебя действительно был шанс уже тогда, в ходе рейда, взять линкор “Барбаросса” под свой контроль. Не захватить, а именно взять под контроль», – упрекнул себя барон фон Шмидт, возвращаясь к не столь уж и давнему рейду «Африканского конвоя».

События тех дней оберштурмбаннфюрер начал переосмысливать задолго до нынешней встречи с «военно-морским авантюристом» Дирнайхтом и даже не раз упрекал себя за нерасторопность. Но только сегодня барон вдруг во всех ключевых подробностях уяснил для себя: до сих пор он рассматривал только один вариант – силового захвата «Барбароссы», который при столь огромной команде, имеющейся на всяком линейном корабле, превратился бы всего лишь в одну из форм самоубийства. А следовало бы прибегнуть к форме некоего эсэсовского путча, при котором он как начальник службы безопасности конвоя легко мог бы объяснить свои действия попыткой командира линкора сдать корабль вместе со всеми сокровищами рейха англо-американцам. Мотив командора? Выторговать себе подобным образом не только отпущение военных грехов, но и безбедственное существование где-нибудь в солнечной Калифорнии.

Впрочем, он мог просто припрятать один-два контейнера, чтобы затем, истребив ненужных свидетелей, на какое-то время уйти в подполье, обзаводясь при этом чужими документами и чужой биографией.

«Да, риск появлялся немалый, – тут же признал барон. – За тобой, конечно же, началась бы охота. Однако тогда ты, по крайней мере, знал бы, во имя чего рискуешь. Теперь же ты поддаешься не меньшему риску только потому, что присутствовал при захоронении сокровищ фельдмаршала. Но при этом вынужден всячески скрываться, уходить от преследователей и, что самое ужасное, «по нищете своей монастырской», зарабатывать на хлеб где и каким угодно способом. Что недостойно твоего аристократического титула, барон фон Шмидт, недостойно…

Другое дело, что в то время к подобному повороту событий – бунту, путчу, захвату корабля – ты попросту оказался неготовым».

Конечно, в дни «африканского рейда» фон Шмидт еще многого не мог предвидеть из того, что ожидало и сам рейд, и талантливого командующего Африканским корпусом фельдмаршала Роммеля. В частности, ни того, что Германия столь стремительно покатится к полному поражению; ни того, что фельдмаршал – вчерашний любимец фюрера и «герой германской нации», как называла его правительственная пресса, – в одно мрачное утро вдруг окажется в положении изгоя, от которого постепенно отвернется весь политический бомонд рейха…

Да и того, что, в конце концов, в роли пристанища сокровищ Лиса Пустыни предстанут прибрежные воды Корсики, острова с весьма сомнительным франко-корсиканским сепаратистским будущим, – оберштурмбаннфюрер тоже предположить не мог.

То есть оправданий и оговорок можно было найти сколько угодно. Но ведь дело в том, что в реальности он, барон, оберштурмбаннфюрер СС, начальник охраны конвоя, даже не пытался начать свою собственную игру. Не пытался – вот в чем истина! «Людей ты не подбирал, планов захвата не разрабатывал, хоть как-то влиять на ход событий не решался, – жестко упрекал себя в эти минуты фон Шмидт. – Так что все то время, которое ты мог позволить себе потерять, ты уже потерял. И рассчитывать на отсрочку не приходится.

…А тебе не приходило в голову, – неожиданно одернул себя барон, – что слегка завуалированные упреки, которыми осыпал тебя обер-лейтенант кригсмарине, рассчитаны были вовсе не на запоздалое раскаяние, а на то, чтобы заставить тебя внутренне взбодриться? Вот именно, взбодриться и понять: жизнь дает тебе еще один шанс оказаться в роли вершителя судьбы сокровищ Роммеля. Причем шанс этот появляется как бы вне твоей воли. Остается решить, как его использовать».

Шмидт уже уяснил для себя, что он должен помочь в поисках сокровищ фельдмаршала. Вопрос заключался в другом: кому именно помогать, до каких реальных пределов суживать круг новых посвященных в эту «тайну наследия Роммеля», а главное, кого выбирать в союзники, когда дело все же дойдет до дележа добытого?