Усадьба Адмирала вместе с двумя заброшенными хибарами представляла собой небольшой хуторок, примыкавший к окраине пригородного поселка. Зелень трав, жужжание пчел, шатер яблоневых крон – все это навевало ностальгическую тоску по деревенскому безмятежью, благостные сны души и почти неправдоподобные теперь воспоминания детства.

Война этих мест не достигла. Правда, немецкая авиация несколько раз бомбила железнодорожную станцию, однако каких-либо видимых для свежего глаза разрушений и следов этих налетов она не оставила. Из-за Волги эхо тоже не приносило ничего такого, что свидетельствовало бы о войне.

«Кстати, надо бы ознакомиться с ситуацией на фронтах, – подумал Курбатов, поднимаясь на вершину островерхого, похожего на шлем русского витязя, холма. – А то ведь вслепую идем, даже не представляя себе, где проходит линия фронта».

– Взгляните, подполковник, там какой-то объект, – вырвал его из раздумий голос шедшего чуть впереди барона фон Тирбаха. Он прокладывал путь командиру по ельнику и зарослям вереска. – Похоже на воинскую часть.

Курбатов поднес к глазам бинокль.

– То ли склады, то ли… Постойте, барон, да ведь это же концлагерь.

– В такой близи от поселка?

– Зато множество рабочей силы, которую можно использовать на городских предприятиях. Вам в этой версии что-то не нравится?

– Да простят меня большевики.

Еще раз осмотрев открывавшуюся с вершины часть огражденной колючей проволокой и оцепленной вышками территории, Курбатов убедился, что это действительно лагерь.

– Вы правы, – услышал Курбатов позади себя знакомый бас Адмирала. К стыду своему, он не заметил, когда тот приблизился. – Перед вами один из сталинских концлагерей. Семь тысяч заключенных. Не самый крупный, должен заметить. В иные лагеря, те, что поближе к Уралу, до семнадцати тысяч загоняют.

– Так все это действительно правда? Ну, о лагерях? – спросил фон Тирбах.

– А тебе что, об этом не говорили? Там, за кордоном, когда готовили?

– Говорили, но, если честно, думал, что… Словом, пропаганда есть пропаганда.

– Существуют вещи, в которые трудно поверить, даже когда возвращаешься на родную землю в шкуре диверсанта, – подтвердил Курбатов. – Кстати, как вам удалось выследить нас, Адмирал?

– Я за вами не слежу, – насупился отставной моряк. – С подозрениями покончим сразу же.

– Договорились.

– Тогда спускаемся. Все, что вам нужно будет узнать об этом лагере, узнаете от меня.

– Сами оказывались в нем?

– Оттуда редко кто возвращается. К тому же перед властью я кристально чист. Даже отпетые большевички косятся на меня: слишком уж правоверным кажусь им. Иные откровенно боятся.

– На собраниях резко выступаете? Марксистские принципы отстаиваете? – поинтересовался фон Тирбах.

– Это само собой.

– Отчего же такая марксистская правоверность, притом, что служите, как я понял, все-таки Белому движению?

Адмирал снисходительно взглянул на фон Тирбаха: «Господи, какой ты еще зеленый в этих делах!». Но так ничего и не ответил.

– Пора спускаться, – молвил он через минуту, уже после того как, взяв у Курбатова бинокль, внимательно осмотрел территорию лагеря. – Ему ждать некогда.

– Кому это некогда? – уточнил майор.

– Черт, я забыл сказать: Конрад заявился. Требует к себе Легионера.

– Конрад? Решился?!

– Ты у них в почете, адмирал, – хозяин их явки по-прежнему ко всем обращался только на «ты» и всех называл «адмиралами». Курбатов и Тирбах уже привыкли к этому. – К славе идешь.

– Что он собой представляет?

– Понятия не имею.

– То есть. Хотите сказать, что видите его впервые?

– Как и Алина. С той разницей, что я-то его пока что вообще не видел.

– Вы же утверждаете, что он здесь.

– Но остановился не у меня. У него тут явка. У одной старухи, соседки моей. Основательно подслеповатой, кстати. У нее вы и встретитесь. Учтите, что Конрад – из прибалтийских немцев. Так интересуетесь, в чем проявляется моя правоверность? – обратился он к Тирбаху, считая, что с Конрадом уже все ясно. – И откуда у меня такая правоверность, если служу белым? По правде говоря, я не служу ни красным, ни белым. Единственное, кому я по-настоящему служу, так это своей ненависти. Не стоит выспрашивать подробности. У меня свои счеты с большевиками – и этим все заякорено.

– Тогда воздержимся от лишних вопросов, – заверил его Курбатов. – Кроме одного. Каким образом вы ведете свою борьбу в этой нашпигованной доносчиками и верными сталинистами-ленинцами стране? Как вам удалось столько времени продержаться здесь, ни разу не угодив в концлагерь?

Адмирал вышел на влажную от ночного дождя тропинку и настороженно осмотрелся. Не потому, что побаивался кого-то встретить. Просто это вошло в привычку: сказывались годы страха и подполья.

– Я изобрел свой, изысканный способ борьбы. Не оговорился, в самом деле «изысканный». Вот вы, рискуя жизнью, пробираетесь через кордон. С боями и диверсиями проходите тысячи километров. Много ли коммунистов вам удалось загнать на тот свет? Я имею в виду именно коммунистов, а не вступавших с вами в перестрелку солдат?

Курбатов искоса взглянул на Адмирала, но ответом не удостоил, хотя он и подразумевался: «Извините, подобными подсчетами не занимаюсь».

– Ясно, князь, ясно. А вот я, извините, подобной цифири не гнушаюсь. На моем счету их шестьдесят четыре. Причем речь идет о тех, «наиболее преданных делу партии», которые и на тот свет уходили при номенклатурных должностях.

– Понимаю: индивидуальный террор, – иронично констатировал фон Тирбах. – Поклонник Савинкова и компании. Мститель-одиночка. Каждый избирает свой способ борьбы. Тем более что мы, идущие по этой стране «вольными стрелками», тоже, по существу, террористы-одиночки, поэтому остаемся коллегами.

– На этом можно было бы и прервать наш разговор, – произнес Адмирал. Оступившись на изгибе тропинки, он поскользнулся, но вовремя успел схватиться за ветку рябины, на которой еще осталось несколько почерневших прошлогодних гроздьев. – Но тогда вы так ничего и не узнали бы о тактике борьбы с коммунистами, которую я избрал и которая, используй мы ее в широких масштабах, принесла бы такие успехи, каких мы не достигали ни в одном сражении с ними.

– Надеюсь, у нас еще появится возможность использовать ее.

– Вам это будет труднее. Я же числюсь у них «особо доверенным лицом». Вам не понять, что это значит: «особо доверенное лицо». С правом, так сказать, первого доноса. Но даже мои знакомцы из энкавэдэ не знают, что мои официальные доносы – лишь то, что выше ватерлинии, поскольку есть еще и анонимные доносы.

– То есть вы всего лишь профессиональный «стукач», – снисходительно осклабился Курбатов. – Об этом можно было сказать сразу и не столь мудрено.

– Некоторых коммунистов я убиваю сам, – не отреагировал Адмирал. – Из нагана, например. Или с помощью иных подручных средств. Но такое случается редко. Да и подобные развлечения крайне рискованны. Существует иной путь. Как говаривал их «батенька» Ильич: «Мы пойдем иным путем». За каких-то неполных тридцать лет своей власти коммунисты сумели создать неподражаемую систему государственного террора. Массовые чистки в партии, судебные процессы по делу троцкистов, зиновьевцев, военспецов и всяческих там уклонистов…

– Империя марксистско-ленинского абсурда.

– Нечто страшнее. Неосторожный анекдот, недобрый взгляд, неуместно молвленное слово, хоть как-то выраженное недовольство своей жизнью, порядками, действиями чиновника – и вы уже «враг народа». Пулей я убил семерых. Ломом успокоил одного. Загнал в Сибирь, в лагеря, в том числе и «на десять лет без права переписки» – это у них так расстрел именуется – не поверите, более пятидесяти!

– Что, сами?! – изумленно усомнился Курбатов. – Доносами, составленными одной рукой?

– Почему же, имеется соратник – полуобезумевший интеллигент-марксист из бывших политкаторжан, которому эта страна представляется огромным скопищем врагов народа, предателей и агентов международного империализма. Казалось бы, особый, клинический случай. Но лишь с точки зрения человека, чувствующего себя в этой стране гостем. Или мстителем. Ибо с точки зрения «истинно советского патриота» он вполне нормальный продукт социалистической действительности.

– Не томите душу, Адмирал.

– Короче, я шел к нему, ставил на стол бутылку и, как бы между прочим, спьяну нашептывал: «А ведь начальничек железнодорожной станции… – гидра-гидрой. Шахтеры, вон, вагонов ждут не дождутся, а он их на запасных путях мурыжит. На фронт солдат везти не в чем, а у него два вагона месяцами в тупике буреют. А вчера, сволочь белогвардейская, проходя мимо портрета Сталина, недобро так взглянул на него и сплюнул себе под ноги…»

– Вот что значит гений от провокации, – заметил Тирбах, однако Адмирал не придал значения его словам.

– Поговорю так вот, вроде как бы сам с собой, – продолжал он, – рюмочку пропущу и топаю домой. А он, стервец, садится и левой рукой – он и правой почерк менять умеет, а левой пишет не хуже, чем правой, это у него с большевистского подполья… – строчит, куда надо, что так, мол, и так… Прихожу через три дня на вокзал, прошусь к начальнику на прием, а там совсем другой человек сидит, который о предшественнике своем и вспоминать не желает. Кабинет тот же, телефон тот же, портрет Сталина тот же, а человек другой. А, как вам этот сабельный абордаж?

Курбатов и Тирбах брезгливо промолчали. Чувство собственного достоинства не позволяло им снисходить до морализаторства по поводу методов борьбы Адмирала. Но и согласиться с ними тоже не могли.

– Знаю, знаю, что вы думаете сейчас и обо мне, и о моих чернильных диверсиях.

– Вот именно, «чернильных диверсиях», – подтвердил Курбатов. – Прекрасно сказано. Только так все это негодничество и должно называться.

– Не я создавал в этой стране концлагеря. Не я насаждал атмосферу подозрительности и мстительного недоверия. Не я взлелеял в этой стране сотни тысяч, если не миллионы, доносчиков, создавая институт «особо доверенных лиц». В прошлом я ведь морской офицер. Не мне объяснять, что такое честь. Но, пожив среди коммунистов, убедился: понятие офицерской чести, обычной порядочности большинству этих людей недоступно. Что такое открытая, честная политическая борьба – они не знают и знать не хотят. Согласитесь, каждый офицер обязан познать психологию противника, созданный в его стране режим и использовать слабости этого режима в борьбе с ним. Обычная психологическая война. «Пусть большевички истребляют друг друга» – вот вся военная доктрина бывшего морского офицера Куркова. – И заякорим эту тему, господа адмиралы.

– А что, в этом действительно есть что-то от психологических методов войны, – задумчиво согласился Курбатов.

– Один из методов психологической диверсии, – признал фон Тирбах. – Не грех бы использовать. Когда откроем свою разведшколу, разумеется.

Курбатов подбадривающе взглянул на подпоручика. Упоминание о разведшколе появилось неслучайно, в нем заключалась мечта фон Тирбаха, с которой тот не раз подступался к нему еще по ту сторону границы.

Правда, серьезного разговора так и не получилось, но и намеков было достаточно, чтобы понять – речь идет о цели жизни барона. Осуществив их «маньчжурский поход», подпоручик намеревался добиться разрешения на открытие особой диверсионной школы, в которой можно было бы соединить восточную систему физической и морально-волевой подготовки с основами европейских методов овладения техническими средствами разведки и диверсий.

Фон Тирбах успел стать яростным поклонником Отто Скорцени и его соратника Виммер-Ламквета, но уже сейчас готовился к тому, чтобы, основав особую школу, превзойти своих кумиров и всех их учеников. И не важно, где она будет учреждена – в Маньчжурии, Японии, на родине ариев – Тибете, в Гималаях или под Берлином. Так или иначе она должна стать международной.

– По крайней мере у вас есть четкая цель, барон, – вновь поддержал его Курбатов. – Помните, у Ницше: «Велик тот, у кого есть цель и кто, не считаясь ни с какими средствами, делает все для достижения этой цели». Так, по-моему, или что-то в этом духе.

– Велик тот!.. – поднял руку в римском приветствии фон Тирбах.