– Значит, вы и есть тот самый Конрад?

– Вам, князь Курбатов, придется смириться с этим, – голос человека, чья невыразительная тень едва вырисовывалась на разделяющей их ситцевой занавеске, был тверд и звучал с оттенками того явного превосходства, свойственного немцам, уверовавшим, что перед ними славянин-унтерменш, или что-то в этом роде.

Курбатов сел на подготовленный для него стул и выдержал длительную паузу, давая возможность агенту повести встречу, инициатором которой он сам и явился.

– Нам уже многое известно о вас. В Берлине следят за вашим походом еще с того дня, когда вы получили на него добро в разведотделе Квантунской армии.

Конрад явно давал понять, что к данной операции японская и немецкая разведки проявляют общий интерес. И что переход его, Курбатова, под крыло немецкой спецслужбы не будет рассматриваться в Харбине как предательство.

– Кого именно вы представляете?

– Вам нужны имена? Нет, готовы довольствоваться названием организации? – не скрывал своей иронии Конрад.

– Желательно то и другое, – стоял на своем Курбатов.

– Если я скажу, что действую по заданию диверсионной службы РСХА, вам это что-нибудь объяснит?

– Кое-что это объяснит даже мне, азиату из дикой Маньчжурии, – не намерен был прощать ему вызывающе-нагловатый тон Курбатов.

Однако резкость подполковника не произвела на тень Конрада ни малейшего впечатления.

– В настоящее время я действую по личному приказу начальника диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности Отто Скорцени. Имя этого человека требует каких-либо дополнительных разъяснений или рекомендаций? – продолжала тень в том же духе.

– Я не стану требовать доказательств того, что вы действуете от его имени. – Конрад снисходительно рассмеялся. Курбатов понял, что не должен был говорить этого, но сказанного не вернешь. – Только потому, что вы представляете Отто Скорцени, вы решили, что с меня достаточно будет разговора с вашей тенью? Такой способ общения считаю оскорбительным.

Конрад самодовольно покряхтел, закинул ногу за ногу и закурил. Наблюдая этот «театр теней», князь едва сдержался, чтобы не сорвать занавеску и не швырнуть ее в лицо германцу. Вполне возможно, что Конрад почувствовал это. Тон его стал мягче и рассудительнее.

– Не забывайте, что мы находимся в Совдепии. При том режиме всеобщего недоверия и подозрительности, при той системе слежки и доносов друг на друга, которые царят здесь, редко кто из активных агентов разведки продерживается хотя бы год. Конечно, случаются исключения, – тотчас же спохватился он, очевидно, не желая запугивать молодого диверсанта. – Мне известны сорвиголовы, сумевшие побывать в этой стране по два-три раза.

– К ним вы причисляете и себя?

– Это мое четвертое посещение России. И в каждый раз – не менее года. Извините, вы сами спровоцировали сие признание. И еще, пусть вас не смущает то обстоятельство, что приходится беседовать с тенью. Я ведь тоже не вижу вашего лица. А значит, в случае провала, не смогу описать следователю НКВД вашу внешность. Хоть какая-то подстраховка.

– Допустим, – недовольно признал Курбатов.

– Тогда вернемся к сути задания, которое предстоит выполнить вашей группе. Насколько мне известно, вы совершаете свое триумфальное шествие, держа курс на Берлин?

– Естественно.

– Столь же естественно предположить, что после выполнения задания, которое вам поручается, встреча в Берлине окажется значительно теплее.

– Не тратьте время на увещевания.

– Задание несколько необычное. К таким акциям мы прибегаем впервые. Вы что-нибудь слышали о методах работы Адмирала, то есть хозяина вашей квартиры?

– В общих чертах. Он использует стремление коммунистической системы к самоистреблению, а точнее, маниакальную подозрительность большевиков.

– Довольно точно сформулировано. Все, кто знал об этом до вас, изъяснялись слишком несмело и описательно.

– Польщен.

– Теперь нам предстоит совершенно иная задача, – не обратил внимания на язвительность собеседника Конрад. – Этих же клиентов Адмирала, которым лагерная жизнь, вся система ГУЛАГа успели деформировать психику, враждебно настроив их по отношению к социалистическому строю, мы с вами теперь будем освобождать, а затем распускать по стране.

– Что-что вы сказали? – предложение было настолько неожиданным, что Курбатов подался к занавеске, ухватился за нее руками… – По-вашему, мы должны нападать на лагеря заключенных?

– В иных лагерях содержится от десяти до пятнадцати тысяч «врагов народа». Представляете, какую деморализующую для режима силу будут представлять эти люди, оказавшись на свободе, которую им придется отстаивать в яростной борьбе за выживание.

Курбатов задумчиво помолчал.

– А что, адская идея.

– Значительную часть из них мы сразу же попытаемся влить в подпольные организации и партизанские отряды. Используя при этом горький опыт, добытый в борьбе с советскими «мстителями» на территории, занятой германцами. Остальные будут метаться по стране, оказывая сопротивление режиму. Заметьте, мы будем нападать в основном на лагеря политзаключенных, а не уголовников. Хотя в каждом из них обязательно содержится какая-то часть уголовников.

Курбатов вновь выдержал паузу. Все, что он только что услышал, требовало спокойного, взвешенного осмысления.

– Ну, предположим… – наконец проворчал он. Метаться по России, нападая на лагеря, которые, насколько ему известно, достаточно хорошо охранялись, как-то не входило ни в его ближайшие планы, ни в сферу его диверсионных амбиций. – Допустим, я приму это предложение. Какими силами мы должны совершать эти акции? Силами моей группы?

– Вопрос по делу, – хлопнул себя руками по коленям Конрад. Это его, сугубо пролетарское, проявление чувств сразу же заставило Курбатова усомниться, что перед ним немец, а тем более – аристократ. Хотя вначале… Поза, тон. – Не волнуйтесь. Ваша группа рассматривается лишь как основа штурмовой команды, которая должна быть создана из заброшенных сюда диверсантов, специально подготовленных для подобных операций. И состоять она будет в основном из прибалтийских немцев, то есть людей, неплохо владеющих русским и знающих воспетую и оплаканную вами русскую душу.

– Как вы, например, – воспользовался моментом Курбатов. Хотя понимал, что перебивать Конрада в эту минуту не стоило.

– Совершенно правы: как я. А еще – на людей, соответственно подготовленных и не способных к предательству, к ностальгическому, я бы сказал, предательству, которому подвержены многие оказавшиеся в Германии и прошедшие там подготовку русские.

– Такие группы уже готовы? Они на территории России или могут быть заброшены сюда в ближайшее время?

– Их перебросят самолетами люфтваффе. Но для приема следует подготовить базу, а также связаться с заключенными ближайшего лагеря и подготовить восстание в нем. Действия нужно скоординировать. Диверсанты нападают на охрану, а заключенные в это время поднимают восстание. Часть заключенных, которых удастся спасти, следует сразу же вооружить и лесами переправлять в глубь страны, поближе к Москве. При этом по пути продвижения они будут действовать в том же режиме, в каком действуют сейчас ваши бойцы.

– Любопытно, – почесал подбородок Курбатов. – Какой, по вашим предположениям, численности должна быть группа, способная перебить охрану лагеря?

– Термин «группа» сугубо условный. Предполагается, что для первой же операции сюда будет заброшен батальон русских диверсантов. Командовать ими будут прибалтийские немцы.

– Существенное уточнение.

– Со временем этот батальон станет основой для формирования нескольких диверсионных отрядов, постоянно пополняющихся беглыми политзаключенными. Эти отряды будут самостоятельно нападать на лагеря, – продолжал развивать идею, зародившуюся где-то в берлинских кабинетах СД, Конрад. – Зная о существовании подобных отрядов, зэки воспрянут духом.

– Формируются такие батальоны, очевидно, из власовцев?

– В основном[25]. У генерала Власова людей сейчас более чем достаточно. Какое-то число диверсантов поставит также белогвардейская эмиграция. Позволим себе использовать и национальные формирования, созданные уже здесь, на местах. Это могут быть татарские, башкирские, мордовские отряды сопротивления.

– Если бы подобная идея пришла в головы ваших эсэсовских мудрецов в июле сорок первого, цены бы ей не было. Вот тогда действительно восстали бы тысячи зэков. Охрана многих лагерей была бы перебита или разогнана еще до появления там ваших батальонов.

– Но в то время их головы были заняты иными идеями, – спокойно возразил Конрад. – Был ли смысл освобождать заключенных из большевистских концлагерей, если в первые месяцы войны немецкое командование не знало, что делать с миллионами пленных красноармейцев? Кстати, сотни тысяч этих плохо обученных и паршиво вооруженных вояк просто-напросто пришлось распустить потом по домам. Расстреливали в основном коммунистов и евреев. Тем не менее я с вами согласен: в сорок первом операция имела бы куда больший успех. Однако же Власов со своей Русской освободительной армией тоже появился у нас не в июне сорок первого. И даже не весной сорок второго. А ведь он готовится к борьбе за освобождение народов России, независимо от того, чем закончится для Гитлера его русская кампания.

Конрад умолк, и стало ясно, что его красноречие иссякло. Немецкий агент ждал ответа.

– Когда вы хотите услышать мое окончательное мнение и мои условия? – спросил его князь.

– Утром. Завтра утром. Сейчас же вы отправляетесь к своим коммандос, советуетесь, совещаетесь и утром являетесь сюда. Само собой разумеется, что о моем присутствии здесь, именно в этом доме, никто из ваших людей знать не должен.

– Кроме барона фон Тирбаха, который, вызывая у меня дикую ревность, охраняет нас, разыгрывая при этом сцены свидания с Алиной.

– У меня, признаться, эти сцены вызывали бы такое же чувство мстительной зависти. Чудная женщина. Прирожденная разведчица. Наше с вами счастье, что они целуются не на наших глазах. Кстати, Фельдшер утверждает, что обязана вам своим спасением.

– Лишь в той степени, в какой вся моя группа обязана спасением ей и ее брату.

– Да-да, – засуетился Конрад, поднимаясь и одергивая цивильный пиджак так, словно это был офицерский френч. – Она говорила об этом. И вообще о вас она говорит непозволительно много. Должен признать, господин князь, должен признать. Честь имею.